√(x^2+4x-5) = 4x – 8

Прошло целых два дня с того злополучного момента. Стыд меня так и не отпустил, а резко поубавившееся количество людей вокруг заставляло только окончательно и бесповоротно утонуть в работе над докладом к предстоящей конференции. Пары я продолжала посещать исправно, засунув куда поглубже свои предубеждения и нежелание выползать из квартиры, может, это было и к лучшему. В конце концов, осознание собственной никчемности в том числе и в социальном плане никуда не делось, просто необходимо было что-то менять, куда-то двигаться. Как выражался Георгин, за неимением других альтернатив; стала больше общаться с Костиком, вторничное собрание киноклуба, пусть, и было совсем не к месту эмоционально, но принесло некоторые хорошие новости. Наши постоянные посетители в лице корешей одногруппника и пары социально-заблудившихся элементов, поддержали идею с вылазкой на природу и теперь дело было за малым — организация и сбор средств. Выбор фильма же, по инициативе Костика, все-таки лег на плечи народа, что не могло не расстроить, собственную важность и возможность влиять хоть на что-то я потеряла окончательно. Открываю дверь, оказываюсь в пустом коридоре квартиры. Полосатые обои, цветастый коврик, марокканская лампа. Моя мама была человеком с интересным чувством прекрасного, в этой квартире она прожила значительно меньше моего, но оставила неизгладимый след, который я, кажется, все пытаюсь сгладить своими скучными черными шмотками и минималистичным стилем, хотя, стоит сказать, что получалось совсем плохо. Возможно, потому что этот кошмар исправит только могила, а может, мне самой не очень хотелось. Даже такое присутствие родного человека рядом заставляло как-то успокоиться, вспомнить о былом, как поход в луна парк в глубоком детстве, вкус мороженого на сливках, запах нового плюшевого медведя. Остальная квартира смотрелась примерно так же, даже холодильник, новодел, но выглядел как дверь в пятидесятые, благо, на самом деле такой не являвшийся. Думаю, я бы не пережила ни единого пятна плесени на еде и просто сожгла бы квартиру, найдя хоть что-то похожее. Ане очень нравилась кухня, все те редкие разы, когда она оказывалась у меня дома, из её уст летели восхищенные комментарии о «вайбовости» и «винтажности» пространства, хотелось надеяться на то, что это не был оммаж к Реджине Джордж. Только закончив разбирать купленные продукты, получаю уведомление и понимаю, что ближайший час проведу абсолютно бесполезно, но зато с каким удовольствием. Растягивая на лице улыбку, щёлкаю чайник, достаю любимую кружку, наливаю заварку, без какой-либо мысли включаю телефон и опускаюсь на стул.

Б: «ну не ломайся ты как школьница» М: «не знаю.» Б: «да я не маньяк чесслово» «давай у вуза твоего встр» «чтоб тебе спокойнее было» «где ты учишься» «и мы будем сидеть в курилке!!! у всех на виду!» М: «я подумаю.» Б: «ну хоть скажи где учишьсяяя» М: «неподалеку от дома» «юридический вуз» «дальше гадай сам» Б: «щяс мы тебя пробьем» Общение с Ласточкой было похоже на то, что я чувствовала находясь рядом с Костиком, но немного лучше. Как будто у последнего стерли некоторые минусы, чуть сгладили углы и добавили интересных баек для травли. Аляповатость ванны — единственное, что меня напрягало в этом месте. Как будто раковина, зеркало, плитка, все должно быть холодно белым, напрягать, вводить в ступор, в этом же красно-желтом месиве мое бледное лицо было, честно говоря лишним. Глаза западали куда-то вглубь черепа, тени прятали их мутный зеленый цвет и пушистые ресницы вокруг, я приблизилась чуть ближе к самой себе, кажется, от отсутствия солнца, на коже снова начинали проступать сосуды, которые так удачно скрывались под загаром. Я знала, что выгляжу неплохо, но взрослела уродливым толстым ребенком, а потому до сих пор иногда ловила блики сомнения в душе, что сейчас было особенно актуально. Не того я ожидала от собственного созревания. Как когда-то похудев, еще несколько месяцев я брала одежду на три размера больше, сейчас, согласившись на написание доклада к конференции, я все еще думаю, что способна выдать что-то из своего пустого ума. Набираю воду в раковину и подставляю голову прямо под холодную струю в надежде на то, что сейчас в мгновение ока, она разбудит меня и приведет в чувства, но, с каждой секундой становлюсь только ближе к самоутоплению. Несколько ударов где-то на заднем фоне заставляют подняться и опасливо оглянуться вокруг. Звуки повторяются где-то за спиной, у двери. Осторожно приближаюсь к ней, выглядываю в глазок. Мужчина. С цветами. — Добрый вечер. — Здравствуйте! Вам доставка, распишитесь, пожалуйста. — Вы уверены, что это мне? — Да. Спасибо, хорошего вечера! Так же машинально как расписалась, я взяла из рук доставщика небольшой букет — пять крупных шарообразных цветков, у каждого лепесток к лепестку, все одинаковой формы. В цветах я была несведуща, мои познания ограничивались тюльпанами и ромашками, ну и, конечно, хрестоматийными розами в целлофане, с другим сталкиваться и не приходилось. Хотя, может пора начинать знакомиться, хотелось бы почаще видеть такое у себя дома, пусть в банке из-под печени трески выглядело это очень несуразно. Оторвавшись, наконец, от обрамленных бордовым черных сердцевин цветов, я осознала и собственную несуразность — мокрое лицо, свисающая сосулькой челка, надо исправлять ситуацию… Вечера дома ощущались двояко, несмотря на общее изнеможение от постоянного одиночества, было как-то по-своему хорошо, тихо, спокойно, как я люблю. Мне нравится чувствовать плоды собственной украшательно-созидательной деятельности, нравится укладываться животом вниз на широкий подоконник и вдыхать дым благовоний, нравится портить книжки своими бесполезными записями, нравится бесконечно расставлять винил на полке. Конечно, всё это потеряет свою ценность и красоту, когда кто-то появится рядом, по крайней мере, сейчас мне хочется в это верить. К сожалению, сегодняшний лимит на романтизацию бессмысленного и ускользающего был превышен, нужно было браться за работу. В архивах учебных материалов и своих работ нашла то самое эссе, глотнула чай, прогоняя поднимающийся по горлу стыд. До сих пор помню это нервное перечитывание, потряхивание в пальцах и неуверенность в каждом слове, сейчас, зная, для кого я всем этим занимаюсь, кажется, будет ещё хуже. Я плохо понимала каков на самом деле Левин. Первые две встречи представлялись в памяти глотком холодного сырого воздуха в туманный полдень осенью, водопадом вдохновения, хрустом мягкой обложки — одинокой школьнице больше ничего и не было нужно. Увидев его в аудитории университета спустя долгие (в масштабе непродолжительной жизни) годы, я ощутила попытку ухватиться за былое, но он, будто, своими руками отобрал у меня это. Единственное, чего мне хотелось — хорошего преподавателя, источавшего буйство мыслей, такой его образ в моей памяти всё ещё ярко светил, но поведение Левина по отношению ко мне после? Худший кошмар, отбивший всё желание появляться рядом, та самая мерзкая выверенность, слегка флиртующий взгляд, боже, да как можно быть таким отталкивающим и притягательным одновременно. В очередной раз хотелось ругать себя и свои представления о прекрасном, мешающие разглядеть то, что происходит на самом деле. У меня всегда плохо получалось чувствовать других людей, точнее, чувства — единственное, что остаётся, облекать их в слова и доносить это хотя бы самой себе было ужасно сложно и в очередной раз это меня настигло. Будто забытое в самый нужный момент слово оно свербит в лобной доле, не дает успокоиться. Ах, не будь он моим преподавателем, наверное, я смогла бы позволить себе гораздо более колкие слова в его адрес, смогла бы быть ещё честнее, ещё злее как подобает юной увлечённой своим делом леди, но пока остаётся лишь делать вид, что я не собираюсь рассыпаться перед Левиным в реверансах каждый раз, когда его вижу. Плеск воды. Тяжелый вздох. Гул машин на проспекте. Ещё одна бессонная ночь в тревожном сёрфинге научной литературы. *** Дорога до университета становится невыносимой утром пятницы. Лица душат, тучи серее обычного, трамвай трясется будто от напряжения, может я распространяю негативные вибрации на весь остров, но никто не догадается об этом. Ах, как бы хотелось быть более важной фигурой. В это время дня в университете, обычно праздно наполнявшемся только после полудня, было ужасно тихо и невероятно комфортно находиться. У охранников с мягкими лицами ещё есть желание здороваться, вешалки приветливо болтаются с глухой трелью, по коридорам за мной следует только стук каблуков по паркету, стены знают о чём я думаю. Да, они знают, что я не знаю где кабинет Левина и наверняка громко смеются. Смотрю на часы, без пяти минут семь, оглядываюсь вокруг, учебный отдел ещё наверняка закрыт, пытаюсь достать в памяти хоть что-то, что могло бы помочь. Почти бессознательно ноги несут меня в так называемое преподавательское крыло, торопливые шаги в коридоре отдавались тёплыми воспоминаниями о тихих междусобойчиках со сбежавшим с пары Костиком, встречи с которым тогда были желанными, перекинуться парой игривых словечек, завести глупый диалог, прогулять занятие в бессмыслице. Таблички у пустых кабинетов отсвечивали, не желая помогать, к каждой, как к несговорчивому преподавателю приходилось подходить со своего ракурса, будь проклят Левин, вытащивший меня в такую рань, ему самому не влом? Так смело проклиная, ругаясь, протыкая преподавателя в своей голове, я наконец дошла до нужной двери (не так уж сложно оказалось найти нужный кабинет), проверила время на наручных часах и с лёгким неудовлетворением обнаружила, что опаздываю на две минуты. Негромко стучусь два раза. Нет ответа. Стучусь громче, уже около пяти раз. Ах, если бы я знала морзянку, настучала бы оскорблений на всю жизнь вперед. Но ответ всё еще не поступал. Дергаю ручку, она не поддаётся. — Каков чёрт… — бросаю совсем негромко, под нос, чтобы не слышали противные злые стены и ухожу к ближайшему креслу, плюхаясь в него с домашней небрежностью. Знаю, что как только он здесь появится, как только между нами сложится конструктивный диалог, как только я поймаю бесовскую искру в его глазах, как только промелькнёт интересная мысль в его речи, я тотчас забуду обо всех ругательствах, колкостях, недовольствах. Мне не составляло труда сменить гнев на милость, у меня были принципы, но я поведусь на мимолётное тепло так же как поведётся тополиный пух на искру. Это ни в коем случае не говорит о возникающих чувствах, о желании удержать человека рядом, но если быть честной, я так и не смогла понять, привело ли это когда-то к чему-то, что можно было охарактеризовать простыми категориями хорошего или плохого, не получилось собрать статистику, красиво составить цифры в ряд, пришлось привыкнуть. Было приятно когда-то думать, что мир любит меня, но, кажется, недостаточно, чтобы предупредить о необходимой бдительности. Когда филия сменилась прагмой? — Доброе утро! Извини, забыл ключи от машины, пришлось побегать туда обратно. — будничный тон и торопливое ковыряние в двери вытащили меня на поверхность. Я знаю когда. Точно знаю. — Доброе, — поднимаюсь с кресла, взглядом упираюсь в аккуратную спину Левина, смотрю на часы, — ничего страшного, я тоже опоздала. — Это не считается, я не заметил, — поворачивается ко мне, толкает дверь, пропуская внутрь, — спасибо что пришла. — Не за что… — тихое эхо. Его кабинет был ужасно маленьким, кажется, будто его переоборудовали из бывшей кладовки — по периметру расставлены полузаполненные железные стеллажи с картонными коробками (как-то странно радовало, что они не выглядели как украденные из мебельного магазина, а имели вполне приличный канцелярский вид), некоторые стояли на полу рядом с растениями в пластиковых горшках, которые с наказанным видом расположились в дальнем от входа углу, кажется, Левин не ожидал, что все будет настолько плохо. В другом углу высокий шкаф с открытой полкой, на которой поблескивала кофемашина, поистине, предмет роскоши в данной обстановке, рядом тряпка из микрофибры, три стандартных кружки, разглядеть что там написано не представлялось возможным. Посреди всего хаоса стоял узкий и (о боже) чистенький офисный стол, за ним кресло повидавшее виды, возможно переехавшее откуда-то ещё, второго не наблюдалось. Скрипнул одинокий светильник, оросив помещение слабым светом. — Кабинет дали недавно, как видишь, — Левин закрыл за собой дверь и прошел мимо меня, оставшись в ноздрях запахом парфюмерного медового табака и бензина, — будешь кофе? — Да, если можно. Преподаватель положил портфель на стол и, насупившись, огляделся. Сегодня он был в другом свитере, чуть менее ублюдского синего цвета, лицо и шею оттеняла щетина, под холодным светом отчетливее читались синяки под глазами. Поджав губы и вскинув брови, он вздохнул, а потом обернулся, уставившись на меня. — У меня, кажется, нет второго кресла. — Я могу постоять. — я и сама это заметила и уже успела продумать возможный вариант развития событий. — Кажется, ты не понимаешь, мы с тобой здесь надолго, — с каким-то одновременно грустным и заговорщическим видом, — зачем я вообще сказал приходить к себе в кабинет… — Может вы мне расскажете? — меня начинала напрягать эта ситуация, прошло уже пятнадцать минут с обозначенного времени, а мы даже не подступали к обсуждению, занимаясь, кажется, бесконечными социальными поглаживаниями. — Будьте добры, Рождественская, войдите в моё положение, — быстро перешёл на вы, упёрся руками в бока и слегка опёрся на одну ногу, — давайте выходить из ситуации совместно. — Слушаю вас. — склоняю голову набок, копирую его позу, капаю на мозг постукиванием каблука, мне хотелось быть капризной. — Как вариант, позавтракать чуть более приличным кофе с чем-нибудь, я не успел поесть дома. — лёгкая улыбка. И я не успела. Сдалась, согласилась, пошла за ним.