Δ

«Социально-философские концепции солидарности

Успех реализации спекулятивного реализма как реабилитации классических философских концепций

Мысль в неопрагматизме

Космический/Лавкрафтовский ужас в контексте философии

Осмысление общечеловеческих ценностей в современных философских течениях»

Сложившиеся по итогам относительно плодотворного (насколько оно могло таким быть с бесконечными лирическими отступлениями Левина) обсуждения темы для возможного опуса (как выяснилось в процессе диалога, тема моего эссе не поражала воображение преподавателя, а потому от неё пришлось отказаться, что не могло не расстраивать, настроение от этого стало, мягко говоря, гадким) жгли глаза. Обсуждение действительно важного поступало только с моей стороны, тогда как Левин с абсолютно отсутствующим видом поедал овсянку, изредка бросая взгляды и короткие поправки. Увидь я получившееся на просторах киберленинки, скорее всего пролистнула бы и забыла как о страшном сне, но, преподавателю, кажется, было все равно. Все равно на языковую наивность, все равно на отсутствие какой-либо связи с юриспруденцией, по большому счёту на всё ему было плевать, он много слушал, не отвлекаясь, после много говорил, уползая мыслью по древу и много ел. Образ рассыпался на глазах. Он не был ни уродом, страдающим претенциозностью, ни страшным академиком с огненной геенной в глазах, а превращался из персонажа в человека, что не могло не пугать. А больше всего тревожило то, что и я понемногу разбираю выстроенную стену, переживаю, нервничаю, раскидываюсь ужимками, нельзя чтобы такие посиделки входили в привычку иначе я превращусь в вонючее трясущееся от одного его взгляда нечто. Повторюсь, чтобы убедить саму себя, никакого романтического интереса, простая человеческая заинтересованность в чужой личности, попытка устаканить отношения с манящим хаосом. — Ты точно наелась? — Левин, наконец закончивший трапезу, легко слизывал с пальцев крошки, вызывая праведный гермофобный гнев, казалось, игнорировал мой говорящий из-за края кружки взгляд, — Здесь чудесные косички с ветчиной и сыром, очень рекомендую. — Точно, — смотрю в его тарелку, где минуту назад ещё лежала булочка с заварным кремом, делаю короткий глоток фильтра, — если уж они такие чудесные, почему не взяли? — Сегодня хочется сладкого. — Левин пожимает плечами, хитренько улыбается, пьет свой латте (прошу заметить, с тремя сиропами — карамельный, мятный и ванильный), слизывает с верхней губы зацепившуюся пенку, надеюсь, что он сам заметит её остатки на щетине чуть позже. Мимо прошла официантка, легким движением подхватившая пустые тарелки и грязные салфетки, преподаватель, обернувшись, благодарно кивнул и легко улыбнулся. Он умел быть обаятельным (вау, кэп, удивила), понемногу заползая под кожу такими мелочами. Когда девушка отошла, мужчина поровнее устроился на стуле, будничным жестом почесал щеку, слегка склонив голову навстречу руке, второй свободной подхватил ручку и легко постучал по злосчастному листочку. — Что мы решили? — совершенно будничное, будто последний час мы только и делали, что обсуждали дела. — Ничего? — выдаю самую саркастичную на свете улыбку, ставлю кофе на стол, складываю руки на груди, откидываю голову чуть вбок и назад. — Тогда давай думать, — Левин отодвинул свою и мою кружки с пути, вдумчивый взгляд с приподнятой бровью направлен на бумажку, поэтому недовольную фактом влезания в личное пространство моего фильтра рожу, преподаватель не заметил, повернув исписанное нечто так, чтобы было видно нам обоим, щёлкнул ручкой, — широко, притом должно быть жутко трудозатратно, ты скорее всего сойдешь с ума, а ещё я тебе здесь даже ничем помочь не смогу. — указывает на первую тему, бросает взгляд на меня, зачеркивает. Моё мнение здесь, кажется, не учитывалось, но я на самом деле была не против, в конце концов, уже приятно, что эта буйная смесь тирании и заботы вообще предоставила мне свободу выбора темы, без оглядки на прошлогоднее эссе и тематику конференции, признаваться ему я в этом, конечно, не буду, а продолжу вести себя как капризная вредина, потому что мой защитный механизм в ответ на стресс — колкости. Мне не нравились мои мысли и мои чувства, я вела себя так, словно я знала его, хотя едва-едва прикоснулась к осознанию того, что он все-таки человек. — Спекреал мне не нравится, хоть убей. — из меня вырывается короткий полу-всхлип полу-стон, абсолютно проигнорированный Левиным, зачем он вообще изначально оставил мне на это надежду? — Мысли вслух, прости, — тему он все равно зачеркивает, но трудится и объясняет — но, думаю, здесь мы с тобой погорячились, «успех реализации» это вообще не то, о чем нужно говорить в дискурсе философии. — Вы же это только что утвердили как один из вариантов. — беру кружку, исподлобья прожигаю преподавателя взглядом — Это выглядит как издевательство. — Ни в коем случае, — он совершенно неубедительно улыбается, — просто пытаюсь понять когда ты взорвешься. — Так это и есть оно самое, неприкрытое, — обескураженная, не знаю что сказать, даже в шутку бросать такие фразы в студентов уже ощущается как-то неправильно — совершенно недостойное преподавателя. — А называть человека смазливой пародией на философа достойно? — Левин в точности повторяет фразу, брошенную мной много лет назад (ладно, всего три, но дайте мне оправдаться!) в дискуссии-плавно-перетекшей-в-перепалку, в тёмных глазах что-то искрится, губы сложены в кривой усмешке, брови подняты, а я в ахуе. — Был мал и глуп, — пытаюсь держать себя в руках, отвожу взгляд, ладони сжимаются на тёплой керамике, глупо отмахиваюсь от сказанного, не выдаю беспокойства. — Простите. — Не нужно извиняться, я не обижаюсь, — усмешка формируется во что-то более тёплое и доброе, — меня тогда очень зацепило, было скорее неожиданно. Я вжимаюсь в видавший виды диван, кручу кружку в руках, чувствую как подергивается нижнее веко, но отчаянно пытаюсь контролировать ситуацию и больше не подавать сигналов. Пусть катится к чёрту всё моё дрожащее, трясущееся, лабильное существо, делающее из меня человека-противоречие, человека-ужимку, человека-колкость, если Бог есть, то почему же он не даёт мне сил на сопротивление самой себе, на контроль, на спокойствие? Левин же, в свою очередь, казался очень спокойным, несмотря на столкновение отдельных черт характера, которые в моей голове почти не укладывались, он, кажется, чувствовал себя комфортно и не планировал объясняться. Теперь в пуле чувств, которые вызывал преподаватель появилось еще и уважение как к человеку, он, вероятно, понимал в этой жизни всё. — Нет, правда, простите, — набираюсь сил и тихо, глядя куда-то в бесконечную серость пола, говорю то, что нужно сказать, для, как он выразился, «выстраивания правильных, здоровых взаимоотношений», — у меня от стресса такое бывает, до сих пор, если вы не заметили. — Заметил. — Левина, кажется, очень позабавила моя внезапная откровенность, где-то под столом он сцепил руки, на себе я почти физически ощущала взгляд. — Стресс у меня вызывает плюс минус всё, особенно взаимодействия с людьми, — продолжаю, в перерывах между репликами кусая губы, — вне зависимости от личного отношения, вот, раньше было ещё хуже, сейчас хотя бы вроде оскорблениями не бросаюсь… — ставлю кружку на стол, кладу руки где-то на его краю, пальцы безвольно сплетаются между собой как какие-то тропические лианы, стуча друг о друга кольцами. — Спасибо, что поделилась, — Левин скопировал мой жест, опустив свою ладонь поверх моих, нежно проведя по ним большим пальцем, — впредь буду знать, — так же осторожно как прикоснулся, он убрал руку и взял свою кружку, — если будут возникать сложности — обращайся, и, главное, будь, пожалуйста, честнее. Кажется, сегодняшний день стал ещё в несколько раз сложнее. Чувствую, что руки трясутся, прячу их под стол, вскидываю испуганный взгляд на Левина, у того на лице какая-то благостная полуулыбка, но что-то вроде светлой грусти спрятало обычно смеющиеся морщины у глаз. — Не понимаю. — признаюсь честно, как и просили. — Чего именно? — уже привычно чуть поворачивает голову вбок, когда его что-то интересует. — Что сейчас произошло. Зачем это вам. За-, — останавливаюсь на полуслове, понимая, что все уже сказала, веко под глазом продолжает дергаться. — Я не понимаю что чувствовать, мне кажется, что происходит что-то очень неправильное. — Не думаю. — преподаватель, кажется, действительно не видит в произошедшем ничего эдакого, слегка хмурит брови, опускает уголки губ в непонимающем жесте, — Что именно тебе кажется неправильным? — Да как-то знаете, не привыкла, к выслушивающим мои переживания преподам, тем более не привыкла, когда мне предлагают помощь? — возможно, прямо сейчас я закапываю себя в такую яму из которой больше никогда не выползу. — Ха. — нескрываемая грустная усмешка, хрипловатый хохот, покачивающаяся голова, — Тебе просто совсем не везло с «преподами», Марин. Не хотел, чтобы ты поняла это все неправильно, но, по-видимому, так и вышло. Не бери на себя слишком многое. Длинная пауза, неловкое постукивание пальцами по столу, поджатые губы. Я рассыпаюсь, разваливаюсь, крошусь, кажется, у меня совсем не получается учиться на своих ошибках, хочется самостоятельно зарыться в метафорическую яму. Левин невозмутим, подзывает официантку, не обращая внимания на происходящее прямо перед ним нечто. — Пиздец. — единственное, что могу выдать, на выдохе, — Извините, Бога ради, кажется, я всё испортила. За мат тоже извините. — обрывистыми фразами пытаюсь сделать эту ситуацию хоть немного лучше. — Ничего страшного, успокойся, — отвечает, параллельно оплачивая счёт, — Никто не умер, такое случается. — убирает кошелек обратно в карман, встаёт из-за стола, опираясь на его край. — Сегодня в двенадцать конференция в Европейском, слышала? Молча киваю, всё ещё пытаясь понять что происходит, в голове все мечется, не могу поставить себя на ноги, слежу за его действиями — Левин подходит к вешалке, надевает своё пальто, выглядит оно столь же колючим сколько и тёплым, затем берёт моё и, оглядываясь в мою сторону, вытягивает его на руке. Только после этого императивного жеста встаю, отряхивая несуществующую пыль с длинной юбки, он подставляет моё, разворачиваюсь, вставляю руки в рукава, забираю сумку с диванчика, поправляю волосы, хватаю листочек со стола и неаккуратно впихиваю его куда-то в закрома. — У вас когда пары заканчиваются? Если подойдешь позже, ничего особенно важного не пропустишь, но настоятельно рекомендую посетить и послушать хотя бы часть, тебе будет полезно. — открывает передо мной дверь, бросает лучезарное прощание куда-то внутрь помещения, выходит сразу после. — Нет сегодня пар, выходной. — поднимаю воротник пальто, зарываясь в него лицом, мысль о продолжении совместного времяпровождения вызывает смешанные эмоции, я не уверена, что хочу этого — хватило на сегодня позора, но на конференцию сходить действительно хотелось, более того, этим я и собиралась заняться. — Какой ужас! Сказала бы раньше, перенесли бы консультацию, — Левин передвигался с какой-то нечеловеческой скоростью, может, дело в росте, может, в плохой погоде, но я еле поспевала перебирать ногами, постукивая по мёрзлой брусчатке, — у тебя есть планы на ближайшие три часа? Пытаясь догнать преподавателя, я уже окончательно выдохлась, а мы только на половине пути, еле сдерживаюсь, чтобы не прокомментировать это. Смотрю в основном под ноги — трещины в поверхности так и норовят поймать шпильки на ботинках, в какой-то момент, влетаю лицом во что-то шершавое, поднимаю взгляд и понимаю, что врезалась в спину Левина. Тот оборачивается и, кажется, совсем не пытается скрыть насмешливую улыбку — мы на пешеходном переходе, а я даже не поняла. — Простите… — поправляю сумку на плече, отвожу взгляд от его лица, — Нет, планов не было. — Ну и отлично, тогда я раздобуду нам второй стул, разберемся с темой до конца и, может быть, начнём намечать структуру работы, — когда-нибудь его непосредственность меня убьет, — а часов в одиннадцать будем выезжать, если повезёт — пообщаемся с кем-нибудь умным до начала выступлений, ты же зарегистрирована? Молча киваю, глядя куда-то в серо-голубую гладь, испещрённую серым и красным кирпичом промышленных зданий над нашими головами. Возможно, это худший день в моей жизни. Ладно, наверное, все-таки не в жизни, но дайте женщине подраматизировать — впервые за долгое время я почти обязана глядеть в глаза последствиям моих неверных суждений, чаще всего (более того — почти всегда) у меня успешно получалось сбегать от неловких ситуаций, вызванных чем-то подобным (это, к слову, очень хорошо объясняет почему рядом со мной люди надолго не задерживаются — я просто от них ухожу как только что-то идет не так), но сегодня так сделать не получится. Этого человека я буду видеть ближайшие полгода несколько раз в неделю даже без учёта моей подготовки к конференции, которая делала ситуацию только тяжелее, что же делать? Чувствую, что чья-то (да, я не сразу догадалась кто это был, слишком сильно закопалась в своей же голове) рука мягко подталкивает меня в спину, поворачиваюсь к источнику — Левин, кто же ещё… — Не витай в облаках, — он опускает руку, — зелёный. *** Коридор и холодные стены сегодня давят на меня слишком сильно, даже думать об этом противно. Раньше это место ассоциировалось с лучшими временами — не только наших с Костиком тёплых взаимоотношений, но и какой-то почти детской беззаботности, никакой нужды думать о будущем, жизнь настоящим в самом прямом смысле фразы. Сейчас же то самое грядущее затягивало меня в свою бездну особенно неприятным образом. Я оказалась в пустом кабинете Левина, вглядываясь в мириады коробок, пытаясь угадать что же может быть внутри — тесты, чужие эссе, документация? Не так важно, чтобы действительно лезть внутрь, но от безделья становилось совсем плохо. Кресло оказалось на удивление удобным, но было слишком высоким — ноги болтались сантиметрах в пятнадцати от пола, если не больше, опускать его ниже казалось совсем уже неприличным. Достала из кармана телефон — обнаружила несколько непрочитанных сообщений от Ласточки. Преподавателя не было всего пять минут, поэтому, возможно, сейчас самое время заняться ответом своему интернет-собеседнику, пока никто не видит и не может уличить меня в этом позоре. Б: «добррррое утроооо вьетнаааам» Б: «хорошего тебе настроеньица» Б: «кайфового денечка» М: «доброе-доброе» М: «и тебе того же» М: «у меня сегодня, к сожалению, уже не задалось» И только я собиралась в красках описать подробности своего очередного позора, раздались два коротких стука, поднимаю глаза — дверь уже бесцеремонно открывается, за ней высокая мужская фигура, лицо спрятано за коробками, которые несёт незнакомец, откуда-то с его стороны раздаются раздражающие уведомления. — Доброе утро, Григорий Елизарович! Вы у меня коробки свои оставили, они мне весь фэн-шуй портят, я оставлю, а вы сами потом разберитесь надо оно вам или нет, — фигура опускается на колени, теперь он отчётливо (наверное?) видит моё лицо, а я его, слегка искажённое удивлением, — ой, здрасьте, а где Григорий Елизарович? — Ушёл искать стул, — смотрю на экран телефона, — минут семь назад. — А вы тут почему? — что-то в его выражении казалось мне странным. — На консультацию пришла. — полуправда, но уже лучше, чем ничего, тем более лучше, чем объяснять полную предысторию моего нахождения здесь. — А-а-а, — он поворачивается к шкафу, включает кофемашину, подставляет одну из кружек под сопла, — да, долго он будет его искать, проще из коридора украсть пуфик. Мужская фигура вновь разворачивается, теперь уже в мою сторону, опираясь на край шкафа, скрестив ноги, он оглядывает меня совершенно бесстыдно (казалось, что хуже Левина в этом плане никто быть не может, но у незнакомца во взгляде было что-то совершенно дикое, напоминавшее выражение охотящегося хищника), впрочем, я тоже не стеснялась, ощущая какую-то территориальную ревность. Он выглядел интересно — может на несколько лет старше моего, не больше тридцати так точно, чёрные джинсы и худи, короткие русые волосы. Лицо одновременно жёсткое и мягкое — острые скулы и челюсть, ровный угловатый нос, запавшие вглубь черепа белёсые глаза, чем-то напоминал мне меня же, была в нём какая-то аура той самой экзотической русской глубинки, которую массово вывозили в Париж. Что он мог увидеть во мне не знаю — сейчас я наверняка выглядела потерянно, хотя, может, его удивила органичность моего незначительного существа в этой захламленной каморке, вся в чёрном, съежившаяся на слишком высоком стуле. Когда мужчине надоело меня рассматривать, он достал из кармана телефон, до этого отчаянно привлекавший его внимание мерзкими звуками, с лёгкой улыбкой что-то напечатав, он продолжал смотреть в экран. На моё устройство с лёгким жужжанием пришли уведомления, разблокировав экран, обнаружила ответ от Ласточки. Б: «что случилось солнце» Б: «кто тебя обидел» М: «да никто не обижал, сама сегодня раздала джазу» М: «просто пиздец, хочу убиться» Телефон незнакомца снова посетили уведомления, он вновь начал что-то набирать, следом и моё устройство прожужжало, мне уже перестало нравиться это совпадение (на фоне общей нервозности казалось, что это совершенно не совпадение) — как будто это Ласточка сейчас стоит передо мной, набирая буковки на клавиатуре с глуповатой ссадиной улыбки. Б: «ну что случилось» М: «да перед преподом опозорилась, а мне с ним ещё работу писать и учиться полгода, короче хуево» Б: «мне каж ты опять слишком много об этом думаешь» Б: «мало кто так же сильно переосмысляет все контакты с людьми в голове как это делаешь ты» Б: «спокойно» Чувства метались в голове очень интересным образом, одновременно успокаивал обмен сообщениями с Ласточкой и напрягали синхронно появляющиеся уведомления у нас с неизвестным юношей, который, кажется, тоже начал замечать происходящее, особенно внимательно вглядываясь в моё лицо. В какой-то момент его телефон вновь оказался спрятан куда-то в бездну кармана, а он, забрав кружку из кофемашины, протянул её мне и заговорил. — Иван, — беру из его рук кофе, легко сталкиваясь с влажной кожей, — диспетчер бакалавриата. — Приятно, Марина, — делаю короткий глоток, — учусь на бакалавриате. — Так интересна философия? — слегка насмешливый тон заставляет меня нахмуриться. — Не сказала бы что очень, — опускаю кружку на стол, всё ещё держа её в руках, — одно из хобби. — Григорий Елизарович человек хороший, с ним можно контачить нормально, — он отворачивается от меня, чтобы сделать себе кофе, — тебе повезло, что он вам попался, там таких зверей понабрали, просто трешак. — Да ну? — Конечно, толпа аспирантов-задрочей, которые только недавно палили одногруппников за списыванием, с такими кашу не сваришь. — забирает готовый, с громким полу-свистом потягивает напиток. — Григорий Елизарович, если не ошибаюсь, самый возрастной, никогда бы не подумал, что это станет плюсом. — А сколько ему лет? — искренне интересуюсь, по лицу преподавателя было очень тяжело определить точную цифру, седина наводила на что-то больше сорока, когда относительно юное лицо говорило об обратном. — Слушай, не помню, вроде скоро сорокет, — пожимает плечами, водит рукой влево-вправо, — самый смак. — А вам сколько? — пытаюсь отвлечься от вызванного комментарием Ивана смеха, никогда бы не подумала о фразе «самый смак» в контексте обсуждения коллегами друг друга. Хотя, насколько они коллеги? Неизвестно. — А тебе зачем? Запала? — свободной рукой проводит по волосам, растягивается в глупой улыбке, хочется выбить все зубы. — Поддерживаю диалог. — изображаю самый злостный взгляд, которым только могу поделиться, он начинает напоминать мне Костика своими глупыми шутками, активными жестами и вызываемым раздражением. — Двадцать семь, ещё совсем юн и свеж. Его негромкий хохот только начавшийся, был резко прерван толчком в дверь, чуть не сбившей диспетчера с ног. — О, Ваня, привет. — в кабинет с почти оглушительным грохотом колёсиков офисного кресла, ворвался Левин, — Я тебя искал, хотел сказать, что украл у тебя стульчик. — Григорий Елизарович! — на лице юноши отразился пролетарский гнев, смешанный с разочарованием, — Я не разрешал! — Поделись с ближним своим, — Левин аккуратно подтолкнул кресло к своему столу, а сам плюхнулся сверху, сложив руки на груди, — мне нужнее — вон, — преподаватель, не глядя, указывает большим пальцем на меня, — светлые умы приходят, я их, по-твоему, должен заставлять стоять? — Я говорила что могу постоять… — подаю голос, бросаю взгляд на Левина и Ивана, поджимаю губы, делаю глоток кофе. — Могли бы и своё кресло студентам уступать. — диспетчер не отступал, я не очень понимала с чего вообще взялась такая жуткая ревность к университетскому имуществу. — Вань, я уже немолод, суставы не выдерживают. — Иван закатывает глаза и тяжело вздыхает, кажется, почти признавая поражение. — А сделаешь мне кофейку? Спасибо. Казалось, что юноша на грани того, чтобы расплакаться — ему было нечего сказать, он одновременно слишком сильно уважал Левина и, кажется, действительно понимал, что второе кресло ему ни к чему, но как капризный ребёнок хотел до последнего стоять на своем в надежде, что это к чему-то приведёт. Однако, ей не суждено было оправдаться, а диспетчер в расстроенном виде, повернулся к нам спиной и уже в третий раз за сегодняшний день начал работу с кофемашинкой. Я, в свою очередь, чувствовала себя совершенно неловко, как будто застала сцену перепалки между отцом и сыном, как будто случайно открыла дверь в занятый туалет, как будто упала на незнакомца в метро. Бросаю взгляд на Левина, тот удовлетворённо глядел на занятого делом Ивана, но, кажется, почувствовав на себе мою неловкость, повернулся ко мне, подмигнул и пару раз взмахнул ладонью, возможно, это должно было означать, что-то вроде «всё в порядке, успокоится», но ручаться за это я не могла. — Григорий Елизарович, давайте местами поменяемся. — подаю голос, находиться на чужом месте в присутствии его хозяина тоже ощущалось не совсем правильно. — Сидите-сидите, — я только сейчас поняла, что в присутствии диспетчера он снова перешёл на вы, — мне и здесь хорошо. — У вас кресло на каланчу настроено. — решаю, что колкость здесь может быть полезна, Иван, только закончивший с кофе, обернулся со слегка ошалевшим взглядом, кажется, в его картине мира так грубить Левину было сродни смертному греху. — Спасибо, Вань, — преподаватель забрал кружку из рук диспетчера, — Марин, не ёрничайте, можете настроить его так, как вам удобно. Получив официальное разрешение, ставлю кружку на стол и одной рукой опускаю кресло, добравшись до минимального значения, понимаю, что и сейчас ноги еле касаются пола, чувствую себя побежденной. Диспетчер, кажется это заметил и зашёлся каким-то скрипучим смехом. — Не вижу ничего смешного, говорю же, кресло для каланчи… — неловко пытаюсь оправдаться, в сердце что-то ухает, кажется, это один из тех случаев, когда несколько неприятных событий формируют канву для истерики на почве самой мелкой мелочи, которую только можно представить. — Если от всех воняет, то может это ты? — совершенно не скрывая насмешки, добивает меня Иван. — Григорий Елизарович, меня унижают, сделайте что-нибудь. — в расстроенных чувствах, обращаюсь к преподавателю, я ненавижу себя за то, что делала это всерьез, действительно надеясь, что сейчас диспетчера заткнут, а я спасу всех от выплеска своих эмоций. — Марин, если смотреть объективно, — он абсолютно невозмутим, легко улыбается, — природа вас действительно ростом не наградила, сказать, что проблема в кресле, к сожалению, невозможно. — Да идите вы нахуй. Оба.