Глава 23. До и после

      Чосо молчал. Я слышала только собственное тяжёлое дыхание и громкое биение сердца. Уже представлялось, как тело сливается с полом и стенами: становится таким же холодным.              — Рика? — раздался отчётливый, хриплый голос. Негромкий, но такой убийственный. На мгновение я представила, что Чосо здесь нет и никогда не было. Нигде. Даже в моей жизни. Даже на этом свете. Чтобы он никогда не увидел и не узнал этого стыда. — Можно рассказать тебе историю?              Я шмыгнула носом. Руки всё ещё были связаны. С трудом подтянув платье на грудь сильнее, чтобы спрятать как можно больше голой кожи, я повернулась, села спиной к стене. Глянула робко на Чосо и тут же опустила взгляд. Молчанием дала ему согласие.              — Я никому никогда не рассказывал об этом. Вообще никому, даже матери, — Чосо шумно вздохнул. Каждое слово давалось ему тяжело, он вытягивал их тугими канатами из собственных мыслей. Я согнула руки, поджала их к себе, притянула поближе колени. — В пятнадцать лет я часто ругался с родителями. И как-то раз в один из вечеров я набрался дерзости и убежал из дома, несмотря на строгость и жестокость отца, — Чосо сглотнул, опустил голову. Он старался не смотреть на меня, хотя я всё равно ловила на себе его взгляды. — Вечер. Темно. Никого нет вокруг. Ко мне подходит мужчина, говорит, что я должен сесть в его машину, иначе он меня убьёт на месте. Мы поехали за город. Меня заперли на каком-то пустом складе. Из мебели помню только железный стол. Помещение чем-то напоминало эту комнату, только больше. С помощью меня они хотели проучить моего отца. Они называли меня девчонкой, потому что был по-женски красив. Как все тогда считали.              Чосо замолчал снова. Он не мог подобрать слова, чтобы продолжить. Но начало монолога положено, и он не хотел прекращать его.       — В тот день и умер мой смех, думаю, — Чосо горько ухмыльнулся. — На словах вспоминать тяжелее, чем в голове. Мысли путаются… В общем, меня начали мучить. Сначала сунули пистолет в рот и выстрелили. Как тебе в висок — холостым. Я даже вспомнил этот момент, когда Сукуна нажал на спусковой крючок. Я слышал столько выстрелов за всю свою жизнь, но именно этот вернул меня на тот склад. — Чосо с дрожью выдохнул и, задрав голову, прислонился макушкой к трубе. — Они били меня, но… Не самое это страшное, наверное. Меня повалили на стол лицом. А что я, напуганный мальчишка, мог сделать против двух здоровых мужиков с пистолетами? Меня били головой о стол, о пол. С меня стянули штаны. До сих пор стыдно, что я сопротивлялся так слабо. А мог и больше. Но имело бы это смысл тогда? Они насиловали меня и даже не постеснялись кончить в меня же. По очереди. Под конец я уже плохо соображал. Помню, как живот резать начало и как башка трещала. Я всё помню, будто это было вчера. А ведь прошло около тринадцати лет. Когда меня нашли, я молчал. Я даже ничего не рассказал семейному врачу. Только разревелся, как скотина последняя, на её плече. А она меня и так поняла без слов. Назначила лечение, купила все лекарства сама, чтобы отец не увидел чеки.       Я делала глубокие вдохи и выдохи от каждого слова Чосо. Зачем-то ярко представила беззащитного пятнадцатилетнего мальчика, над которым так жестоко поиздевалась жизнь. По щекам прокатились слёзы.       Я с трудом поднялась на онемевшие, холодные ноги, зашагала к Чосо, опустив голову. Осторожно из-за дрожащего от слабости тела села рядом, положила голову на его плечо, уткнулась в него лицом.              — Прости меня, — прошептал он, целуя голову, задерживаясь губами на спутавшихся волосах. — Прости. Я заигрался. Думал, что смогу сам пойти против Фушигуро и его людей. Я мог бы, но не думал, что ты… Не думал, что я буду так сильно тобой дорожить. Мне было не жалко тебя сначала, думал, что тебя убьют — и дело с концом.              — А мне жить и не хочется, — прошептала я, прикрыв глаза. Тепло от плеча меня успокоило лишь на жалкую долю. — Хочу умереть. Прямо сейчас хочу.       — Я понимаю, понимаю, — отчаянно и тихо сказал Чосо. — Потом станет легче, обещаю.              — Когда потом? Тоджи убьёт нас. Тебя… Я не вынесу. Я хочу домой. Хочу к родителям. Хочу к сестре.              — Солнце… Ты моё солнце. Когда мы выберемся отсюда, я подарю тебе целое поле жёлтых цветов, только выдержи это. Хорошо?              — Мне непривычно слышать от тебя такие слова.       — Я умею. Просто не хотел тебе этого показывать. Поднимешь голову?              Я с трудом оторвалась от плеча Чосо. Он подался ко мне, осторожно поцеловал в холодные губы. Внезапно в груди словно на секунду расцвели те самые жёлтые цветы. Стало легко дышать. Жаль, что продлилось это недолго. Чосо поцеловал меня осторожно в уголок губ, в щёку, в нос…              — Даже если я умру, мои люди знают о тебе. Тебя обязательно спасут. Тоджи не убьёт тебя.       — Не говори так, — я покачала головой из стороны в сторону, снова начиная плакать. Я возненавидела себя за постоянные слёзы, которые уже стали привычным для меня состоянием. — Мы выберемся вместе. Я тебя тут не оставлю.              — Что ты можешь сделать? Не глупи. Только не сейчас. Никаких больше геройств. Не ради себя и меня, так ради семьи.              — Тебя убьют? Ты уверен?              — Я не хочу отвечать.              — Пожалуйста, — я снова уткнулась в его плечо.              — Вероятность… большая.              Я зажмурила глаза, часто-часто задышала. В груди что-то сжалось, затошнило, голова закружилась. Я представила, как Чосо убивают. И паника накатила на меня, словно это случилось наяву только что.              — Не думай об этом. Мы начали по моей вине. И я заплатил слишком огромную цену. Но если мы выберемся вместе, я убью Тоджи и Сукуну. А если меня убьют раньше, то прошу тебя, расскажи обо всём Хагараси. Они отомстят вместо меня.              — Хватит говорить про свою смерть. Слышать это больше не могу, — от слёз я почти пищала, словно мышь.              Я оторвалась от его плеча, проморгалась, посмотрела за трубу. Стала молча, со связанными запястьями, развязывать тугие узлы. Кисти Чосо похолодели и отекли от натяжения верёвки. Слабые пальцы тряслись, я пыталась подчинить их полностью себе.              У меня получилось ослабить первый узел. Дальше стало проще. Ноготь сломался, он кровил, поэтому я больше не могла цеплять узлы указательным пальцем левой руки. Пришлось приноровиться работать без него. Кожу жгло от напряжения.              Верёвки упали по трубе. Чосо освободил руки и резко, словно нападая на меня и накрывая, крепко обнял. Его руки были крыльями, которые укрыли меня от внешнего мира. Чосо трясло, он глубоко вдыхал и выдыхал через рот, контролируя дыхание.              Он медленно отстранился от меня, ловко развязал ленту из его же пиджака. Стал судорожно поправлять лямки моего белья, платье.              — Прости меня, — снова прошептал он и осторожно обнял. — Прошу, не бойся рассказать моим людям, что с тобой случилось. Расскажи всё.              — Я говорила уже, что не уйду без тебя, Чосо! — чуть не крикнула я и уткнулась в его грудь.              Чосо встал, освобождаясь от моих объятий. Приблизился к двери, провёл по ней руками в поисках хоть какого-то механизма.              — Тут нет замочной скважины, — сказал Чосо. — Дверь, наверное, закрывается снаружи. Есть, конечно, вентиляционная шахта, но ты можешь попасться. Поэтому… — Чосо прекратил оглядываться. — Поэтому мы дождёмся, когда Фушигуро выведет тебя отсюда, когда он отправит тебя на продажу. Мои люди тебя спасут: перехватят на полпути.       — А с тобой что?..              — Не знаю. Будем надеяться, что убьют не сразу, — Чосо ухмыльнулся.              — Прекрати! — я подошла к нему и ослабевшими руками, сжав их в кулаки, ударила по плечам. Толкнула, ударила снова. Чосо обнял меня, успокаивая. — Я не позволю! Не дам им тебя убить!              — Рика, послушай, — Чосо говорил со слабой улыбкой — я слышала её в его голосе. — Это не игра. Не твоя личная жизнь. Не работа. Не университет. Я не хочу этого говорить, но ты не имеешь никакого веса во всём этом. Почему я, по-твоему, так быстро отпустил тебя, нарушив собственное правило в один месяц? Потому что понимал, что тебя это всё сломает. Ты не жила такой жизнью и не должна жить. Тут нет места переговорам, дипломатии, дружбе в песочнице. Это деньги, стратегии и смерть. А обычная девушка, как ты, не сможет ничего изменить.              — Но я ведь могу попробовать, я…              — Ты начала пробовать ещё тогда, когда пришла ко мне, чтобы я простил долг твоей сестры. Ты пыталась, когда спокойно отдыхала в моём клубе со мной, забыв, кто мы такие. Ты пыталась идеально выполнять всё, что я пожелаю, и не сбежала. Ты пыталась найти сестру в притонах Чёрного лотоса, передать Мегуми опасные документы. Но ты же видишь, к чему всё это приводит? К тому, что только в сказке такие милые девушки, как ты, добиваются мира и дружбы с помощью слов. Здесь тебя никто не будет слушать. Никто. А таких милых, как ты, тут привыкли топить, как ненужных котят.              — Неужели я совсем ничего не могу сделать?              — Я тебе и говорю, что единственное, что ты можешь сделать, — это рассказать обо всём Хагараси. А он уже доложит обо всём остальным. Это и будет твоя личная миссия. Да? — Чосо улыбнулся мне, убирая волосы с лица. Я кивнула. — Оставаться в стране будет нельзя. Попроси отправить тебя к Мегуми. Я не знаю, где он. Его спрятали с сестрой далеко за океанами.              — А моя семья?..              — Не знаю. По ситуации. Сомневаюсь, что и их переправят. Слишком много людей — опасно.              Я опустила голову. Не стала комментировать слова Чосо. Мне нужно хотя бы спасти семью. Хотелось бы спасти всех, даже Чосо, но мне было больно признать, что я не могу ничего сделать.              — Тоджи убьёт сына, если он вернётся. Поэтому никогда не возвращайтесь в Японию.       — Я больше не хочу разговаривать об этом, так устала, — шепнула я совсем тихо. Чосо сел около стены, спрятал за спину нижнее бельё, которое кинул ему Сукуна. Наверное, чтобы я его больше не видела. И позвал к себе на ноги.              — Замёрзла?              Я кивнула. Чосо снял с себя порезанный пиджак и, когда я села на его ноги, укрыл мои плечи.              Мы не знали, сколько прошло времени. Три часа? Вся ночь? Наступил ли день? Даже циркадные ритмы сбились. Я смогла посидеть на ногах у Чосо в полудрёме, пока он не начал шевелить ногами. Я разлепила глаза.       — Что такое? — спросила я, подняв голову и глянув в его глаза.              — Ноги затекли, — он неловко ухмыльнулся, продолжая легонько ёрзать голенью. Я тут же поднялась, и Чосо стал поднимать и отпускать бедро, чтобы размять. — Дай мне пару минут, и садись обратно. У тебя ступни совсем голые…              Чосо снял свои туфли.              — Нет, ты чего?! Я не надену твою обувь.              — Надевай! Хочешь, чтобы у тебя отвалились ноги? Или заработать цистит?              Я вздохнула, неуверенно посмотрела на пару лакированных, испачканных туфель. Чосо поставил их передо мной, встал размяться. Я сунула ступни в его обувь. Она была слишком огромной для меня — на размеров шесть больше.              — Прям как в моих тапочках после душа, — Чосо улыбнулся. И я смогла показать вымученную, но искреннюю улыбку.              — Скоро совсем тебя раздену.              — И трусы свои отдам, если понадобится.              Я опустила голову, вспомнив стыдный момент, когда Сукуна кинул моё бельё на ноги Чосо. Я неуверенно кинула взгляд на кружевные трусы, которые валялись около трубы. Странно, но я больше не хотела их видеть. От взгляда на них каждый раз в голове всплывали картинки с Сукуной. И боль снова ползла личинками по коже.              Чосо увидел, куда я смотрю, и встал передо мной, чтобы загородить обзор.              — Помнишь, когда я перепил в ресторане и размахался пистолетом? — Чосо неловко ухмыльнулся. Он крутил пуговицы на пиджаке, висящем на моих плечах. — У меня тоже есть триггер. Я почти до детской истерики ненавижу слово «расслабься». Даже когда сам его произношу, тошнить начинает.              — Я скоро так весь паззл твоей жизни соберу.              — Не надо. Тебе же хуже будет.              — Считаешь себя плохим парнем, которого я не смогу вынести, потому что я простая хрупкая девочка?              — Нет, конечно. Просто… не хочу тебе это снова повторять, но меня могут убить в любой момент, и тебе будет все эти «кусочки паззлов» больно вспоминать. Только из-за этого.              Я молчала, глядя на пол, на то место, где лежала прижатой Сукуной. Смотрела на трубу поверх плеча Чосо, вспоминая, как он был привязан и кричал.              — Ты не сделала ничего, за что я тебя мог бы ненавидеть. Тебя не за что прощать, — начал говорить Чосо, обнимая мои ладони своими. — Не вини себя, потому что ты ни в чём не виновата. Ладно?              — Но ты будешь винить себя? Да?              — А кто, как не я, виноват в том, что происходит? Моя глупость и беспечность. То есть глупый и беспечный я.              — Ты боишься? — спросила я, глянув на дверь.              — За себя нет.              — Просто… я теперь каждую минуту жду, когда дверь откроется. И когда это случится, мне кажется, всё закончится. То есть всё хорошее… Да и вообще всё.              Мы вернулись к такому положению, в котором просидели достаточно долго: он с вытянутыми ногами и я на них, только в его туфлях.              Чосо обнимал меня одной рукой, а второй крутил запонку на пиджаке.              — Курить хочу, — нарушил он тишину. — А сигареты выпали где-то по дороге.              — А я есть и пить хочу, — я вздохнула, поудобней устроившись на груди Чосо. Закрыла глаза, пытаясь ещё подремать.              — Я не хотел тебе в любви признаваться. И мне жаль, что ты узнала об этом именно сегодня. Прости меня.              — Хватит извиняться. Я рада, что вообще это узнала.              Мы пытались заполнить тянущееся тугой резиной время пустыми разговорами, больше не возвращаясь к темам насилия и любви, хотя странно ставить эти два слова в один ряд. Почти за пять месяцев я слишком привыкла к проявлению этих слов. Их не говорят, их показывают.              В любой другой ситуации нежность Чосо показалась бы мне дикостью, как для уличного кота поглаживания по голове и ласковый голос. Это непривычно было ощущать и сейчас, в тесной комнате, но мне этого не хватало. Счастье не наступило, зато стало спокойней на душе.       — А помнишь, ты мне на китайском что-то сказал? — спросила я, подняв голову назад, чтобы посмотреть на перевёрнутое сосредоточенное лицо. — Может, сейчас расскажешь?              — Я что-то говорил? — спросил он с лукавой улыбкой. Я нахмурилась, не оценив его доброе саркастично издевательство. — Ладно. Кажется, говорил что-то про «Я хочу тебя увидеть».              — Мило. И приятно, — я расслабила голову, постучала туфлями одну об другую. Каждый раз, когда я шевелилась, меня мучила боль в малом тазу и на внутренней стороне бёдер. И каждый раз эта боль возвращала меня в недалёкое прошлое.              — Прошло явно больше четырёх часов. Операция должна быть уже начата. Я ведь не шутил, когда говорил Тоджи об этом.              — Как ты вообще тут оказался так быстро?              — Ну… — Чосо ухмыльнулся, неловко провёл по чуть засалившимся волосам. — Сглупил впервые, возможно. Вернулся в подростковое время и вспылил на эмоциях. Ко мне подошёл какой-то подставной журналист и передал анонимное распечатанное письмо. В нём говорилось, что тебя схватили. Сначала не поверил, думал, что это опять твоя паранойя, возможно. Потом мне позвонили с одноразового номера по видеосвязи и показали тебя связанную и без сознания. Решил сразу согласиться на переговоры, но перед этим успел дать знак Хагараси, что дело плохо. Он понял, что за мной нужно следить. Вряд ли «журналист» понял мой знак. А его мы придумали ещё тогда, когда отец был жив. Он меня и научил. Таких сигналов у нас несколько на разные случаи жизни. Так проще, чем пытаться передать сообщение словами.              — Умно. Но не стоило так срываться. Можно было послать кого-то другого.              — Я же не просто так пришёл один. Мне угрожали. Фушигуро сказал, что на тебя уже нашёлся покупатель. Точнее, он нашёл его сам. Показал твои фотографии, и ты кому-то понравилась. Не знаю, правда это или нет, но рисковать не стал.              Я молчала, представляя, как меня продают какому-то мужчине, совершенно мне незнакомому. Явно иностранцу, потому что продать человека в Японии практически невозможно. Даже вывезти меня было бы тяжело, если бы не связи якудза во всех сферах.              — У тебя смех красивый всё-таки, — прошептала я, подняв голову, чтобы посмотреть на Чосо. Захотелось перевести тему на что-то приятное. — Я скучаю по нему.              — Я давно искренне не сме…              Металлический грохот открывающейся двери оглушил нас. Я подскочила, Чосо встал следом. На входе показался Сукуна. Оцепенев, уставилась на него. Внутри смешались гнев и страх, превратившись в марсианскую бурю. Руки неконтролируемо тряслись, даже зубы стиснулись до головокружения.              За Сукуной показался Тоджи.              Чосо встал передо мной, закрывая обзор спиной. Я обняла себя за плечи, прижавшись к нему, стоящему так смело и устойчиво.              — Рика, пошли со мной, — негромко, разрезая тупым ножом тишину, сказал Сукуна. Я чувствовала душой его мерзкую улыбку.              — Я никуда не пойду… — прошептала я Чосо, отрицательно покачав головой. С щеки тут же скатилась крупная слеза, пока я смотрела неотрывно в одну точку — на царапины в полу.              Раздались быстрые шаги. Они грохотали всё громче и громче из-за тяжёлых, жёстких подошв.              — Я сказал, пошли! — крикнул Сукуна. Я вздрогнула, он схватил меня за руку и дёрнул к себе. Ноги спутались, тело врезалось в его фигуру. И я тут же отпрянула.              — Чосо! — в панике крикнула я, хватая его за рубашку. Он взял мою руку, сжал слишком сильно, но я тут же забыла об этой боли, когда меня дёрнули. — Нет, пожалуйста, нет! — закричала я в истерике, чувствуя, как кожа натягивается под хваткой Чосо, как из пальцев ускользает тёплая ткань его одежды.              Тоджи зарядил пистолет — я вздрогнула от этого громкого звука.              — Нет-нет-нет! — закричала я, сдирая горло. Вышло и сипло, и хрипло одновременно.              — Ещё раз рот откроешь — я всажу тебе пулю в лоб, — сказал негромко Тоджи.              Рубашка выскользнула из руки, Сукуна отдёрнул меня к выходу. Я вырывалась, била его по предплечью, по плечу, груди. Пыталась даже пару раз пнуть, но чуть не упала сама. Туфли Чосо уже слетели с ног, поэтому я цеплялась голыми пятками за холодный пол, и у меня ничего не получалось. Сукуна был в сотни крат сильнее.              — Твои люди ликвидированы — это конец, — сказал Тоджи, сжав пистолет. — Какие будут твои последние слова, Камо?              — Даже после своей смерти я тебя переиграю. Ты сдохнешь не намного позже меня, — с тяжёлым дыханием произнёс Чосо.              — Нет, пожалуйста… — мышью пропищала я — кричать не было сил. Тело начало обмякать. Рёмен тащил меня уже слабее, словно они хотели, чтобы я увидела их правосудие — так Сукуна это называл несколько часов назад.              Фушигуро наставил на Чосо пистолет. Я снова стала вырываться, глотая с завыванием воздух. Время замедлилось.       Выстрел.              Я истошно закричала, заглушая вскрик Чосо. Я увидела только, как он упал, хватаясь за плечо.              — Чосо! — дрожащим голосом крикнула я и зарыдала, пока Сукуна уже оттаскивал меня от двери по коридору. Раздался ещё один выстрел. — Нет! Нет! Нет!              С плеч начал слетать пиджак Чосо. Сукуна дёрнул его, чтобы отбросить.              — Отдай! Оставь! — закричала я, мёртвой хваткой цепляясь в ткань. — Хотя бы его оставь, тварь!              Это была единственная маленькая битва, которую я выиграла.              Сердце разрывалось на части. Каждый вдох ломал изнутри рёбра, и их жгло, как от напалма огня. Тело бесконтрольно тряслось, напрягалось. Я уже не слышала саму себя, пока рыдала в истерике и кричала в пустом коридоре, пока от стен отлетало моё эхо.              — Зачем… зачем… — прошептала я надрывным голосом из-за застывших мышц, из-за чего уже разболелись даже сухожилия. — Зачем!..              — Заткнись! — гаркнул на меня Сукуна, встряхнув за руку, как тряпичную куклу. — Заткнись, — процедил он уже сквозь зубы, хватая второй рукой мои щёки и сжимая их с силой, словно хотел раздавить от ярости. В его глазах полыхало ядовитое пламя. И мне захотелось вырвать из голыми руками.              В одно мгновение слёзы высохли. Глубоко дыша, словно пыталась наглотаться воздуха перед погружением в воду, я смотрела Рёмену в глаза.              — Если ты не хочешь сдохнуть тут, как твой Камо, иди тихо и слушай, что я тебе говорю. Иначе всё-таки сдохнешь, но гораздо медленнее, чем он за две пули. Ясно?              Я опустила голову, расслабив тело. За долю секунды во мне сдалось всё: ушла надежда, мышцы прекратили напрягаться, разум согласился подчиняться кому угодно, только не мне. Даже желание бороться за семью ушло. Я отключилась, как будто робот, из которого выдернули целый пучок проводов.              — Вот и молодец, — Сукуна ослабил пальцы на моих щеках, погладил по голове и снова потянул по коридору.              Я один раз оглянулась, желая увидеть Чосо, но боялась увидеть Фушигуро с окровавленными руками, убирающий пистолет в кобуру.              — Кому меня продадут? — спросила я охрипшим, слабым голосом.              — Понятия не имею, — прыснул Сукуна. В его словах сквозило пренебрежение. Будто после того, как он «получил свой трофей», он стал считать меня грязной и прокажённой. Запятнанной его жгучим, прожигающим в душе и рёбрах следом. — Надеюсь, далеко и навсегда.              — Можно позвонить родителям? — спросила я, хоть и понимала, что получу отказ. Попытаться стоило.              — Нет, конечно. Ты держишь меня за дурака? Ты пропала для них, всё. Полиция тебя будет искать, но благодаря связям господина Фушигуро ты просто будешь считаться без вести пропавшей. Тебя не смогут найти.              — Почему меня нельзя отпустить?.. Я ведь бесполезна.              — Потому что ты знаешь слишком много. Да и подлила масла в огонь. Нужно же тебя как-то наказать, — Сукуна слабо улыбнулся. — Сейчас поедем с тобой кое-куда. Предупреждаю сразу: не дёргаться, не орать, не пытаться вывалиться на дорогу через дверь. Двери закрыты, а для твоих оров уже придумано множество легенд для общественности. Если каким-то образом вызовешь к нам подозрения, твои родные пострадают быстрее, чем мы доедем до нужного места. Потому что не так далеко от работы твоих родителей гуляют некоторые наши птички. Тебе ясно?              Я покивала, когда Сукуна посмотрел на меня. Двигаться, орать и выламывать дверь и не хотелось. Потому что я даже волочила своё тело — мешок с костями, мясом и кровью — по полу с трудом. И с каждым шагом из меня вытекали силы. Так хотелось упасть на колени, затем на бок, свернуться эмбрионом и застыть, окаменеть, умереть.              — Если я и дальше буду ходить с голыми ногами, я могу серьёзно заболеть. Моя ценность от этого, наверное, снизится…              — Не ценность, а цена. И да. Надо тебе вернуть туфли.       — Я думала, они потерялись, — говорила я по инерции мёртвым голосом, глядя перед собой, не замечая ничего вокруг. Стены то сужались, то расширялись, стены и потолок вертелись каруселью из-за раскалывающейся головы.              — Ещё бы потеряли такую улику, ага.              — Ну да. Улику…              На улице во дворе, закрытом огромным металлическим забором с колючей проволокой, меня посадили в машину. Я даже не успела подышать свежим воздухом. Сукуна запер меня внутри и ушёл на какое-то время.              Я поёжилась, хотя в салоне было тепло.              Руками сжала пиджак на плечах. Порванный, грязный, но пропитанный уже устойчивым запахом любимого аромата Чосо. Слегка сладковатый, сдержанный запах. Желудок сжался до невыносимой тянущей боли. Я стянула пиджак, обняла его и уткнулась лицом в чёрную ткань. Снова вдохнула запах, но уже с дрожью, с безудержными слезами.       — Я не верю… Пожалуйста… — прошептала я глухо в пиджак, до побеления пальцев сжимая его.              Дверь резко распахнулась. Сукуна кинул на сидение рядом со мной туфли и сел за руль. Заблокировал все двери, чтобы я даже не пробовала сбежать, и завёл машину. Было почти утро. Рассвет тёплыми лучами упал на ноги, на пиджак.              — Он мёртв? — спросила я, стараясь притупить слёзы.              — Да.              Я вжалась в угол между дверью и сидением, продолжая обнимать одежду. Смотрела в окно, пока Сукуна выруливал на пустую дорогу. Смотрела и молилась богу, в которого не верила. Молилась без надежды. Молилась о надежде. Представляла целое поле жёлтых цветов и Чосо среди них. И ждала своей участи.