ГЛАВА 2| Вспоминая нас

A die — С этого дня (лат.)

Скромная квартирка на четвёртом этаже залита сливочными лучами приближающегося заката. Сентябрьское солнце лениво покидает персиковые стены, запечатлеваясь пёстрыми линиями на лице Леи. Подруга расслабленно лежит поверх невысокой кровати с голубым постельным бельём. На женской пижаме разбросаны крупные горошины, тонущие в кофейном цвете ткани. Девичьи волосы напоминают чёрные язычки шелковых лент, хаотично раскидавшихся на подушке. Мне нравится приходить сюда и заваливаться на розовый мешок, наполненный шуршащими пластиковыми шариками (себе бы я такой не купила – полная пошлятина, пусть и удобная). Я люблю наблюдать, как подруга хмурится над очередной статьёй или же проводит выходной в постели, как сегодня. И я всегда двигаю кресло-мешок ближе к ней, как сегодня. Я сама не понимаю, почему не дёргается глаз от вечного беспорядка в этой квартире. Наверное, Лея для меня настолько драгоценна, что прощаю ей и смятые простыни, и заваленный письменный стол, и мутные разводы на зеркале. Мы обе стали друг для друга спасательным кругом, круглосуточной поддержкой и крепкой опорой. Эта шустрая девушка – мой маяк надежды, пока горит она, горю и я. Если Лея держится двенадцать лет, то и я держусь. – Тебе срочно нужно найти… – лениво тянет подруга, пока листает ленту в соцсетях. – Нет, не продолжай даже, – я силком впихиваю последний кусочек круассана в рот подруги. – Ну что не так? – мычит она, недоумевающе играясь бровями, но всё же проглатывает выпечку. – Мне нормально, – в ответ получаю пинок по голени босой ступнёй. – не нуждаюсь в мальчиках на одну ночь. – Придётся брать ситуация в свои руки, – Лея соскакивает с незаправленной кровати и встаёт прямо перед лицом. – Подъём, чучело, пора превращать тыкву в карету, – она упрямо тянет меня с пола, с жадной нежностью вцепившись в запястья. – Ты сказки перепутала, глупая, – я стойко сопротивляюсь, напрягая мышцы. – Что задумала? – тело подруги не уступает – продолжает десбалансировать мою сидячую позу. – Подымай жопу – не пушинка, – жалобно простонала подруга. – Мне прислали приглашение на закрытую тусовку. Будут все звёздочки в мире блогерства. – Звёздочки? И каким боком ты там? – усмехнулась я, повиснув на руках Леи. Знаю, она не обидится на моё высказывание, потому что сама прекрасно понимает, каким успешным журналистом является. – Блин, Хана, я не качель. – Отпусти тогда, – передразниваю, повторяя тон девушки. – Нет уж, ты встанешь и начнёшь приводить себя в порядок. Месяц прошёл с вашей ссоры, сколько можно у меня дома прятаться? – девушка резко дёрнула меня за руки, отчего я едва ли успела распрямить ноги и найти опору. – На Чимине свет клином сошёлся, или что? Да, ещё как сошёлся. Все мои мечты, плоды самых потайных и эгоистичных желаний нашли начало в Пак Чимине – умном, харизматичном, открытом и таком жизнерадостном. Ещё-не-бывший муж всегда говорил: «Мы с тобой, словно с разных планет». Сейчас уже понимаю, что конкретно он имел в виду, ведь я полная противоположность беззаботной небрежности Чима. Мы встретились в день, когда в моей зачётке появилась последняя роспись преподавателя за четвёртый семестр. Вымученное «отлично» по Нормальной Анатомии выжало из опустевших глаз слёзы, стоило выйти за пределы университета. Я была подавлена и почти сломлена – обычное состояние студента медицинского. Казалось, что только одной мне так тяжело, будто только И Хана смогла вкусить истинную цену престижному статусу врач. Наверное, у каждого есть местечко, куда он приходит прятаться от всего внешнего мира. Покосившаяся лавочка на отшибе студенческого городка – моя зона х, где не стыдно было профырчать себе под нос страдальческие монологи, иногда и залить горькими слезами траву или снежные бугры – зависело от времени года. Чимин вторгнулся в незамысловатую жизнь с очаровательной ухмылкой на пухлых губах, с пудровым шлейфом голубого Camel* и прожигающим насквозь взглядом. Пак встрял между привычного пейзажа, как потерянная жемчужина среди пластиковых безделушек – настолько неестественно молодой человек отражался в моих глазах. В моём мире, состоящем из больного перфекционизма и непрекращающихся стремлений, мужская рубашка, заправленная одним углом в помятые хлопковые брюки – абсурд. В его светлых волосах гулял весенний ветер, лаская блестящие пряди тёплыми потоками воздуха. Бежевая ткань рубашки медленно отлынивала от загорелой кожи, обнажая изящную ключицу. Под июньским солнцем Чимин почти что сиял, а его силуэт вспыхивал сверкающими искорками по контуру крепких плеч. У меня сводило скулы от выбившегося шнурка на мужских кроссовках – хотелось закрыть глаза и выпалить неосторожные просьбы заправить его внутрь. Даже если бы сделала это, Чимин просто посмеялся бы. Он всегда так реагировал на мои заморочки. Возможно, от этого в реальности теперь легче не фокусировать внимание на неполадках системы. Пак без просьбы уселся рядом и скинул рюкзак на траву, покрытую остатками весеннего пуха. Молодой человек поднял голову к ясному небу и выдал что-то вроде: «Вообще-то, это моё место, но почему-то уже второй год делю его с тобой». Нет, я точно помню – так он сказал. Дословно. И как нахмурилась на него тоже помню. На самом деле, я всё помню, всё, что связано с ним – настолько неестественно Чимин отражался в моих глазах: «недосягаемое – не трогай, лишь запоминай». В первую же встречу ещё-не-бывший муж успел рассказать о себе столько информации, что можно было бы собрать досье. А я слушала, прячась взглядом в носы недавно натёртых туфель. Теребила край лёгкого платья василькового цвета, вглядывалась в очертания простенького браслета на запястье, считала кончиком языка зубы – что угодно, лишь бы не смотреть на незваного гостя. Я боялась, что он поймёт, угадает, как-то вычислит и скажет: «Ты же меня знаешь, да?», а я – да. Кто в стенах универа не слышал знаменитое имя, тем более кто же втайне не хотел стать ему ближе. «Ну а ты? На каком курсе?» – простой вопрос, заставивший меня развернуться к острому профилю вполоборота, и уставиться на молодого человека в немом негодовании. Всего пару минут назад мы оба сидели в душном кабинете профессора и страдали над экзаменационными билетами, а он даже ухом не повёл, что та девушка, помогающая с вопросом – я. Хотя это даже к лучшему, ведь на втором этапе экзамена от резкого запаха формалина у меня потекли слёзы, ну, следом и тушь (ещё больше очерняя круги под глазами). Я не приписывала себе звание первой красавицы из-за омерзительного шрама на левой щеке. Этот продолговатый рубец каждый день портил мне жизнь, стоило лишь мельком посмотреть в зеркало. След, оставленный слетевшей с катушек матерью – моё бремя, что напоминает о ней всякий раз. Семь сантиметров самого настоящего кошмара и безобразия. – Да не куксись так, – смеялся он, слегка откидываясь назад. – ты же И Хана? Видел тебя у Юнги в инсте, – молодой человек запускал пальцы в волосы и вёл ладонью к затылку. – красивая фотка. – Какая фотка? – я глупо пялилась на переливы в чужих радужках. – Ну та, из библиотеки, – Чимин устремлял взгляд на меня, как на красную точку мишени. Не знала, что Юнги ведёт аккаунт, как и то, что оказалась среди небольшой россыпи фотокарточек. Профиль Мина веял скукой и душевной простотой: где-то запечатлён закат, кажется, из окна учебной аудитории, прозрачный стаканчик с крепким кофе на фоне стопки конспектов, красочная бабочка на бледной ладони, босые ступни в плену белоснежного песка, холмистые очертания гор. Среди всего самого обычного затерялась и я, где-то между фотографией густого тумана ранним утром и хаосом спутанных наушников на рабочем столе. Если присмотреться тщательнее, то станет очевидно: спящая макушка на учебнике по гистологии – не более чем случайность, потому что занимает одну треть кадра, если не четверть. Большая часть фотографии хранит в себе умиротворение студенческой библиотеки в поздние часы: высокие ряды книжных шкафов, полупустые столы с выключенными лампами, редкие спины других учеников. Вероятно, я попала в кадр не по воле Юнги. В тот зимний вечер-ночь мы оба готовились к зачёту в молчаливом понимании и обоюдном согласии, что не будем дёргать друг друга до рассвета. У нас всегда так было – без слов и со стопроцентным попаданием в цель – лёгкий симбиоз, навеянный каплей социофобии. Даже спустя много лет Юнги так и не удалил то фото из своего профиля. Сама я не веду соцсети, лишь иногда подсматриваю что-то у Леи. И я никогда не спрашивала у Эксперта Мина (и у однокурсника Юнги тоже не спрашивала) почему мой затылок попал к нему в ленту. Хотя интерес до сих пор присутствует, но как-то странно узнавать о том, что случилось на втором курсе университета. – Не видела? – мужская бровь изгибалась в удивлении. – Нет, – качала головой я. – Странные вы друзья, – вновь смеялся Чимин. – Мы не друзья, – почему-то отмахивалась я, будто от непристойной сплетни. – мы однокурсники. Тогда мне казалось, что Юнги не хочет называть наше взаимодействие дружбой (он вообще ничего не хотел, кроме знаний и любимого кимпаба на ужин после полуночи). Сейчас, конечно, тоже не стала бы называть нас друзьями, но имелось в нас что-то крепкое и стабильное, неподходящее под стандартное понимание «дружба». – С тобой я тоже учусь, вообще-то, – Пак всегда любил добавлять ироничную ухмылку. – но в библиотеку ходишь не со мной. – Ты туда хоть раз заходил? – с невидимым упрёком спрашивала. – Один раз, – он смотрел прямо в глаза, прикусывая щёку. – забрёл как-то случайно. Тогда-ещё-будущий муж небрежно относился к учебной подготовке, но благодаря прыткому уму, выходил с высокими баллами в зачётке после каждого экзамена. Я винила во всём гены родителей из династии врачей. Отец Чимина до сих пор один из ведущих хирургов в городе, а мама восхваляемый гинеколог. Пак Наён так радовалась, когда узнала, что я выбрала поступать в ординатуру на её специальность. Женщина с нашей первой встречи стала для меня примером для подражания: изящная, невесомая, как солнечный луч на кончике пальца, мягкая, чуткая, но волевая. С родителями Чимина у нас сложились прекрасные тёплые отношения. Они заполнили во мне необходимость в том самом родительском доме, где всегда пахнет вкусным ужином и веет спокойствием, где умиротворённо хорошо и тихо. Так что, да, на Пак Чимине свет сошёлся, как прожектор, обжигающий сетчатку глаза. В ещё-не-бывшем муже было всё, о чём я могла мечтать. Мужчина позволял мне любую слабость: будь то коллекция дорогущих виниловых пластинок, смартфон последней модели, кашемировый шарф цвета какао, или же попросту длительный сон в наш совместный выходной. С ним я могла себе позволить быть глупой девчонкой, незнающей как настроить роутер. Чимин стал опорой и самой крепкой спиной, за которой надёжно, с которой спокойно. Любовь в его глазах вызывала внутри меня юношеское смущение даже после тридцати. И я мечтала о Паке до вечера воскресенья. Бокал безалкогольного красного вина под треск камина закончился лязганьем стекла того же бокала о чёрную плитку в гостиной. Вернее сказать, начался, ведь продолжился закат лающим криком и его мёртвой хваткой на моих руках, что спешно закидывали вещи из шкафа. Я не жалею о побеге из дома, как и о куче неаккуратных фраз в его адрес. Лишь одна маленькая деталь вызывает муку совести – Мин Юнги стал невольным свидетелем моего выхода за собственный предел. Эксперт вылазил из машины, когда я выскочила из дома с тяжеленной кочергой, предназначенной для дров в камине, и выместила всю свою боль и обиду на любимом Мерседесе Чимина. Присутствие третьего лишнего я осознала, когда лобовое стекло превратилось в мозаику мелких осколков с белой крошкой между ними (красивая получилась паутина). – Земля вызывает Хану, приём, – Лея щёлкает пальцами перед моим лицом. – Тут есть кто-нибудь? – Если опять напьёшься – сделаю вид, что не знаю кто ты, – я смахиваю воздушные остатки круассана с верхней губы подруги и делаю шаг назад. Мы обе дали друг другу обещание, поэтому пить алкоголь могли только вместе. Установленный лимит – два бокала, неважно чего, но цифра должна быть всегда только два. Пара бокалов шампанского на чьём-то дне рождении, две бутылки пива под рамён, две стопки текилы в баре через дорогу. Исключительно два мне и два ей – итого четыре. – Ставлю половину своей зарплаты – первой краснеть начну я от твоей кислой мины, – девушка задорно хохочет, крутясь на месте. Мне не хотелось тащиться на эту вечеринку, но и оставлять Лею без присмотра идея плохая. Дружба иногда включает в себя невидимую жертвенность собственными интересами во благо другого; притворяться, будто сопливая мелодрама – отличный выбор под острые крылышки. Но, если у друга ноет душа, неужели ты станешь настаивать на лёгкой комедии? Конечно же, нет, ведь тому необходимо выплакаться, спустить груз с плеч, ослабить силу воли и захлебнуться в чьей-то истории любви. И хороший друг понимает: «Сегодня я уступаю твоим эмоциям и желаниям, сейчас ты во главе нашей хрупкой планеты, и я здесь, я с тобой, а ты просто поплачь». – В чём пойдёшь? – лукаво спрашивает Лея, уже готовясь осуждать мой выбор. Я веду линию в воздухе от подбородка до бедёр, как бы молча объясняя, что брючный костюм чёрного цвета это конечный вариант. Подруга закатывает глаза с тихим вздохом и хватает меня за запястье. – Серая мышь, – измученно тянет она. – фу. В следующую секунду мы обе оказываемся в плену бетонной коробки, которую хозяйка квартиры величает гардеробной. По сути, это просто кладовка, переделанная под шкаф. Лея натура хаотичная, не понимающая зачем я складываю вещи в строгие стопки, а предметы выставляю по росту. Как и я не могу уложить в голове её страсть к беспорядку. Возможно, во всём виноват отец, который бил подругу по рукам, если находит крупинку пыли на самой верхней полке. – На, – девушка снимает вешалку с рейла и протягивает мне. – Станешь спорить – вытащу кожаную мини-юбку, – грозит она, не поворачивая головы. – Абьюзерша, – фыркаю я, но всё же забираю короткое шелковое платье чёрного цвета. – Ты постоянно носишь свои эти тряпки в минималистичном стиле, – Лея продолжает рыться во множестве вешалок. – а ведь страшный грех прятать такие ноги. – По-твоему, мне в юбочках в морг ходить? – Ах да, забыла, кроме работы же нельзя никуда ходить, – иронично тянет подруга. – ты такая зануда, Хана, аж тошно, – тихий вздох прерывает стук упавшей пустой вешалки. – Вот и знак от Вселенной – я права. – И опять это магическое мышление. – И опять этот осуждающий тон, – передразнивает Лея. Жертвенность и угодливость – часть моего внутреннего мира, поэтому вот уже час смирно сижу, пока Лея наносит мне макияж. Я подчиняюсь незамысловатым командам закрыть глаза, открыть глаза, повернуть голову, наклонить голову, причмокнуть губами, втянуть щёки. Подруге крайне редко удаётся уговорить меня на игру «Клиент-стилист» (не потому что получается плохой результат – напротив), потому она каждый раз тщательно продумывает образы. Лея – человек творческий и частенько перебарщивала с остротой стрелок или цветом помады, но я незаметно стирала красные губы или поправляла длину чёрной линии ватной палочкой. Девушка делала вид, будто не замечает изменений на моём лице и довольно кивала. Можно подумать, что я действительно серая мышь, но это злорадное искажение реальности. Мне нравится пользоваться косметикой (не в таком количестве, как привыкла Лея), делать укладки (преимущественно хвосты и пучки), подбирать одежду по утрам (не такую броскую, как хотел бы этот стилист). Просто мы с Леей расходимся во вкусе, когда дело касается внешнего вида. Я люблю выдержанную классику – что-то вроде брючных костюмов, водолазок, юбок чуть выше колена, прямых джинсов с завышенной талией. А вот подруга отдаёт предпочтение миниатюрным платьям, юбкам в школьном стиле, цветным рубашкам, массивным толстовкам, которые носит в качестве платья. – Что ты там хотела рассказать? – заинтересованно спрашивает подруга, пока распускает мои волосы из пучка. – про какое-то собрание. – А, да, – оживаю и отвожу взгляд от стены, увешанной фотографиями. – Мне дали ординатора, – с гордостью сообщаю я и запрокидываю голову назад, чтобы увидеть лицо девушки. Первое собрание в учебном году закончилось знакомством с Чон Чонгуком – мои первым ординатором. Мы проболтали с ним минут двадцать после окончания встречи. Молодой человек поведал об основных моментах из своей жизни. Можно сказать, кратко изложил всего себя в тезисах. Чонгук снимает квартиру вместе с другом, который учится в строительном университете. Братьев и сестёр у Чона нет, родители живут в Пусане и занимаются семейным бизнесом, держат маленький магазинчик бытовой техники. Молодой человек увлекается спортом и даже входит в университетскую сборную по баскетболу. Ординатор привлёк моё внимание своей смущённой сдержанностью. Он неловко улыбался на похвалу от ректора, а его голова то и дело пыталась вжаться поглубже в плечи. Я с трепетом наблюдала, как Чонгук внимательно слушал напутствие для абитуриентов. Его лицо загоралось так много раз, что даже сбилась со счёта. – Да ну? – радостно пищит Лея, встречая мои глаза. – Поздравляю, Хана! Красивый? Или красивая? – Красивый, – тихий смех срывается с розовых губ (видно она раскусила, что красный мне не по душе). – судя по его среднему баллу, он будет хорошим студентом. – А как не быть с таким-то наставником? – подруга пихает меня локтем в спину и подмигивает. – А Юнги что сказал? – Он и назначил. Сказал, что у других экспертов в этом полугодии не будет свободного времени таскаться с ординаторами. – я пожимаю плечами и возвращаю голову в прежнее положение. – Мог бы и поласковее, – цокает Лея, расчёсывая мне волосы. – вечно он, как эмоционально отсталый. – Это же Юнги, – смеюсь я. – Что ты от него хотела? Задушевного монолога? – Не верю, что можно быть такой ледышкой. Может, его били в детстве? – с ноткой досады брыкнула девушка. – Не говори ерунды! Господин Мин прекрасный отец. – А что тогда? Ты же сама говорила, что Юнги видел, как ты разбила машину, и всё равно такой говнюк, – короткий звук утюжка сообщил, что готов к работе. – А! – вскрикивает Лея и начинает трясти меня за плечи. – Может, это он так решил тебя завалить делами, чтобы ты ушла в работу и не думала о Чимине? Юнги знает о разводе? – Ты не в своём уме, – констатирую я и вздыхаю от бредовой идеи подруги. – Нет, не знает. – Ну, этот жук умный – сам уже наверняка догадался что к чему, – девушка берёт утюжок и захватывает крупную прядь волос. – Локоны или прямые? – Прямые. – Секси-гёрл значит, – томно мурчит Лея. – милашкой будешь в следующий раз. Крупные капли дождя разбиваются о заднее стекло тонированной машины. Кристальные ручейки бурно стекают по окну, словно горная река по мутному каменистому дну. Резвые линии кружат в угловатых формах, спотыкаясь об друг друга; они путаются, смешиваются в единую систему кривых водопадов. Свет, проезжающих мимо, фар впивается в водяные капли, превращая их в янтарные брызги на стекле. Я прикрываю глаза и припадаю затылком к прохладе сидения. Длинная серёжка качнулась на мочке и с беззвучным лязганьем обожгла кожу на шее. Мои пальцы медитативно поглаживают край платья, который застыл на неприличном уровне, отчего я чувствую себя неуютно. Благо, Лея согласилась на компромисс: платье плюс чёрный оверсайз пиджак, что оказался почти такой же длины.

Radio Company - Drowning

Подруга просит водителя прибавить градус кондиционера, заодно и громкость. Мужчина в тёмно-сером костюме кивает и выполняет каждую из просьб по очереди. Тёплые потоки моментально достают до правой щиколотки и смягчают прохладу металлической застёжки босоножек на высоком каблуке. Небоскрёбы проносятся мимо, оставляя за собой только смазанные очертания. Дождь покрывает ночную улицу естественной вуалью. Поэтому те, кто хотели сегодня спрятаться – разбежались по домашним неприступным (таким уж?) крепостям. Встречные машины слепят меня яркими огнями, поэтому я прикрываю глаза под знакомую до боли мелодию. – У тебя всё получится, – тихо слышится справа. – я так горжусь тобой, Хана. – Подлизываешься? – мямлю, не поднимая век. – Немного, – едва слышно усмехается подруга, продолжая клацать по экрану мобильного. – Я тоже тобой горжусь, – по зову сердца поворачиваю голову в сторону девушки и легко улыбаюсь, глядя на подсвеченный от дисплея профиль. Её алое платье выигрышно играется с бронзовыми отливами на коже. Мы обе понимаем за что бросаем спонтанные комплименты сейчас: за долгие и долгие годы сопротивления, за храбрость, силу, за новые горизонты, мечты и веру, что мы сильнее и упёртее. И это правда – я горжусь ей, как и Лея мной. Нас связало нечто большее, чем просто дружба (о чём знаем только мы двое). Вряд ли на свете существует тот, кем стану восхищаться больше. Чон Лея – девушка со сломанными крылья, которые она собственноручно вправляла каждый раз, когда кто-то наступал на них. Она – это стальная сила воли, игривый взгляд, броское чувство юмора и нежнейшая душа. Лее не повезло по жизни слишком много раз. Её отец был настоящим тираном – он мучил семью Чон до пятнадцатилетия Леи. Мужчина скончался от несчастного случая (пьяный свалился с лестницы). После него был придурок, нанявший девушку на подработку в круглосуточный магазинчик. Подруга сама не называет это изнасилованием, она истерично отсмеивается и выдаёт: «Этот мудак думал, что его кряхтения на мне – большое достижение. Он постоянно останавливался и спрашивал хорошо ли мне, представляешь?». – Ты хотела этого? – спрашивала я, когда впервые услышала эту историю. – Конечно же, нет, – брыкала она и замолкала. – Ты говорила об этом? – Если рыдать и умолять можно назвать «говорить», то да. Как бы ни старалась Лея скрыть свою травму – она часто витает в воздухе, когда в её поле появляется мужчина в возрасте. И от этого моё сердце замирает на долгие секунды. Поэтому подруга пользуется только доставкой на дом. В этой и есть причина, почему в круглосуточный хожу только я. – Приветик, а ты ко мне сегодня собиралась? – звонила она и спрашивала. – Как раз думала, – врала я. – О, тогда можешь прикупить кое-что? – Конечно. Внезапный короткий звонок означал несколько вещей: «мне плохо», «кажется, сегодня я не сдержусь», «я забыла заказать лапшу, а доставка сейчас по двойному тарифу». И каждый раз я меняла планы и шла прямиком в магазин, а потом в излюбленную квартиру на четвёртом этаже. Как и Лея многократно жертвовала назначенным свиданием или выгодной подработкой в офисе. Да, нас двоих точно не ждут в раю, но знаю, я встречу подругу у самого обрыва. Лея с хитрой улыбкой кивнёт на пропасть, за которой скрывается ад, и скажет: «Ну, кто первый? Ты что не могла вести себя чуточку получше в этой жизни, балда?» – будет смеяться подруга, а на её глазах выступят непрошеные слёзы – слёзы обиды от решения небесной канцелярии. Ведь она, как никто другой, старалась стать лучше, исправить прошлое, очерняющее её досье чёрными отпечатками чужих пальцев. Такси останавливается у громоздкого здания ночного клуба, окружённого пёстрой толпой. Водитель открывает дверь для Леи (привилегия доступная приглашённым персонам), я же выхожу из машины самостоятельно и устремляюсь к входу. Дождь разбивается о мои плечи – приятное чувство, тянущее с собой вниз. – Эй, ты чего? – подруга подбегает ко мне с недовольным лицом и открывает зонт. – нафига я тебе волосы укладывала? – Дождь уже почти успокоился, – её тёплая ладонь касается моего плеча. – Всё равно моросит, – Лея вытягивает левую руку за пределы зонта, чтобы позволить каплям разбиться о кожу. – Эй, Хана, ты в порядке? – деликатно спрашивает подруга. – Ага, – я натягиваю улыбку и подмигиваю Лее. – как всегда. Фраза звучит куда убедительнее, чем сама ожидала, поэтому моя ложь остаётся незамеченной. Научиться врать – не самая сложная задача, а вот запоминать сочинённые сказки порой трудно. Иногда я забываюсь и ляпаю что-то «настоящее», что-то из собственной биографии, правдивой биографии, а не из маленького блокнота под скрипучей половицей. Мне пришлось написать себе новую жизнь, придумать детали, чтобы история звучала непринуждённо. Меня зовут Пак Хана, мне тридцать два года. Я родилась в семье фермеров, поэтому не боюсь грязной работы. В детстве я была непоседой и часто получала травмы: падала с дерева, разбивала коленки и нос. К сожалению, папа скончался много лет назад от сердечного приступа. С мамой мы не общаемся из-за её плотного графика – она держит скромную плантацию мандаринов заграницей. Ложь, пропущенная через сотни радужных фильтров. Пока мне удавалось презентовать самый незаурядный образ, запихивая истину глубоко в мешок. Пыльная тряпка уже почти утонула в паутине, ведь я не будоражу прошлое. Если свирепый зверь спит – не нужно его тревожить. Честно говоря, мне и самой уже кажется, что я и есть Хана. – Спасибо, что стараешься не быть собой, – смех девушки заглушается грохочущей музыкой. – Вон смотри, даже улыбаешься, – Лея протягивает мне второй стакан с джином, уперевшись одним локтем на барную стойку. – Кто тот парень? – мой взгляд прикован к сияющим зрачкам подруги. Как она красива. – Парень? – Который тебя весь вечер пытается зажать, – я перенимаю стакан и вяло кручу его в воздухе, взбалтывая лёд на дне. – А, – хохочет Лея, смущённо прикрывая рот ладонью. – Чон Хосок. Удивительно, что ты назвала его «парень». – Статус мужчины определяется не только наличием костюма. – Ох, посмотрите на неё, воротит нос от успешных дяденек. – Не хуже меня знаешь, на что способны эти дяденьки, – фыркаю я и тут же чувствую укор совести. – Прости, я не это имела в виду. – Хосок – владелец этого клуба, как и парочки других. И он хороший парень, Хана, – Лея делает вид, будто не расслышала мою небрежную фразу. – Вряд ли у нас что-то получится, почему бы не помечтать, – хмыкает она и отпивает холодного напитка. – точнее – почему бы не позажиматься. – Дура, – я хлопаю девушку по коленке с недовольным видом. – не говори так! С каких пор ты о каком-то мужике мечтаешь? – Он секси, – вновь смеётся Лея, стреляя глазами на балкон над танцполом, именно туда, где стоит Хосок в окружении своих друзей или охраны – одно и то же по сути. – Когда домой? По обещанию подруги мы должны были провести в клубе два часа, за которые она хотела собрать необходимую информацию для якобы честной статьи. После смены профессии Леи я узнала, насколько ужасен и лицемерен мир знаменитостей. Закрытая вечеринка на деле оказалась самой обычной тусовкой избалованной молодёжи, и тех, кто совершеннолетен уже два десятка лет. Кутюрные наряды, смелые образы, острые манеры и фальшивые языки буквально украшают вычурные помещения помпезного ночного клуба. Кругом пахнет подогретым парфюмом, что отдаёт в ноздри сладким шлейфом. Светодиоды слепят помутнённые глаза, да и трезвые тоже, наверное, поэтому большинство из гостей в солнцезащитных очках (хотя я точно знаю, почему молодые люди нацепили тёмные стёкла – они успешно прячут расширенные зрачки). – Лея! – девичий визг вторгнулся в мою ушную раковину ультразвуком. Я поднимаю глаза на внезапно возникшую гостью в нашем диалоге, морщась от боли в ухе. Длинные волосы идеально пепельного цвета разбросались веером на плече подруги, контрастируя с её пасмурно чёрными. Кажется, мне приходится даже мысленно ущипнуть себя, чтобы опомниться от стоящего напротив айдола. – Котик, как дела? Давно не виделись, – щебечет девушка, обнимая Лею сзади, едва не сталкивая её со стула. – Ой, приветик, – подруга оставляет невесомый поцелуй в сантиметре от щеки певицы. – я думала, ты на съёмках. – Только вернулась, мне надо освежиться, – блондинка стягивает солнечные очки до основания переносицы и поднимает глаза на меня. – Твоя коллега? – Можно и так сказать, – хохочет Лея. – давняя подруга. – А, – тянет девушка и неловко улыбается. – Соён! – она вытягивает худощавую руку для приветствия. – Пак Хана, – отвечаю на рукопожатие, стараясь не выдавать мысленных диагнозов её холодной липкой коже. – Как официально, – Соён быстро отстраняется и наклоняется к уху Леи. Мы всегда узнаём собратьев по одному лишь взгляду. Мне хватило пяти секунд, чтобы записать популярного айдола в нужный список. Торопливая речь, беглый взгляд, ледяной пот – вершина айсберга. Тахикардия, мутный рассудок, изматывающая дрожь – та самая вишенка на торте зависимости. Может, я ошиблась, поторопилась с заключениями, ведь Лея не стала бы общаться с активным наркоманом? Одна из двенадцати ступеней советует (скорее приказывает) обрывать связи, которые могут привести к повторному употреблению. – Не, котик, мне жизненно необходимо, – смеётся Соён, играясь с длинной серёжкой Леи. – Ладно, я побежала. Не упоминай меня в своей статье, договорились? – Как скажешь, – подруга улыбается и легко кивает. Девушка скрылась в толпе так же быстро, как и появилась, перемешиваясь с множеством силуэтов. Спустя мгновения уже не разглядеть короткого красного платья, а пепельного блонда тем более. Пёстрые спины удачно спрятали мишень для моих глаз, словно по чьему-то приказу. Духота ночного клуба заволокла в свои сети, сдавливая сонные артерии. Густой туман дымовой машины превратил взор в мутное стекло. Моё сердце отбило десятки хаотичных ударов, прежде чем я осмелилась спросить: – Она в анонимных? – Что? Соён? – рассмеялась подруга и опрокинула второй стакан с джином. – Разве ты не видишь? – в груди стало тяжело, дыхание повторяло ритм гудящей музыки. – Не вижу чего, Хана? – закатила глаза Лея и шлёпнула стакан об столешницу. – Не ищи во всех себя. – Зрачки её не заметила? – с наглым недовольством говорю я. – Боже, да они у Соён всегда такие, – выдыхает девушка. – Значит она всегда под кайф… – Прекрати! – обрывает Лея, спрыгивая с высокого барного стула. – Я за неё ручаюсь, ясно? – она оттягивает край алого платья и взмахивает волосами. – Не накручивайся. Мне нечем крыть, раз сама Лея уверяет в ошибочных выводах. Наверно, это излишняя осторожность и тревожность, вывернутая на все двести процентов. Я всегда была такая, независимо от жизненных обстоятельств. Моё чрезвычайное желание всё контролировать и стало шёпотом дьявола. Казалось, что если смогу обуздать ту боль, то одержу победу над физическим недугом – над чем-то сверхсильным, могущественным – стану значимее и увереннее. Но я попала в капкан, из которого нет ни лазейки – только стальные челюсти везде и повсюду. – Хорошо, – глухо отвечаю в пустоту и опустошаю последнюю порцию алкоголя на сегодня. Остаток вечера скоротался на втором этаже, где атмосфера не давила на меня своей тяжестью. Я облокотилась на металлическое ограждение балкончика и наблюдала как Лея делает фотографии на смартфон, общается с гостями вечеринки и делает небольшие заметки. Танцпол с высоты казался глянцевой коробкой, кишащей разноцветными насекомыми. Тут и грациозные бабочки, привлекающие внимание своей красотой. Притаившиеся осы поджидают случая пустить жало в бой. Крохотные тараканчики, неуверенно хлопающие глазами, бегают за более важной фигурой. Я сняла пиджак и перебросила его через перила. Кондиционеры, висевшие на входе в вип-зону, не спасли положение моей горячей кожи. На затылке ощущался бурлящий шар, вместо волос. Тонкая капля пота щекочет позвонки, стекает всё ниже и ниже. Ремешок босоножек впился в отёчную лодыжку, лишая ноги силы. Вибрация смартфона в горячей ладони вытаскивает меня из размышлений. Яркий дисплей бьёт по зрительным рецепторам своим светом. Я слегка прищуриваюсь, чтобы дать зрачкам время привыкнуть. Уведомление о новом сообщении покорно ждёт, пока до мозга получателя дойдёт информация об отправителе. Последний раз Чимин звонил мне месяц назад, но тогда я гордо сбросила вызов, как и все предыдущие. Но сегодня надменность упала с грохотом и разбилась где-то между моих же туфель. Я ищу глазами любое подходящее помещение. Что угодно: пустая лестница, коридор без лишних глаз и ушей, незанятая вип-комната. Перед глазами рябит от духоты и алкоголя, поэтому дёргаю каждую дверную ручку, надеясь отыскать поддающуюся. В горле стойко подпрыгивает привкус горького джина, в ушах бьются ритмы музыки, доносящейся с танцпола. Лёгкость движения – вот оно! Я тяну тяжёлую дверь на себя и пулей влетаю внутрь. Если бы не нестерпимое желание узнать содержание голосового сообщения Чимина, может я бы и успела рассмотреть само помещение. Единственное, что отпечатывается в мозг – интимная обстановка, подогревающаяся слабым освещением неоновых ламп под потолком. Фиолетовый свет создаёт вокруг сумраки так, что не сразу понятно, на сколько глубоко помещение вип-комнаты с красными занавесками вместо одной стены. Я захлопываю за собой дверь и прижимаюсь к ней спиной. Торопливые пальцы выжимают синюю кнопочку «плэй» на экране телефона, оставляя мозгу миллисекунду на подготовку. Что скажет он? Извинения? Оправдания? Что хранит в себе минутное голосовое сообщение? Да и что можно сказать после месяца молчания? «Дорогая, привет, знаю, что ты ненавидишь поздние смс, но всё моё нутро требовало этого», – знакомый тембр непривычно режет тишину. Артерии сплющиваются в ниточки, не способные нести кровь к мозгу. Сознание медленно проваливается в желание узнать, разгадать цель весточки от ещё-не-бывшего мужа. «Дорогая» впивается в меня стальной хваткой. Та же приторность, что и раньше – ей хочется поверить, но что-то останавливает. «Я волнуюсь за тебя. Да, я наворотил много и…», – Чимин вязко выдыхает в динамик вымученным голосом. «Мы сможем справиться с этим, ведь это ты и я. Хана, родная, прошу тебя, вернись домой. Давай обсудим всё произошедшее, пожалуйста. Я не могу так… это неправильно. Мы ведь не чужие люди». Гнев медленно подкрадывается со спины, щекоча пятки. Жевательные мышцы напрягаются и стискивают зубы до скрипучего треска. Я ощущаю каждую искорку наступающего гнева. «Это просто ошибка». Забавно, что он называет свою ординаторшу недоразумением. В горле встревает ком желчного смеха – давит на язык, вынуждает ухмыляться. Обжигающая лава разливается по внутренностям с такой скоростью, что мне трудно совладать с ней. «Я люблю тебя, ты же знаешь». Да, знаю, Пак Чимин, ровно также, как и то, что ты трахал студентку в своей машине. И какого чёрта вообще меня дёрнул в тот вечер почистить карту памяти регистратора? Видимо, невидимая тяга к справедливости. Что бы она горела в аду эта блядская справедливость. «Вернись домой, родная, я скучаю», – выбивает из меня истерический хохот. Мне хочется проораться или проплакаться– что-то из этого. Второй вариант более подходящий, ведь кричать – значит перестать совладать с внутренним гневом, тогда все тренировки пойдут крахом. Как же мерзко слушать все эти словечки типа «родная», «скучаю», «люблю». Я не задумываясь швыряю обручальное кольцо в стену. Зачем вообще носила этого до этих пор? Тонкий сплав драгоценного металла с лязганьем стучит по глянцевой чёрной плитке. Видно лишь тень ускользающего статуса «замужем» или «за мужем» – кому как. Кольцо проваливается в густоту бархатных красных занавесок, разделяющих комнату на две части. Две секунды до выбора. Короткий вдох перед сожалением. И я бегу. Бегу за ним. Словно если спасу атрибут супружеской жизни, то есть шанс всё исправить. Поменять наши действия в прошлом, непродуктивные ссоры, незаинтересованный секс по выходным и кучу других мелочей, превращающих семейную жизнь в каторгу. Для меня будни с Чимином стали роскошью – мы оба упивались работой до самого горла. Поэтому приходя домой, хотелось лишь одного – покоя и тишины. Мы оба так сильно уставали, что сил на друг друга не оставалось. Вряд ли это можно считать оправданием ещё-не-бывшему мужу, но меня не было в наших отношениях. Как и его. Мы растворились в рутинах, стараясь компенсировать нехватку близости. Супружеская жизнь вообще не сахар, но кто-то ведь справляется. Кто-то же с упоением вкушает каждый час рядом с партнёром. Кто-то, но не мы. Ни я и ни он. Чимин вырос в требовательной семье, у него не было выбора – только к успеху. Лично на мне оставила отпечаток мать, что давила меня во мне же. Мы оба по-своему сломлены и унижены. И я бегу. Бегу за ускользающим кольцом. Я хотя бы стараюсь нас спасти! Я перешагиваю через себя – сбегаю вниз по ступеням, возникающим за бархатными шторами. Точно такая же комната, но почему-то спрятанная от глаз, кажется мрачной, холодной, пустой. Изо всех сил волочу набойки каблуков по гладким выступам камня. Вся Пак Хана пытается успеть ухватить, исчезающее во мраке чёрной плитке, право величаться фамилией мужа. – Попалось, – с двоякой улыбкой вскрикиваю я. Радость, прячущая в себе скептицизм, ведь почти не верю в новых нас. Холод глянцевого пола обжигает обнажённые колени – как низко я пала ради призрачного шанса. Блеск белого золота замирает в холодных ладонях. Мне должно быть хорошо сейчас – вроде как ухватилась за последний знак, но нет. Ничего нет. Только пустота, грызущая внутренности ненавистными вопросами. «Просто так не изменяют же, да?» «Думаешь, можешь соревноваться с молодой студенткой?» «Чем ты вообще собираешься цеплять мужа?» «Блёклая, скучная, заносчивая». Во мне не осталось того влюблённого огня, что теплил нас обоих. Раньше как могла отрицала тот факт, что Чимин выбрал меня именно из-за незыблемой преданности. Я любила. Так сильно, что сводило скулы от желания прикоснуться к нему. Любить – не значит желать, Хана. – Интересно, – ошарашил чей-то хриплый голос откуда-то из темноты. Я вздрогнула от тембра неизвестного: мистический, неожидаемый, приковывающий. Диафрагма сжалась у рёберной дуги, не позволяя вдохнуть. Пульс подлетел до смехотворных отметок – сердце билось и билось. – Что такая птичка делает здесь? – его эхо отпечаталось от глубинных стен и пронзило уши метким выстрелом. – Птичка? – несмело сглотнула я, пряча кольцо в кулак. – Ага, – расслабленно произнёс незнакомец. – птичка. – Заблудилась, – с натягом говорю, пока пытаюсь поймать дыхание. – Оно и видно, – на уровне глаз возникли носы лакированных ботинок –идеально отполированные, словно секунду назад. Поднять голову – самое непредсказуемое решение за многие года. Я – Пак Хана училась повелевать своими безусловными рефлексами долгие часы психологических консультаций. И вот она я – без задней мысли натягиваю мышцы шеи, дабы лицезреть внезапного гостя. Но кто у кого в гостях? – Я уже ухожу, – сам инстинкт самосохранения твердит, а зрачки медленно поднимаются по педантичным стрелкам чёрных деловых брюк. – Не так сразу, птичка, – смеётся он, вонзая в моё тело множество колких «осторожно». Мужчина в чёрном костюме-тройке неспешно приближается к пункту назначения – ко мне. Плотная ткань пиджака прячет руки незнакомца, оставляя взору лишь тонкую полоску бледного запястья. Четыре мелких пуговиц на жилетке отражают свет лампы за моей спиной, создавая на угольной поверхности лиловый блик. Чёрный галстук строго украшает длинную, тонкую шею. Белоснежная рубашка контрастирует с мрачными зрачками мужчины, сгущая в них сумрак, словно вся темнота поселилась в глазах незнакомца. Последнее, что выбивает из меня уверенность – чёрная тканевая маска, натянутая почти до переносицы. Чужая походка неспешно плывёт по глянцевому полу, напоминая осторожный шаг охотившегося зверя. Подошва мужских ботинок стучит по кафелю, приказывая моему сердцу подстроиться под ритм глухих звуков. И внутри сжимается шар из напряжения, притупляя ощущение реальности. Я в миг забываю обо всём остальном мире, будто границы новой системы прописаны стенами вип-комнаты. – Прошу прощения, если потревожила, – на автомате выдаю я, поднимаясь с пола. – Какая любезность, – хмыкает мужчина и останавливается напротив меня в двух шагах. – но думаю, у тебя была причина. Кольцо врезается в кожу ладони подобно лезвию – пытается подсказать, вразумить, поторопить к выходу. Я намеренно продолжаю застывать в пространстве на злобу украшению. Каблуки встряли в пучине плиточных швов – вязну в трясине. – Мне пора, – мысленно оттягиваю себя за волосы, лишь бы не приклеиться к острому взгляду напротив. – ещё раз приношу свои извинения за вторжение, – с той же вежливостью добавляю и делаю мизерный шаг назад. – Напугал тебя? – смеётся мужчина, а голос его разливается во мне бархатными узорами, струится по коже, застывает в груди, как излюбленный анальгетик. – Так лучше? – спрашивает он, пока снимает маску с лица. Зрительный прицел мельком пробежался по острым скулам, аккуратным линиям розовых губ и застрял на трогательной родинке на щеке. Кожа незнакомца бледная, ровная, словно написана мечтательным художником, одержимым безупречностью. Весь он – ощущение нереального, призрак, выплывший из старинного готического замка. Воздух в комнате похолодел и загустел, а темнота сконцентрировалась отовсюду, мешая боковому зрению искать убежище или способ скрыться. – Не хочу заставлять подругу ждать, – отвечает разум. Знаю, что Лея сейчас, скорее всего, хохочет на чьей-то непристойной шуткой или делает вид, что опрокидывает бокал шампанского после тоста. Неприлично использовать её в качестве отговорки и повода быстрее выйти за пределы комнаты, но мой внутренний голос дрожит перед аурой человека напротив. – У птичек не бывает подруг, – мужчина довольно улыбается и наклоняет голову вбок. – Они намного умнее, чем кажется, – мобильный в правой ладони вибрирует, но я не обращаю внимания на новое смс, лишь блокирую экран одним пальцем, не отводя глаз от незнакомца. – Крысы тоже умные, но разве это влияет на их положение в цепи питания? Сомневаюсь, – мужчина колит меня взглядом, не отпуская из оков тёмных зрачков. – Тем не менее во многих культурах она имеет символическое значение: Китай – процветание, Ислам – чувственность. – Намеренно умалчиваешь, что крыса в первую очередь символ бедности, трусости и предательства? – незнакомец прищуривается и ступает ко мне. Спина натягивается струной, как по приказу, или от удара плетью по разведённым лопаткам. Шёлк платья превратился в колючий лоскут ещё при первой встрече с чужими глазами, и чем ближе они, тем сильнее зудит каждый миллиметр моей кожи. Ледяные мурашки пробираются по телу от одно лишь вида мужчины. – Не имею привычки лестно говорить то, что хотят слышать, – в нос ударяет аромат горького шоколада и липкой хвойной смолы. Мужчина легко улыбается, удовлетворённо хмыкает и облизывает губы, закинув голову назад. Натяжение мышц над воротником рубашки покрывается фиолетовыми отголосками света от лампы. Живописные тени ложатся на чужое лицо, отчерчивают челюсть, добавляет томности глубине его глаз. – Похоже, я ошибся, – молодой человек склоняет голову в джентльменском стиле и убирает ладони в кармы брюк. – Ну, тогда лети не-птичка, – он косится на мой побелевший кулак, прячущий обручальное кольцо. – мы же не хотим, чтобы твоя подружка натворила дел? – монотонно почти шепчет томный голос. – Доброй ночи, – в горле вязнет слюна, отчего фраза тонет в пространстве, как приглушённый звук. Я делаю шаг назад на пробу – натянутые нервы не хотят попасть в ловушку. Не поворачивайся спиной к тому, кто давит оскал ухмылкой, а этот мужчина именно таков. Каким бы сильным ни был мой здравый рассудок, что-то внутри просит не торопиться, побыть здесь ещё мгновение, прежде чем аромат горького шоколада не растворится в душной атмосфере ночного клуба. Второй шаг оказывается смелее, резче и решительнее, несмотря на невидимую липкую ленту у границы чужого пространства. Третий и вовсе отрывает меня от невесомого притяжения. Кажется, жизнь никогда не научит вовремя избегать опасностей, хотя давала столько уроков – я провалила их все, и этот тоже. – Увидимся? – вопрос, больше походящий на утверждение, застаёт меня уже на последней ступени лестницы. Я не отвечаю – боюсь напророчить, ведь встретиться с мужчиной ещё раз означает вновь пасть под дурманом искушения. Таким чувствуется он, таким кажется и наверняка таким является – искушающим. Несколько лет назад я дала себе обещание – больше никогда не приближаться к тому, что засосёт меня обратно в пучину. Слишком много усилий приложила, чтобы научиться жить без пелены перед глазами. Воздух за пределами вип-комнаты буквально пробуждает меня, как если бы находилась под чарами сладкой дремоты. Кислород бьёт в нос безжалостным потоком, сшибает наваждение, возвращает в реальность. Ноги инстинктивно ускоряют движения, уносят меня подальше от чёрной двери с шестёркой посередине. Тело никогда не подводило – с детства научилось убегать. И я чувствую, как горят внутренности от подскочившего адреналина. Звонок телефона застаёт меня на середине лестницы, ведущей к танцполу: – Эксперт Пак, надеюсь, у тебя есть сверх-уважительная причина не отвечать, – холодная злость в голосе Юнги отрезвляет меня. – чтобы через пятнадцать минут уже стояла переодетая в зале. – Извини, оставила пейджер дома, – говорю я, закрывая левое ухо ладонью. – У меня сегодня выходной, не думала, что понадоблюсь, – отголоски клубной музыки бьют глухими ритмами сквозь пальцы. – Четырнадцать минут, – выдохнул Мин. – Еду. На выходе из клуба мы с Леей врезались в пробку из людей. Сквозь маячившие затылки виднелась заветная улица. Мне до дрожи в коленях хотелось побыстрее покинуть здание. Я жаждала глоток насыщенного кислорода, после изматывающей духоты. Все долгие шаги до двери подруга упрекающе вздыхала – обвиняла, что украла её от того долгожданного Чон Хосока. Как бы ни старалась Лея, я не купилась на уговоры и отмазки. Кроме правила четырёх стаканов на двоих, есть и ещё одно (ещё более важное) – приходим вместе, уходим тоже. Со стороны может показаться, будто мы ведём себе странно или даже глупо. Но так нам обеим жизненно необходимо. Прежде чем ступила за порог клуба, я бросила короткий взгляд за спину. Не знаю, что двигало мной, когда зацепилась глазами за силуэт мужчины из вип-комнаты. Он стоял посреди лестницы, ведущей на второй этаж, в самом эпицентре мрака. Где-то между лопатками зажгло тугой болью от ухмылки на мужском лице. Он провожал меня издалека, практически безучастно, но от этого ещё хуже. Каждое его слово прожгло нейроны, стоило только вспомнить. Мысли закрутились в неразборчивую паутину. Спустя так много лет я снова чувствую это жгучее нездоровое притяжение к чем-то. Кому-то. «Если встречусь с ним снова – пропаду».