Эдельвейсы

      Зимой звёзд на небе почти не видать — от туч, заволакивающих высоту, отражается свет фонарей Бук Энда, тускло-желтоватый или красноватый. Хочешь посмотреть на звёзды — нужно идти далеко в лес, но и там совершенно не факт, что увидишь. Эме не то чтобы страдал от беззвёздной муки, но увидеть в небе крохотные жемчужинки спустя почти полгода без них было всё-таки приятно. Он стоял, склонившись к высокому подоконнику и оперевшись на него с локтями, курил и пялился в небо, как будто в небе, в перекрестье созвездий или между ними, отыскались бы ответы на фундаментально важные вопросы. Окошко на лестничной клетке было приоткрыто, потому вдоль по каменной стене зябко тянуло, но это всё равно было теплее, чем зимой. Весна вступала в свои права и понемногу отогревала и Академию, и Бук Энд, и Зачарованный лес.       Сзади послышались чьи-то шаги — резвая тяжёлая поступь, как будто кто-то перепрыгивал через ступеньку, пока поднимался. Эме вслушивается и по звукам чуть запыханного дыхания понимает, кто к нему идёт, совершенно этого не испугавшись.       — Ведьмаче! — Спэрроу нападает на него со спины с интонацией «попался!», целясь явно в плечи, но из-за того, что плечи Эме довольно далеко, роняя ладони в перчатках ему на бока. Держа кого-то в руках, Спэрроу никогда не стискивает и пальцами в тело не впивается, за что огромное ему спасибо.       Эме вместо приветствия шумно выдыхает с лёгкой усмешкой, сладковатый дым ароматизированных сигарет вытекает из его губ прямиком в открытую форточку. Спэрроу подходит ближе и до плеч всё-таки добирается, слегка на Эме наваливаясь.       — Мой возлюбленный друг, — вздыхая, начинает он очень, очень уж издалека, чем заставляет Эме снова тихо посмеиваться; сам Спэрроу улыбается тоже, выдавая этим все свои недобрые намерения, — не кажется ли тебе, что в нас пропал дух авантюризма? Посмотри, какие прекрасные стали ночи! Звёзды, темнота, тишина — ну красота же! Кра-со-та!       — И какого такого авантюризма захотелось твоей рыжей заднице на прекрасную ночь глядя? — Эме спрашивает с издёвкой, понимая, к чему Спэрроу клонит.       — А такого! В тебя близняшки плакаться уже приходили?       А, так вот откуда ноги растут! Впрочем, можно было и догадаться.       — Приходила. Холли. Обматерила Румпеля, обматерила эти ссаные цветочки, обматерила Эппл в её «чёртовом новом платье», побила подушку, потопала ногами и ушла к прынцессам коллективно извращаться. Поппи, кстати, на всю эту чепушню начхать и размазать — можешь выдохнуть и расслабиться.       Очевидно, они оба в курсе этой шедевральной истории, которой закончился сегодняшний понедельник. К Эме и правда приходила плакаться Холли, а Спэрроу узнал от Поппи, которую по давней (уже полгода как) их влюблённой традиции встречал с работы в Бук Энде.       А история такова: профессор Румпельштильцхен, увидев новое платье Эппл — ярко-красное, с лёгкой летящей юбкой, с принтом из мелких белых цветов, — вспомнил про то, что наступает весна, а значит, в горах скоро расцветут эдельвейсы — маленькие такие белые цветочки, из которых можно приготовить один очень редкий и ценный отвар. Цветочков на этот отвар надо немного — всего-то три-четыре штуки на полулитровую банку, — но они должны быть свежими, а не сушёными, и чем быстрее со стебля они попадут в котёл, тем лучше.       Загвоздка была в том, что эдельвейсы росли далеко в горах, куда нужно добираться порой по целому дню, а то и по два. Букэндские торговцы цветами эдельвейсами не интересовались и даже за приличную доплату не были готовы за ними в горы тащиться, а в Хансбергене — городе в полутора часах езды от Бук Энда, куда все бегали ради настоящих тусовок и куда ездили на поистине королевский шоппинг, — составить букет нужного для группы размера могли разве что к выходным, а не к назначенному на утро пятницы дэдлайну, да и цену за него попросили весьма и весьма кусачую даже по королевским меркам.       Парни смирились с неизбежными «неудами», выдохнули и расслабились буквально в тот же день, отдав предпочтение весенней уборке на стадионе. А вот девчонки, образцовые и во всём идеальные принцессы (в том числе и Холли, чтоб её), получать «неуды» не хотели и сдаваться отказывались, потому продолжали рыться в Миррорнете, искать информацию и лазейку и верить в лучшее.       Джиллиан атаковали вопросами о том, нельзя ли горные эдельвейсы вырастить на подоконнике за три дня, Рэйвен и Фарру — просьбами эти самые цветы вырастить для них с помощью магии. И если Джиллиан могла отбиться банальными «пшли нахер» и учебником ботаники школьного уровня, то фее и королеве пришлось хуже — увещевания о том, что магический след на цветах испортит весь отвар и повернёт эффект в совершенно противоположную сторону, работали далеко не на всех, кому-то приходилось объяснять по четыре раза.       Слушая обо всём этом из уст плачущейся Холли, Эме честно хихикал, даже если из уважения к подруге глубоко в себя. Ему как сказочному злодею зельеварение преподавал профессор Бэдвульф, и не было на его курсе для коварных и предприимчивых особ никаких домашних заданий и никаких «пойдите туда, не знаю куда, принесите то, не знаю что, да и, собственно, нахрена всё это, я не знаю тоже». А вот венценосные дамы и господа на курсе зельеварения профессора Румпельштильцхена занимались варевами исключительно благотворными, но гребли отсюда и до завтра всякие профессорские подлости в виде домашек или вот, почти недосягаемых и недоступных эдельвейсов.       Почти — потому что надежда хоть и билась в конвульсиях и агонии, но всё ещё не умерла.       И именно поэтому Спэрроу, сбоку обнимая Эме за плечи, бросает на него крайне выразительные взгляды. Эме делает вид, что этих взглядов не замечает, но через какое-то время Спэрроу опирается подбородком на его плечо и смотрит настолько жалобно и упрашивающе, что даже самое каменное сердце даёт слабину       Эме вздыхает, туша окурок в пепельнице.       — Птенчик.       — Ведьмаче, — интонацию Спэрроу делает самую сладкую и нежную, обнимая Эме крепче.       — И что ты предлагаешь?       — Как что? Воскрешать дух авантюризма!       — И переться за этими гребучими цветами к чёрту на кулички? Ты, по-моему, охренел, — Эме поворачивается к Спэрроу и хищно щурится, чтобы жизнь мёдом не казалась. — Мы с тобой не благородные принцы на белых конях, не нам ради этого дерьма жопы рвать. Это даже не наше задание так-то       — А ради любимых подруг?       — А любимые подруги много для меня сделали?       — Поппи да.       Ладно, это аргумент. Точнее, было бы аргументом, если бы…       — Ты получше меня знаешь, что как раз таки Поппи на это задание наплевать. Хочешь погеройствовать перед ней — своди её на свиданку.       — На свиданки мы и так ходим, — Спэрроу убирает руки от Эме и лезет за своими сигаретами, всё равно совещаются они в местной курилке. — А это, ну… Другое.       Эме вздыхает.       — Лучше бы ты придумал к своей любимой женщине в окно залезть.       Спэрроу на мгновение замирает, кивает и продолжает прикуривать. Не спорит ни с чем — ни с тем, что лучше бы придумал что-то другое, ни с тем, что женщина любимая. Несколько месяцев назад, по осени ещё, когда только-только взял привычку встречать Поппи с работы и вместо общежития уводить её слоняться по Бук Энду, отпирался — и перед Эме, и перед Мэрри Мэн; мол, «да не влюбился я, она просто клёвая, с ней прикольно, да и ваши кислые рожи у меня уже в печёнках сидят, а она вон, смеётся, когда я дебильно шучу о чём-нибудь». А за зиму потихоньку понял, что да, влюбился, вообще-то, по самые свои воробьиные перья на шляпе.       У Спэрроу сигареты самые обычные, ничем, кроме табака, не пахнущие, и дым от них в форточку утекает тоже самый обычный, сухой и горький.       — Не думаю, что моя любимая женщина будет рада моей морде в окне. А вот цветы — это и красиво, и приятно, и что-то такое, что правда только я могу для неё сделать. Точнее, только мы с тобой.       Эме открывает рот, чтобы запротестовать, тут же его закрывает, громко цокает, закатывает глаза и лезет за ещё одной сигаретой.       — А признаться ей в том, что любишь её, не хочешь? Тоже рада будет, только проще и быстрее.       — Ничего-то ты, ведьмаче, не понимаешь в том, как в любви признаваться надо!       — Ещё бы я в этом понимал.       Эме усмехается. Спэрроу смотрит на него, как на дурака, а потом, пусть и не с первой попытки, но вспоминает про его всё-всё-всё и отфыркивается. С Эме в этих тонкостях и правда спроса никакого.       Какое-то время стоят и курят молча.       — А чего Мэрри Мэн своих не зовёшь?       — Они адекватные, — услышав это, Эме прыскает со смеху и едва не давится затяжкой. Спэрроу и сам улыбается, понимая, что звучит абсурдненько — где Мэрри Мэн и где адекватность. — Ради чужой бабы они на эту авантюру не пойдут.       — Ради твоей. Ты-то им не чужой.       — Да всё равно. А тебе она подруга. Хорошая.       Ну да, хорошая, Эме не спорит. И если ради Холли он бы даже мысли не допустил дёргаться в какую-то из сторон, то ради Поппи… Ради Поппи, если честно, можно было и подумать. Если бы ей самой было хоть какое-то дело и до цветов, и до задания, и до грозящего «неуда».       Но, может, как раз потому, что она отчаялась сразу, ей и будет приятнее, когда всё-таки появится возможность, чтобы всё получилось?..       А ещё она очень мило улыбается, когда рада. И Спэрроу что-то говорил про то, чтобы всё-таки ей признаться…       Эме роняет голову на сложенные руки и тяжко вздыхает.       — Какой у тебя план действий?       Спэрроу расплывается в плутовской улыбке и тянется от сигареты прямо-таки вдохновенно.       — На Переплётном хребте — относительно недалеко отсюда — эдельвейсы тоже растут, но места знать надо, где их нарвать. Они невысокие, стебли у них короткие, завянут быстро. Если нарвать вечером, к утру уже будут трупики, а не цветы. Так что ехать пешкодралом в горы и оседать на какой-нибудь турбазе не вариант. Надо быть там утром, только-только после рассвета, нарвать цветов и сразу же выдвигаться обратно.       — И как ты себе это представляешь? Не на крыльях же любви мы туда полетим.       Эме зажимает сигарету между губ и крайне карикатурно изображает руками крылья. Спэрроу задумывается, отводя взгляд вправо-вверх.       — На кры-ы-ыльях… Сопрём Невермор?..       — … ты ебанулся?!       — Да в смысле ебанулся?! — Спэрроу защищающеся вытягивается, как будто не предложил ничего криминального. — Она так-то дракон и летает! Малышка бедная, сидит одна-одинёшенька в этой чёртовой башне, света белого не видит, а тут такая возможность прогуляться! Скажи, вот ты, будучи посаженным на цепь, отказался бы вволю полетать и побегать на свежем воздухе?       — Хуёвая идея. Безумно хуёвая идея. Ты же в курсе, что она дракон Рэйвен и ни меня, ни тебя не послушается? Она малая, а малые ещё более неуправляемые, чем взрослые! Тем более, она нас двоих не утащит!       — Как раз таки потому, что она малая, она и послушается! Малые всех боятся, потому слушаются!       — Ага, особенно мы с тобой всех боялись! Прям образцами послушания были!       Спэрроу громко шикает на Эме. И потому, что хочет закончить спор, и потому, что они и правда разорались, а план-капкан всё-таки стоит держать в секрете.       — Невермор хоть и малютка, — продолжает он уже тише, докуривая последнюю затяжку и туша сигарету в пепельнице, — но двоих вполне себе на спине таскает. Почему в этот раз не утащит?       — Потому что двоих — это тощих девчонок, — напоминает Эме им обоим. — Даже если приравнять по весу меня с одной из них — ты явно тяжелее второй будешь.       Спэрроу с деланной критичностью глянул на себя — достаточно крепкая фигура при не сильно высоком росте ему вообще никак не мешала, а была только на руку, но в вопросе грузоподъёмности дракона таки выходила ребром — Эме и правда весил лишь чуть больше девчонки, унести его для Невермор не проблема, а вот если их будет двое, окажется сложнее.       — Вылетим заранее с запасом на передохнуть, — устанавливает так, что хрен с ним поспоришь, даже если очень хочется. — У нас есть пара дней на то, чтобы прикормить Невермор и втереться к ней в доверие. Сытый дракон — спокойный и послушный дракон. А ночью с четверга на пятницу украдём её из башни, слетаем куда надо и вернём так, что драконо-маменька ничего и не заметит.       — Хрен с ней, с драконо-маменькой, главное, чтобы Гримм ничего не заметил, — Эме, докурив до фильтра, тушит сигарету тоже. — И как ты предлагаешь её прикармливать? Точнее, чем. Не с себя же куски мяса срезать, как в той сказке от мадам Яги.       Та жуткая славянская история впечатлила равномерно всех, даже самых устойчивых к расчленёнке и крови. Просто потому, что кормить волшебного зверя собственной плотью оказалось слишком самоотверженным и поистине геройским поступком, на который оказался бы готов далеко не каждый. Эме вот совершенно точно не был бы готов, если, конечно, речь не шла бы о Тресс. Но Тресс кошка и мясо предпочитает куриное, желательно грудку.       — Бараниной, например. Ей целого барашка как раз на два дня и хватит. Тем более, Рэйвен её тоже кормит.       — А где ты возьмёшь барана?       — Ты думаешь, такой первостатейный козёл, как я, не найдёт в личное корыстное пользование барана? Тебя же я нашёл, — Спэрроу ласково хлопает Эме по плечу, и они на пару смеются над шуткой. — При всей моей к тебе любви, ведьмаче, но овнище ты иногда то ещё.       — А ты козлина распоследняя. Хотя по гороскопу оба Близнецы.       И вот кому, как не этим двум парнокопытным скотам, впрягаться в крайне сомнительную авантюру с кучей рисков и совершенно без каких-либо гарантий успеха?       Да, их обоих эта проблема не то чтобы касается. Да, они оба обычно едва ли горят энтузиазмом и героизмом. Да, в их юрисдикцию это всё не входит и пунктом из перечня оказываемых за вознаграждение услуг не является. Но — горы есть горы, свежий воздух есть свежий воздух, а приключениями на тощую и рыжую задницы запахло так пьяняще и соблазнительно, что попробуй тут откажись. Тем более когда на кону стоит улыбка хорошей подруги и любимой женщины.

***

      — На, аккуратно только.       Спэрроу легко подкидывает в воздухе свежеотрезанный кусок мяса, и Невермор тут же ловит его пастью, почти даже не жуя. Парное мясо пошло хорошо — настолько, что хищная так-то драконица ненадолго превратилась в некое подобие ласковой кошечки и смотрела на Спэрроу влюблёнными глазами, пока он резал ей ещё не успевшего остыть барашка. С ножом он управлялся хорошо, любо дорого было посмотреть, и Эме смотрел тоже — за тем, как красивые и изящные руки музыканта танцуют вокруг снимаемой со шкурой кожи и отделяемых от мышц жил и сухожилий.       Невермор немного знала Эме по тому, как он иногда приходил вместе с Рэйвен в Зеркальную башню и помогал с уборкой, уходом и играми, так что кидаться на него она не стала, а вот Спэрроу приняла только после того, как он её прикормил. Всё то время, которое Спэрроу резал ей мясо, он нежно болтал с ней — приучал к своему голосу и к его интонациям, чтобы в небе Невермор слушалась хотя бы немного. Драконица реагировала не столько на слух, сколько на вибрацию и настроение, а плавные и осторожные движения заточенного ножа в его руках и вовсе ей казались чем-то сродни магии, которую творила Рэйвен.       — Не порежься только, — цедит Эме, выискивая, куда бы в предбаннике Зеркальной башни присесть. — А то вдруг и твою козлиную задницу потом сожрать захочет.       — Я-то не порежусь, а вот твои ветки запросто до крови прорвут руки. Может, это как раз тебе надо её к запаху своей крови приучить?       Эме цокает, лениво пинает носком сапога какой-то мешок, валяющийся в углу, но молчаливо соглашается. Каким бы маленьким и воспитанным дракон ни был, он всё ещё остаётся драконом и на запах крови реагирует даже чуть лучше, чем акулы. Малютка-Невермор тоже, потому сейчас в своей уменьшенной форме лежала, рачпластавшись на полу, и внимательно следила за тем, как Спэрроу разделывает ей барашка.       До отвала наевшись, Невермор полезла тереться об Спэрроу мордой и едва ли не мурлыкать (получались у неё очень ласковые и сиплые драконьи рычания), и Спэрроу, еле отмыв руки, долго гладил её по морде, шее и спине, приговаривая, какая она чудесная и прекрасная. А когда они нанежились, к Невермор подошёл Эме. Стилет он наточил буквально вчера вечером, так что резал он легко — Эме не столько надрезает, сколько прокалывает кожу на запястье, даёт крови собраться у него на руке и протягивает Невермор.       Никакой нормальный человек, конечно же, делать этого не стал бы. Банально потому, что почуявший кровь дракон мог откусить руку по самое плечо, мог сжечь и доесть тебя целиком, мог просто взбеситься и стать неуправляемым. Но Невермор помимо того, что была малышкой, была ещё и очень одинокой, забитой и почти забытой драконицей, которой жуть как хотелось иметь друзей. А Эме был другом её хозяйки, так что, наверное, и её другом тоже?.. Потому его кровоточащую руку она обнюхивает, но строит печальную-печальную морду и вместо того, чтобы откусить, сочувственно взрыкивает, рану ему зализывая.       Драконья слюна тут же ощутимо щиплет и жжёт кожу, и Эме резко стирает её об штаны. Рана, конечно, больше не кровит, но выглядит так, как будто её прижгли раскалённым в пламени лезвием. Невермор виновато урчит, поджав ушки, и Эме приходится обнять и поцеловать её драконью морду, чтобы она не подумала, что сделала что-то не так.       — Будем считать, что вы поладили, — по-доброму усмехается Спэрроу, убирая во внутренний карман промытый и завёрнутый в плотную ткань нож для мяса.

***

      В вопросе того, кто именно поведёт Невермор, дошли едва ли не до подбрасывания монетки. Преимущества распределились поровну: у Спэрроу есть умение весьма и весьма хорошо ездить верхом не только на объезженных, но и на почти диких конях, у Эме — способность договариваться с драконами и понимание того, как именно Невермор нужно будет направлять, чтобы она его поняла. Седло для драконицы, что было ожидаемо, Рэйвен хранила в стойлах, забирать его оттуда было долго и неблагодарно, потому решили заменить его переплетением терновых веток — после истории с тридцатиметровой стеной и постоянными её же открываниями и закрываниями сил и выносливости в запасе у Эме поприбавилось настолько, что можно было весь полёт спокойно продержаться в ветках, нетуго оплетённых вокруг тела Невермор. Он счёл этот рост потенциала вполне сносной компенсацией за иногда ебущие мигрени и пару потерь сознания.       На вторую ночь именно приучиванием драконицы к веткам они и занимались, и Эме действительно снова разодрал все руки в кровь, но это того стоило.       — Тестовый полёт бы устроить, — цедит Спэрроу, подкуривая возле форточки. Запах разделанного мяса всё никак не хотел сходить с его ладоней.       — Некогда, — Эме на пробу ёрзает «в седле»; движение получается почти порнушным, очень уж похожим на фрикцию верхом на чужих бёдрах. Особенно когда Невермор под ним слегка подпрыгивает, давая проверить, насколько крепко он сидит. Эме поднимает рядом с собой руки и делает так ещё пару раз, а потом, коснувшись ног, добавляет в оплетающий их терновник ещё несколько витков веток. Сидеть на коленях верхом на спине двигающейся Невермор неудобно, конечно, но это буквально самое комфортное из того, что они могут себе позволить. Коленями Эме упирается в сочленение её крыльев. — В полёте трясти будет, но я держусь. Насчёт тебя не знаю.       Спэрроу недовольно фырчит и в две затяжки докуривает, чтобы прямо сейчас влезть на Невермор тоже и доказать ведьмаче, что везде он удержится и всё с ним будет нормально.       — Она же не в уменьшенной форме полетит, а сделает этот свой драконий «пуф»! — от протянутой ему руки Спэрроу отказывается, весьма ловко взбираясь на спину Невермор и усаживаясь прямиком за Эме. — А ты неправильно делаешь. У тебя спина вверх смотрит, а должна вдоль неё быть.       Спэрроу всё ещё не впивается пальцами в тело, но ухватывает Эме за бёдра и слегка тянет назад, меняя положение и заставляя коленки разъехаться по драконьей чешуе. А потом давит на плечи, вынуждая буквально лечь на Невермор. Оказывается жуть как неудобно, особенно если учесть, что сам Спэрроу тут же распластывается сверху, утыкаясь подбородком Эме между лопаток.       — Она же лететь будет вперёд, тебя, если выпрямленный останешься, с неё сдует нахрен. Сопротивление там, аэродинамика, всё такое. На лошади, когда галопом скачешь, тоже вдоль коня вытягиваешься же… А хотя, Господи, кому я это говорю!       — И ты, конечно же, предлагаешь лететь вот в таком положении, — Эме злобно зыркает через плечо, давая понять, что вот вообще не горит желанием, чтобы его на несколько часов зажимало и трясло между драконом и здоровым мужиком, пусть даже его неплохим другом.       — Ну давай я вперёд! Тебе же проще, точно будешь знать, что я отсюда не выпаду.       — А рулить как?       — Интуитивно. В процессе разберёмся.       Эме раздражённо пыхтит, пытаясь искать в положении и плюсы. Спэрроу прав — если к Невермор прижаться, то меньше будет бить ветром в лицо, а ещё можно будет перемотать ветками спины, чтобы точно не рухнуть. С другой стороны, в таком положении во время полёта отобьёшь об драконью спину не только ноги, но и рёбра. А вот предложение поменяться местами весьма заманчивое — Спэрроу верхом и сидеть, и ездить умеет лучше, так что управление можно будет скинуть на него, а себе оставить поддержание терновой оплётки и уговоры Невермор. Из-за чужой спины, правда, до неё особо не докричишься, но, на самом-то деле, докричаться в полёте в принципе дело сложное и неблагодарное.       — Надо бы на морду что-нибудь, чтобы ветром глаза не выдуло, — Эме переводит тему, пытаясь вылезти и высвободить ноги. Спэрроу отодвигается назад, давая место.       — Шлем мотоциклетный подойдёт? Мы, как на тачку пересели, больше не катаемся, но в наличии есть.       — Пойдёт.

***

      И вот в назначенные три с половиной часа ночи в назначенной Зеркальной башне свершается преступление сезона: накормленную и потисканную Невермор выкрадывают из заточения и осторожно, чтобы никому не попасться, выводят на улицу, сливаясь с ночными тенями.       Невермор крайне послушно молчит всю дорогу, поджимает крылья и хвост, пригибается и проползает там, где Эме и Спэрроу говорят ей проползать и пригибаться, и только на приличном уже расстоянии от Академии, давно преодолев расступившуюся перед ними охранную стену, позволяет себе заурчать и радостно попрыгать по полянке. Эме поправляет отращённые и заплетённые в тугой колосок волосы — пришлось отрастить на одну ночь, чтобы под шлемом не мешались, — Спэрроу плотнее застёгивает воротник дублёнки и завязывает поверх него свою любимую тёмно-зелёную куфию, чтобы точно в шею не сквозило. Одеваться пришлось по-зимнему, чтобы в полёте не продуло, так что идти до безопасного лесного пятачка было жарко и душно.       Немного поскакав на свободе, Невермор воспряла духом и к своим нормальным, драконьим размерам вернулась весьма быстро. Вымахав раза в два выше и раза в три шире в размахе крыльев, она стала гораздо больше напоминать могущественное магическое существо, способное дышать огнём и покорять небесные высоты. Красоты обращение ей добавило тоже — изменилась форма тела, удлинилась шея, появилось больше зазубрин и выростов, за которые будет цепляться терновник.       — Ну, с миром? — отшучивается Спэрроу через ощутимое волнение. Эме переживает тоже, но по нему этого не видно вовсе: он наколдовывает на ладонях плотные гладкие ветки, удивительно нигде не порвавшие кожу, и подходит к Невермор, медленно, но верно оплетая её. Драконица подставляется и терпеливо ждёт, когда он закончит, понимая, что процесс небыстрый.       Пока Эме колдует, Спэрроу стоит у него за спиной, придерживая за плечо и за бок на случай, если вдруг снова станет хреново. Того, как Эме с перенапряга несколько раз терял сознание, хватило всем, но в этот раз его не останавливали откатные заклинания, и весь его потенциал выкладывался на полную.       Он забирается на Невермор первым, устраивается почти так, как показывал Спэрроу, а после тянет руку вниз. На этот раз Спэрроу соглашается, впиваясь в него и в терновник ладонями в толстых, плотных кожаных перчатках. Ранить и перемораживать руки музыканту всё ещё было нельзя, потому на время полёта было решено поступиться чувствительностью и ловкостью движений. В перчатках, кстати, когда приходится хвататься за всё усерднее, рулить Невермор будет даже удобнее.       — Ты прям как на конную прогулку, — Эме успевает ущипнуть Спэрроу за бедро в скрипящих кожаных штанах.       Спэрроу отвечает каким-то неясным, но недовольным звуком и с особым рвением ныряет в шлем. Терновые ветки плотнее сплетаются на его ногах и на несколько витков вокруг рёбер, и Эме своей работой даже гордится — точно с Невермор не вылетит. Себя оплетает он не сразу, несколько раз задав себе вопрос, а нужно ли это, если весь полёт он всё равно будет держаться за Спэрроу или за что-то ещё. Но, видимо, Эме всё-таки начинает медленно стареть душой, потому на всякий случай себя тоже привязывает поплотнее. И тоже ныряет головой в выданный, кое-где уже потёртый шлём.       На взлёте порядочно тряхануло: Эме пришлось крепко вцепиться в Спэрроу, чтобы не чувствовать, что он соскальзывает с драконьей спины, и посильнее сжать их обоих ветками. Спэрроу держался спокойнее, но, может, так со стороны только казалось; у него было достаточно опыта верховой езды для того, чтобы быстро приноровиться к Невермор и научиться давать ей знаки не только руками, но и всем телом — скользящими по чешуе коленками, упирающимися в драконьи лопатки носками утеплённых берцов, вскидываниями и нажимами. Эме оставалось только запоздало повторять за ним, чтобы не сковывать чужих жестов, и с некоторой кислостью на языке вспоминать, что, вообще-то, ему во всём этом замысле с самого начала роль отводилась исключительно вспомогательная.       Пролетая над сказочной местностью, никто из них троих понятия не имел о том, что их будет ждать по возвращении. А вдруг хватились кого-то из них? А вдруг как-то и кто-то узнал, что они «одолжили» Невермор и умотали на ней к чёрту на рога? А вдруг в Академии в это время уже переполох и неприятная шумиха?       Но это всё «вдруг». А в полёте приятная безмятежность, пусть и подкреплённая поначалу страхом. От нехрен делать — рулит Спэрроу, а ветки держатся сами — Эме начинает смотреть по сторонам, на спящие ещё луга и поля, на равномерно тёмные пятна леса, на редкие вкрапления дорог и светящихся вдоль них огоньков, едва с высоты заметных. Они летят где-то под облаками, чтобы визоры не застилало мелкой моросью и чтобы не отбрасывать на землю тень. С такой высоты всё кажется чудовищно маленьким, незначительным и плёвым. Вот сдались им эти цветы! Сдалось им это неуставное геройство! Сидели бы по домам, спали в своих крошечных комнатах и никому не мешали…       Нет. Всё-таки в небе лучше. Холодно, неудобно, ноги затекли, под зимней курткой давно пробирает морозным ветром, а коленки давно уже прижарились от тепла Невермор, но в небе, на спине могучего зверя, по-своему спокойно. Спокойствие это разливается по венам там, где в самом начале были страх и отрицание, оседает не на языке, а в мышцах и в костях, заставляет прижаться ближе если не к самой Невермор, то хотя бы к тоже тёплой спине Спэрроу. Ему как будто бы всё нипочём, и что на своих двоих, что на коне, что на драконе — одинаково хорошо справляется со всем; ему, если честно, быть верхом на драконе идёт даже больше, чем драконо-маменьке Рэйвен.       И, возможно, Эме только кажется, но Спэрроу, вроде бы, по-доброму усмехается, когда у него под животом устраивают обнимающую сплетение веток ладонь.       Переплётный хребет лежал в шести часах езды от Академии, в полёте же можно было добраться и за три, но Невермор, досыта накормленная, вдохновлённая свободой и опьянённая чувством неба под крыльями, неслась вперёд изо всех своих сил. Рассвет ещё только занимался, когда они издали увидели темнеющие очертания гор прямо перед собой; эдельвейсы раскрывались через какое-то время после того, как солнце касалось земли, так что времени у них было с запасом. Можно было, поддавшись соблазну, покружить над горами и попробовать поделать какие-нибудь клёвые штуки в воздухе, но Невермор и с Рэйвен-то на такое не соглашалась, что уж говорить о двух дурачках, оказавшихся на ней по стечению обстоятельств и идиотизма.       Приземлились на полянку возле реки. Небо уже порядочно засветлело, было видно без фонариков, но цветы пока что не показывались. Впрочем, оставалось время на то, чтобы их поискать. Невермор постаралась приземляться мягко и плавно, попетляла немного в воздухе, чтобы сбросить скорость, но всё равно тряхнуло до клацания зубов. Тело не верило, что под ними твёрдая земля; Эме со спины драконицы не слез, а буквально выкатился, неловко рухая на спину в небольшой сугробик. Раскидывая руки и упираясь пятками куда-то под себя, он провожает Спэрроу взглядом через визор и думает, что спрыгивает тот с драконьей спины как-то даже ну слишком уж красиво и грациозно, даже ноги не подкашиваются.       Первым делом все трое, поснимав шлемы с голов и отряхнув от спины рассеившиеся терновые ветки, глубоко дышат. Горный воздух чистый, свежий, неизмеримо пахнет травами и свежестью, от растаявшей уже речки тянет лёгкой сыростью и совсем немного холодом. Спэрроу жмурится, как довольный кот, набирает полную грудь воздуха и смотрит куда-то далеко, в сторону поднимающегося над землёй солнца, а Эме не может встать с земли и пытается держаться за неё ещё и руками — голова предательски закружилась, когда надышался, и перед глазами плавно поплыло в сторону.       — Живой? — Спэрроу протягивает руку, перчаток так и не снимая. Эме показывает руками что-то между «совсем погиб» и «да пока держусь», но вставать отказывается.       Невермор разворачивается, но далеко не уходит — тоже, сопя, дышит, расправляет крылья и наслаждается мгновениями свободы. Ей хочется побегать, порезвиться, быть может, даже какую горную зверушку загнать, но двое человеков, что прилетели с ней, в случае чего даже позвать её не смогут, чтобы она точно услышала и прибежала — они ей не хозяева и никакой интуитивной связи с ней не имеют. Так что Невермор послушно ждёт, когда её отпустят. Спэрроу отпускает — подманив к себе драконью морду, загладив её всю ладонями в толстых перчатках и нашептав целую кучу всякого ласкового и упрашивающего. Невермор прошла мимо него почти даже царственно, крылья и хвост красивым шлейфом волочились за ней — до тех пор, пока к ней не вернулась её ребячливость, заставившая прыгающим бегом сорваться с места и понестись по поляне вниз по течению.       Рассветает медленно. Небо уже голубое, чистое и лёгкое, высокое над головой, но цветочков в округе всё ещё почти не видно. Спэрроу зорким глазом подмечает несколько проталинок, на которых рассыпаются белые, похожие на звёзды на ночном небе, жемчужинки эдельвейсов, прицеливается к ним взглядом. Эме всё ещё навзничь лежит в сугробе, разве что тянется в застёгнутый карман за сигаретами. Табачная дымка в этом царстве чистой, одухотворённой природы кажется чем-то особенно грязным и неправильным, но дышать становится как будто бы привычнее и спокойнее, когда в запах горных трав и свежести вмешивается дорогая сердцу прованиленная горечь.       Спэрроу прикуривает тоже, но присаживается возле Эме на колени, не желая морозить жопу. Вроде бы, обоих тянет заговорить, но не настолько, чтобы и правда разговаривать. Хорошо здесь — настолько, что даже не хочется улетать. Из элементов хаоса только Невермор, носящаяся по поляне и периодически перепрыгивающая в полёте через узкое русло речки. Эме садится в сугробе, отморозив спину, растирает лицо пригоршней снега и глубоко тянется от сигареты. Солнце наконец-то показывается настолько, чтобы те самые эдельвейсы начали раскрываться на земле.       Растут цветы клочками, связанными собой соцветиями, словно грибы на грибнице. Придётся собирать их не подчистую, а по половине, чтобы на следующий год осталось, чему в горах расти. Но цветут красиво, наполняя округу тонким сладковатым ароматом, который хочется вдыхать даже чуть больше, чем просто горную чистоту.       — Ты с собой взял, куда? — Спэрроу делает ещё одну попытку поднять Эме из сугроба, в этот раз удачную. Ноги не подкашиваются и не ноют, значит, можно жить.       — Естественно, — поднимаясь, Эме отфыркивается, его щёки и скулы с мороза чуть зарумянились, придавая ему слегка более живой вид, чем обычно. Ему стараться особо не для кого, если только и правда для Поппи, но почему-то вечером, перед тем, как пораньше лечь спать, он подумал, что если уж до гор они доберутся, то выручать стоит всех, без разбора на друзей хороших и не очень. Так что мешочек на завязках он взял побольше, чтобы туда влезло не только на одну Поппи, но человек хотя бы на десять.       И, если честно, Эме думал, что это с его стороны охренеть какие благосердечность и доброжелательность, а потом он видит, как Спэрроу, вынув из-за пазухи дублёнки, протряхивает не просто мешочек, а мешочище, и прыскает со смеху. Спэрроу начинает смеяться тоже и пытается придумать какую-то отмазку, пусть даже и неправдоподобную, но бросает это дело — у дураков, в конце концов, мысли совпадают, так что Эме его понимает и без всяких там притворных предлогов.       Как только выпрямляются во весь рост оба, то видят, что поляна цветами так-то заросла весьма густо, и набрать с её можно не просто на занятие у профессора Румпельштильцхена, а на целую бочку этого вашего отвара. Чем, собственно, и занимаются: Эме — сняв перчатки и заткнув их в карман к сигаретам, Спэрроу — вынув откуда-то из недр дублёнки маленькие ножницы.       — Что ты на меня смотришь, как на врага народа? — он немного отходит в сторону, видя, каким взглядом в него впивается Эме. — У тебя стилет с собой, тебе тоже есть, чем их срезать.       Стилет у Эме и правда с собой был, впрочем, как и всегда, но не тратить же его на какие-то ссаные цветочки! Пораскинув слегка поплывшими от недосыпа и свежего воздуха мозгами, Эме в принудительном порядке меняется со Спэрроу тарой для сбора и…       И да, вынув стилет, в этот раз прикреплённый под грудью, из-под куртки, полого вбивает остриё в ещё толком не размёрзшуюся землю. Он откапывает небольшой кусок цветущего корневища, поднимает его вверх и стилетом же протряхивает от земли. В отличие от того, как Спэрроу надрезает по одному стебелёчку, получается неаккуратно и грязно, но очень быстро и весьма масштабно.       Дело спорится. Время не засекают, но обоим кажется, что получается набрать по полной таре весьма быстро, постепенно перебираясь от одного очага цветения к другому. С полянки много не убывает, по другую сторону от реки растёт примерно столько же, так что как-нибудь переопылятся и подрезанные, и вырванные с корнями. Невермор успела поймать себе на перекус какого-то зверька и сейчас, расположившись около воды, методично отрывала ему конечности, пачкая мордочку кровью. Тишь да гладь.       Отряхивая коленки, Эме затягивает завязки на большом мешке — сильно приминать цветы внутри него он не стал, чтобы не повредить их, но мешок был полон под завязку. Спэрроу с маленьким покончил уже давно, а сейчас…       — Венок, что ли, плетёшь?       — Ага. В перчатках неудобно.       У него в руках и правда начинала выплетаться узкая венковая лента из мелких эдельвейсов. Пальцы в перчатках были толще, получалось не везде аккуратно, но вполне себе прочно и плотно, чтобы не растрепалось за то время, пока летят. Эме плести венки не умел вовсе, потому просто наблюдал, встав сбоку от Спэрроу, даже делая наивные попытки запоминать, как он плетёт.       — Велме в детстве какие только ни плёл, — поясняет Спэрроу, и упоминание племянницы заставляет его легонько заулыбаться. — Она же волосы с детства отращивает, любит, когда ей всякую хрень заплетают. Вот мы по теплу сядем на какую-нибудь полянку, обдерём оттуда все одуванчики и Велму всю цветами заплетём. Дома влетало, конечно, что траву грязную тащим и соком неотстирывающимся переляпались, но зато Велма довольная всегда была. Короны целые получались, она ходила потом гордая, мол, «смотрите, какая я у мальчишек красивая».       Эме понимает, что бессовестно лыбится, только когда скулы начинает сводить от улыбки. Тому, как Спэрроу холит и лелеет Велму, свою маленькую соловушку, многие позавидовать успели. Но что-то подсказывает Эме, что сейчас венок вовсе не для Велмы плетётся, даже если жутко длинный и как будто бы для её волос. У Поппи стрижка короткая, ей венки подходят круглые и пушистые, из эдельвейсов такой не сплетёшь, но какая-то внутренняя мысль о том, что, быть может, Спэрроу сейчас думает о ней — о неловкой девчонке, которая рядом с ним забывает, как слова в осознанные предложения складывать, — заставляет Эме перестать улыбаться и внимательно вглядеться в изумрудную глубь под рыжими ресницами.       Спэрроу часто моргает и поджимает тонкие губы, но ни в одном венковом витке не ошибается.       Невермор, доев зверька, урчит и зовёт их тоже к реке, напиться ледяной воды и понемногу вылетать, если закончили. Часы у обоих в телефонах, и времени на них ещё навалом — настолько, что, заплетя длиннющий венок во что-то более-менее поддающееся транспортировке, Спэрроу тянется начать плести ещё один, но…       — В морду-то за что?! — он отряхивает лицо от прилетевшего в него хлипкого снежка, ледяные искорки оседают на щеках. Эме, отвернувшись, делает вид, что это не он, разве что посвистеть для пущей карикатурности не может. Прилетает в ответ ему аккурат в тугой колосок на голове — да так, что едва ли не за шиворот насыпается.       За тем, как они двое бесятся, Невермор наблюдает с неподдельным интересом, вытянув выросшую морду на длинной шее и навострив уши. Эме промахивается почти постоянно, вместо морды кидая то в плечо, то в спину, а то и вовсе мимо, зато Спэрроу, разошедшись, вспоминает про то, что лучник, и прицельно метит в шею и за воротник. Снега он насыпает туда порядочно, приходится протряхиваться, а ещё у Эме окончательно растрёпываются волосы, висящие теперь слегка вымокшими сосульками перед глазами и по бокам. Приходится расплести их, вытрясти и собрать заново, но уже попроще.       Взмахнув крыльями, Невермор поднимает на них обоих целую стену из колючих снежинок, и могла бы засмеяться — засмеялась бы, но вместо этого довольно взрыкивает на какой-то особенно радостной драконьей ноте.       Но пока Эме снова отряхивается и отмывает драконью мордочку от звериной крови, Спэрроу всё-таки заплетает ещё один венок, чуть более небрежный и покороче, но вместо головы подвязывает его себе на шею, прикрывая куфией, чтобы ни один цветочек видно не было, но чтобы ни один из них не помялся в полёте.       Вылетать обратно — домой — грустно; Невермор в этот раз едва даёт нормально себя оплести, жалуется по-драконьи и суетится, ёрзает под руками. Спэрроу воркует с ней, пытаясь успокоить, гладит морду и обещает ей аж целого ещё одного барашка красиво порезать на мелкие, удобные для маленькой пасти, кусочки, а Эме, чуть взбешённее прошлого оплетая её терновником, всё-таки надрывает кожу на ладонях и запястьях. Несколько капель, стекаясь по его костлявым запястьям, падают на носы зимних сапог и в снег.       Спэрроу в терновую сетку забирается первым, устраивается, примеряется и всё тянется руками под куфию, проверить, нормально ли завязано и не поломается ли по пути. Эме, закарабкавшись ему за спину, впивается расцарапанными руками в чужие плечи — и подвязывает венок под куфией на свой терновник. Мешки с цветами устраиваются между ними и Невермор, перевязываясь так, чтобы не помялись, там же лежит длинный венок, ещё не закольцованный.       Когда Невермор, размахиваясь крыльями, подскакивает над землёй, снежинки крупными брызгами взлетают вслед за ней.

***

      Во втором полёте оказывается в разы скучнее, чем в первом — уже не ново, уже не удивительно, уже приноровились друг к другу и научились друг с другом справляться. Вид с высоты, конечно, красивый, но и он начинает понемногу утомлять и надоедать — хотя бы из-за того, что лететь всё ещё приходится сильно высоко, в этот раз даже выше, чем в прошлый, из-за того, что уже светло. Эме начинает засыпать, потому на себе самом периодически то ослабляет, то туже натягивает оплетающий под спиной и под коленками терновник — чтобы просыпаться хоть немного.       Судя по тому, какая безмятежная тишина стоит в Академии, никакого переполоха они не подняли и пропажу важного охраняющего элемента никто не заметил. А ведь могли бы! И сейчас встречали бы беглецов-героев и их покладистую спутницу с фанфарами и всеми почестями.       В Зеркальной башне, когда встают на твёрдую землю и малость отогреваются, Эме и вовсе едва не одолевает зевота, перебиваемая лишь недовольными взбуркиваниями Невермор.       — Не скули, золотце, — Спэрроу ловит морду Невермор, уже уменьшившейся и запечалившейся, в ладони и целует её в нос. — Приду к тебе, как твоя маменька перебесится. С меня барашек.       Эме нарочито громко цокает и так же нарочито сильно закатывает глаза, показывая, насколько глубоко в печёнках у него сидят все эти нежности. А Спэрроу, разворачивая длинный венок, перекидывает его через шею вновь закованной в цепи Невермор и только теперь заплетает его, чтобы держался. Так-то да, всё это время веночек был для неё. Ну она же тоже девочка!       — Не звезди, ведьмаче, я вижу, как ты там в стену лыбишься! — Спэрроу щурится и смотрит Эме в спину, зная, что он прав. Эме и правда из последних сил пытается делать вид, что не лыбится. — На тебя академские стены плохо влияют, сразу в колючку превращаешься.       — Мне как бы положено колючкой быть, если ты вдруг забыл.       — Да ты просто завидуешь, что девочки в цветах, а ты нет.       — Я тебе не кисейная барышня, чтобы в цветах ходить.       — Зави-и-идуе-ешь.       Пропевая последнюю реплику, Спэрроу выныривает у него из-за плеча и хитро ухмыляется сам. Увы, недолго — Эме хлёстким движением ловит его за нос костяшками пальцев. Спэрроу взвизгивает.       — Блять, Эме!       Пальцы разжимаются, Спэрроу отскакивает на шаг назад и активно растирает ущипленный нос.       — Да чтоб тебя! И так полморды с мороза красные, ещё ты за нос цапнул!       Как бы ни звучало парадоксально, но зеркала в Зеркальной башне не было. Точнее, было, но за тяжёлой дубовой дверью, и если в него посмотреться, то можно случайно устроить конец света. Потому рассматривать, насколько покраснел после чужой хватки нос, приходится в чёрный экран телефона. А там заодно можно и скосившиеся прядки-стрелки поправить, чтобы хоть немного получше стало.       — Тебе не идёт звать меня по имени, — Эме растирает ухо, как раз то, со стороны которого на него навизжал Спэрроу. Получилось и правда не очень — высоко, бьюще по слуху, как будто по батарее позвоночника с размаху вдарили гаечным ключом на тридцать.       — Знаю, — поправляя чёлку, Спэрроу почти виновато супится, — потому и приклеил тебе твоё «ведьмаче».       Вышло назвать по имени, впрочем, всё равно случайно, так что ни смысла, ни желания препираться дальше не было никаких.       Эме тактично делает вид, что ничего не замечает, но на деле, вообще-то, замечает — то, как Спэрроу начал прятать взгляд по углам и пытаться хоть куда-то приткнуть руки. Волнуется. Ему, так-то, положено волноваться, и Эме этого волнения от него даже хотел. Ведь если он волнуется, значит, сбылась крохотная мечта их любимой и подруги — чтобы её чувства вдруг, нежданно-негаданно, оказались взаимны.       Но и другу Эме сейчас нужен тоже. Своей невозмутимостью, своей холодностью и своим умением делать добро так, чтобы никто даже не подумал его за это добро благодарить.       Потому, проходя мимо скинувшего дублёнку, но не куфию Спэрроу, Эме легонько похлопывает его по плечу. Он в любом случае останется рядом, даже если место займёт где-то между ним и Поппи.       От прощания с Невермор сердце кровью обливается, но попрощаться приходится.       Звонок на вторую пару прозвенел как раз тогда, когда они крались коридорами в нужное крыло. Аудитория у Румпельштильцхена большая и светлая, а таких в Академии не очень-то много и все они кучкуются примерно в одном и том же месте. Времени на то, чтобы добраться, уходит мало, потому Спэрроу и позволяет себе замереть прямо перед дверью — Эме где-то в глубине его ошалевшего взгляда видит, как гулко ухает под рёбрами сердце. Ладонь не в толстой зимней, а в привычной тонкой, без пальцев перчатке проскальзывает мимо дверной ручки, зацепив её самыми кончиками; и тут же поджимается, делая вид, что поправляет висящую на другой руке дублёнку.       Вдох-выдох, вдох-выдох — и Эме без стука открывает дверь, вваливаясь в аудиторию первым.       От света потолочных ламп аж в глазах рябит, потому он пользуется правом слегка потупить, стоя на пороге. А потом опирается на дверь плечом и начинает снимать с ноги сапог — и действительно, под него каким-то макаром умудрился набиться снег.       — Колёса тёрлися, — Спэрроу, выныривая у него из-за спины, лыбится привычной всем улыбочкой; актёр из него правда хороший, особенно когда под идиотизмом пытается спрятать что-то гораздо более глубокое и серьёзное, — вы нас не ждали, а мы припёрлися. Тут кто-то, говорят, свои семестровые хоронит, а мы вот, на поминочки. И даже с цветами! «Спасибо» много, а вот по паре тысяч мне и ведьмаче на карту можете закинуть.       Спэрроу встряхивает где-то на уровне плеча мешок с цветами, тянет в стороны завязки — и являет полной аудитории те самые сраные эдельвейсы, из-за которых девчонки всю неделю сидели, как на иголках, а ночью в четверг даже поплакали, и правда свои семестровые хороня. Среди студентов прокатываются ахи, охи, вздохи и восторженные маты, а профессор Румпельштильцхен подманивает Спэрроу к себе, натягивая на нос очки. И если бы Спэрроу мог, он бы вместе со своими прибаутками прошёлся к преподавателю походкой от бедра, но хватает с него и гордо расправленных плеч. Эме, вытряхнув и второй сапог, подходит чуть более шатко и намного менее артистично, но вынимает и свой маленький мешочек, его тоже предъявляя на экспертизу.       Профессор Румпельштильцхен зарывается в цветы носом, шумно вдыхает — и отстраняется с таким довольным выражением не только лица, но и всего себя, как будто за один вдох достиг концентрированной бесконечной нирваны. Маша ладонями на манер дирижёра оркестра, он показывает уже расстроившимся было студентам, что те могут доставать всё нужное для проведения практической работы — эдельвейсовый отвар они всё-таки всей венценосной группой сварят.       Пользуясь тем, что стоит почти без дела, Эме переглядывается с девчонками; Брайер подмигивает ему, а после буквально выпихивает Поппи с места — мол, «дорогая, сходи, зацепи на нашу долю цветочков тоже, а то ты так удачно с краю сидишь, с мужиками со своими заодно поболтаешь»; Мэдди, чтобы не тупила, щекочуще подтыкивает Поппи кончиками пальцев под рёбра. И только Холли, недовольная появлением Спэрроу, щурится, как хищная кошка перед прыжком.       До цветов Поппи добирается далеко не сразу — Спэрроу ловит её за руку, пока она неуверенной и шатенькой походочкой подходит ближе, и тянет на полминутки к себе. Терновник под его шеей Эме убрал уже давно, так что развязать наспех завязанные кончики венка оказывается проще простого; тот, укрытый весь полёт куфией, почти даже не помялся и не растрепался, выглядя всё ещё презентабельно. Поппи хмурит брови, не понимая, что и нахрена Спэрроу делает, но всё равно не отходит — даже тогда, когда его руки прилаживают венок ей на голову прямо поверх повязанной банданы. В её глазах понемногу загораются смущённые искорки — вот так вот просто и при всех ей одной завязывают на голове эдельвейсовый венок, тем более, парень, который ей, вообще-то, очень нравится.       — Между прочим, я за этими цветами исключительно ради тебя тащился, — заговорщицкой хитрецы в голосе Спэрроу хоть отбавляй, но звучит она непривычно от него мягко и нежно. Особенно когда он под подбородок приподнимает лицо Поппи, чтобы смотрела не по сторонам, а на него. — Чего только ни сделаешь ради любимой девушки.       Выражение лица Поппи резко меняется на удивлённое, губы раскрываются, глаза распахиваются, а щёки моментально становятся малиновыми. Растерявшись от смущения и неверия, она не успевает сделать и сказать примерно ничего: Спэрроу подхватывает её лицо, притягивает ещё на капельку поближе к себе и целует — так, что никто не видит, куда именно.       В принципе, мог бы увидеть стоявший рядом Эме, но он крайне тактично, послюнявив палец, наклонился стереть с носка сапога свою же накапавшую кровь.       Холли скрипит зубами так, что у сидящих рядом закладывает уши. Где-то на галёрке умилённо взвывает Сиа Кьюпид.       А Поппи не только то, как слова в осознанные предложения складывать, но и как дышать теперь забывает. От Спэрроу пахнет свежим морозом, целует он мягко, но очень-очень тепло, и… и это что, это он её, что ли, любимой девушкой назвал?.. А на них, как бы, вся аудитория пялится! Вот прямо сейчас! У Поппи едва ли не пар из ушей валит от неловкости, но ладони к груди она лишь дёрганно поджимает, ничего ими больше не делая — ни притягивая, ни отталкивая.       Спэрроу отпускает её медленно, как будто вынимает утопшую в густом меду ложку. И смотрит цепко-цепко в самые глаза, делясь замельтешившими по зелёной радужке искорками — тёплыми и приятными, не такими, какие снежной бурей взметала крыльями Невермор.       И Эме всё-таки приходится схватиться за его плечо, потому что падлючая кровь с падлючего сапога оттираться ну вот вообще никак не хочет!       Вместо того, чтобы ответить Спэрроу словами, Поппи только плотно-плотно сжимает губы и дёрганными движениями поправляет у него на шее куфию. К цветам, чтобы взяла на всех, её всё-таки отпускают, но какое там теперь ей до этих ваших цветов дело, когда сердце стучит не под рёбрами, а в пустой черепушке вместо мозгов.       — А вы, молодые люди, — профессор Румпельштильцхен наконец вспоминает о главном, нанюхавшись свежих горных цветов и напребывавшись в обонятельном экстазе (хотя, скорее, всё это время он не менее тактично, чем Эме, делал вид, что никто у него в кабинете, конечно же, в прямом эфире не милуется), — не хотите ли поделиться историей своего чудесного приключения?       — А мы…       — А у нас…       — А-а-а…       — А я утюг не выключил!       — А у нас у самих пара, вообще-то!       Делая вид, что вот прямо сейчас им нужно ну прямо вот срочно брать и улепётывать отсюда со всех ног, Эме и Спэрроу, неловко схватившись друг другу за плечи, синхронным шагом ретируются к дверям. Конечно же, рассказать им придётся — профессор Румпельштильцхен им устроит, если вздумают таить захватывающие истории и увиливать от прямого ответа, — но сделают они это попозже. Как минимум тогда, когда попытаются придумать хотя бы одну версию хоть на полшишечки убедительного вранья.       И это они ещё перед Рэйвен не отчитались!

***

      Нет, в принципе, горная прогулка получилась даже бодрящей. Злобные рычания на повышенных тонах от профессора Бэдвульфа, на чью пару они торжественно опоздали, конечно, бодрили ничуть не меньше, но это всё обыденность, а горы — на то они и горы! Эме казалось, что он с недосыпа и сбитого графика весь оставшийся день будет клевать носом и делать попытки спать на чьём-нибудь дружеском плече или прямо на парте, но половинку и две пары он пробегал весьма энергичненько, начав зевать только в самом конце, как раз перед обедом, на который в кои-то веки аж даже захотелось пойти.       Поппи ему попалась в коридоре — всё ещё красная, всё ещё в венке и всё ещё нервно кусающая губы.       — Скоро до корки прогрызёшь, — укалывает он, присаживаясь рядом на балконный парапетик. Под ними был главный коридор замка, всегда людный и шумный, но Эме волновало лишь одно — как Поппи то и дело тянется к венку, чтобы проверить, что он на голове и не привиделся. А после кончики её пальцев почти уже тянутся к губам (или же к уголку губ — он, если честно, и правда не видел), и Эме тактично делает вид, что не замечает в её ладони этой секундной дрожи.       — Не прогрызу, — Поппи отвечает для того, чтобы ответить, а не для того, чтобы завязать разговор. Она всё ещё прячет взгляд по углам, всё ещё по-своему не верит и не осознаёт до конца, но для того Эме ей рядом и нужен — чтобы было, на кого положиться и кому довериться, когда Холли обиженно дуется и делает вид, что ни сестры, ни её истории нежной и смущённой любви с одним ободраным воробьём в этой реальности не существует.       Но поговорить или хотя бы просто обменяться поддерживающими взглядами они не успевают — из-под балкона раздаётся до жути знакомый визг нарочито высоким мужским голосом.       — Да твою же злыдне-мать! — Спэрроу выпрыгивает куда-то в середину коридора с неожиданной для его комплекции прытью. — А я, вообще-то, с тебя ни копейки денег не беру! А ведьмаче ободрал бы, как липку, ещё и всю дорогу плакался, как ему с твоей драконо-деткой тяжко было!       — Да если бы не ты, ведьмаче бы с места не сдвинулся! — вслед за Спэрроу из-под балкона полубегом (на каблуках сильно не побегаешь) появляется Рэйвен, а в руках у неё до оскомины знакомая Эме швабра — этой же шваброй Джинджер при его периодическом участии гоняет Крамбов с кухни.       Взмах, другой, третий — но в цель швабра так и не попадает; Спэрроу от неё уворачивается прямо-таки по-воробьиному споро.       — Понять и простить, Рэйви, понять и простить! — он вскидывает руки в примирительно-сдающемся жесте. — Влюбился! Влюбился человек, с кем не бывает! Ты бы, если бы, упаси Господь, влюбилась, тоже бы творила всякую хрень!       — Это не повод воровать моего дракона!       — В смысле воровать?! Мы её вернули! Я ей целого барана скормил и ещё целого должен! Да ты видела, какая она в своей башне довольная сидит!..       Рэйвен выгоняет Спэрроу шваброй куда-то в сторону восточного крыла, и как только они скрываются за поворотом, продолжая перевизгиваться и переругиваться, Эме сгибается пополам от смеха. Поппи снова краснеет и прячет лицо в ладонях, но смеётся тоже — той самой улыбкой, какую они оба до жути хотят как можно чаще видеть на её губах. Провожая погоню взглядом, она слишком очевидно думает о том, какой же Спэрроу иногда дурак, но неподдельная трепетность, этот взгляд оттеняющая, договаривает — дурак, но, вообще-то, её дурак, дорогой и… любимый.       И ароматный эдельвейсовый венок на голове от него же.