AU: Яблоневый цвет на тёмно-красном (по мотивам романа «Призрак Оперы» Гастона Леру)

      — Но ведь не может быть, чтобы эти кривые ноги встали на место всего за пару месяцев!       — Да, да, да! На позапрошлой премьере юная леди едва ли справилась с «боковой» ролью, а сейчас её ставят в центр? Немыслимо!       — Ну а кем же, — в спор двух господ вступила важного вида дама, — как не юным дарованием, заменять поломанную приму? До тех пор, пока леди Свон на продолжительном больничном, кто-то должен играть её роли, но помяните мои слова, — дама пригрозила пальцем в тонкой перчатке, — что наша «цветущая яблоня» играет в этом вовсе не последнюю роль.       Женщины на месте двух господ давно бы рассыпались в аханиях и вздохах, но мужчины лишь многозначительно кивнули, обдумывая эти смелые слова. Если бы виновница данного разговора присутствовала здесь и своими ушами слышала каждую реплику в её адрес, наверняка не выдержала бы тоже — картинно лишилась своих нежных чувств. Новая звезда ледовой арены, румяное яблоко с золотыми листьями на большом хрустальном блюде, Эппл Уайт была очаровательна и мила, но свой талант раскрыла далеко не сразу. Национальные соревнования не полюбили её и не дали ей дороги к спорту, потому девица оказалась вынуждена пробовать себя в актёрстве, в игре давно известных ролей и гораздо менее искусных прокатах.       И, конечно же, заболевание леди Дачесс Свон, их примы, бывшей чемпионки и той, кто однажды блистала на вершине, разумеется, приписали ей. Эппл безумно повезло, что она не слышала ни этих пересудов, ни других сплетен, ни даже просто слов критики в свою сторону — она редко выходила к публике, предпочитала занимать свою гримёрную и делала вид, что ужасно долго снимает сценический макияж, безмерно тщательно разглаживает и поправляет костюм, собирает весь свой реквизит с многократными пересчётами. Всё для того, чтобы арену дворца покидать последней, когда в коридорах темно и пусто.       … и чтобы вновь выходить на лёд. Пусть не самого лучшего качества, пусть уже подтаявший и израненный чужими коньками, он всё равно необъяснимо манил её тёплое, чувственное сердце. Ах, сколько всего в её юной жизни было связано со льдом! Яркие взлёты, ужасные падения, слёзы и улыбки, объятия и пощёчины. Эппл могла не блистать гениальностью, могла быть далеко не самой лучшей ледовой актрисой, но никто бы не посмел сказать, что она не жила льдом — она жила им, она отдавала ему весь свой свободный разум, всю свою чистую душу в обмен на то, чтобы ей в лицо летела мелкая крошка, а по ногам в тонких колготках заползал холод.       После каждого своего выступления на большой сцене, громкого и не очень, и после крупных перед премьерами репетиций Эппл оставалась в ледовом дворце допоздна. Это был её маленький ритуал, её маленькая прихоть, волеизъявление её пылающей души. На ней не было ни макияжа, ни платья, но были коньки, и она вставала на лёд, выкатывалась к середине и складывала у трепещущей груди нежные руки. Она благодарила — и лёд, свою сцену, и зал вместе со всеми его проходами и креслами, и своды потолка, с которых в самые важные моменты спектакля спускалась виртуозная конструкция. О, как она благодарила! Ей не нужны были ни фанфары, ни прожекторы, ни ревущая от восторга публика — свет исходил из её души, и в ней же звучало пение ангелов, под которое Эппл, всё ещё держа руки у груди, скользила по льду, как прыгают по снегу маленькие зимние птички.       В эти моменты её не видел никто, никто не знал, насколько искренна и честна она в это время, никто не касался её души, никто не тревожил её уединения и возвышенного восторга. Она была предоставлена сама себе, но что важнее — была предоставлена льду, своему благодетелю и Господу, которому истово молилась, выводя изящные узоры лезвиями коньков. В каждом её повороте читался псалом, в каждом шаге и каждом переходе — акафист, а стоило ей в окончании замереть, воздев лицо к высокой крыше, всё её существо мелодично пело — аллилуйя.       А затем, как только стихала её благодарственная литургия и распалённое душевными переживаниями девичье тело начинало остывать, объятое прохладой пустого зала, Эппл слышала его. Не обязательно за спиной, не обязательно на льду — бывало, что выходил на лёд из-за ограждения и кулис, — но появлялся он только тогда, когда она заканчивала со всем, что хотела сказать арене. Эппл не знала, наблюдал ли он за ней — она никогда не чувствовала ни единым сантиметром кожи даже намёка на его взгляд, словно он ни разу так и не удостоил её своим вниманием, пока она «молилась». Но отдавал это внимание сполна после.       Она не знала его имени или фамилии, не узнавала бледного лица с острыми чертами, обрамлённого помятыми чёрными волосами, и не могла даже предположить, кем он работает в ледовом дворце, почему остаётся в тёмном промёрзшем зале так же надолго, как и она, и почему — самое важное! — она никогда не видела его на сцене.       На нём всегда словно бы тренировочная форма, одна и та же — чёрная водолазка и чёрные брюки, прикрывающие чёрные коньки, — как будто он и сам сюда приходит, чтобы побыть наедине со льдом, привыкнуть к нему перед прокатом, заранее представить полный зал, слепящие прожекторы и гул аккомпанемента, дабы в момент наибольшей ответственности на них не отвлекаться. Эппл с замиранием сердца присматривалась к массовкам и всё ждала, когда же увидит его перед публикой — отчаянно не хотела верить, что он простой рабочий из тех, кому никогда нет дела до интимности таких моментов, такого уединения и такой откровенности с собой и с местом, где сердце поёт, а душа ликует.       Единственное, что выбивалось из строгости его образа — мягкий тёмно-красный шарф, плотно повязанный вокруг шеи.       Он никогда не говорил с ней — иногда не возражал, когда щебетала она, но сам не обмолвился ни словом, не ответил ни на один вопрос, а только прикладывал худую ладонь с вытянутым пальцем к тонким губам, когда слов между ними становилось достаточно — и Эппл покорно замолкала. Её юный дух, неутомимый и голодный до жизни, жаждал ответов и правды, но не получил их ни с первой, ни с десятой попытки и оказался вынужден смириться с таинственностью её спутника и… партнёра?.. коллеги?.. по поздним встречам на подталом катке. Молчание, нарушаемое лишь шорохом коньков и тёплым дыханием, нравилось ему безгранично и безбрежно, и он щедро научил Эппл любить эту молчаливость тоже.       Он никогда и ничего не объяснял, а просто вставал на льду рядом с ней и показывал движения, танцы и пируэты, которые Эппл должна была исполнять в своих спектаклях, и не важно, крупна её роль или мелочна — он знал её всю от самого начала и до самого конца. Эппл смотрела, как легко ему, некрепкому мужчине, даются женские партии, а после исполняла их сама с той же бойкостью в руках и той же прытью в ногах — таких, каких ей не достало на национальных соревнованиях. Ни один режиссёр не мог словами объяснить того, что он показывал ей на себе, и ни один хореограф не мог поставить её тело в правильное положение так, как ненавязчиво, касаниями одних лишь кончиков холодных пальцев ставил он.       В его руках Эппл, пылающая, как фитиль, и покорная, как расплавленный воск, становилась новой собой, училась тому, чему не мог научить её ни один тренер и ни один педагог. С каждой новой поздней встречей её руки начинали слушаться всё лучше и лучше, ноги переставали запинаться и оступаться, тело гнулось, как тростинка, в движениях и жестах крепли грация и артистизм. У неё за спиной раскрывались крылья, что позволяли ей выше прыгать, дольше кружиться в петлях и буквально порхать надо льдом, как порхают над сочной травой летние мотыльки.       Временами ей чудилось, что фигурным катанием с ней занимается и не человек вовсе, а вымоленное чудо — та самая благодать, то самое благословение, которое Господь опускает на головы тех, кого впоследствии назовут гениями эпохи. Себя гениальной Эппл не считала — лишь всем сердцем верующей в своего собственного холодного бога, лишь той, кто вместе с душой отдаст и тело, и разум, и всё, чем владеет, только бы каждый новый её шаг по льду был прекраснее прошлого, только бы её тело умело творить настоящее искусство.       Он делал из Эппл если не новую приму, то хотя бы просто хорошую ледовую актрису, но не принимая никаких слов благодарности и не прося молиться не только льду, но и ему, как молятся ангелам Господним, нисходящим к смертным с благословением свыше. Для него словно было достаточно, что она продолжает задерживаться после репетиций и спектаклей, чтобы остатки своих сил и времени провести с ним — её осознанности и её преданности равно ему и льду.       Эти встречи длились несколько месяцев, несколько чудесных месяцев, за которые молодая яблоня расцвела и наполнила зал сладковатым ароматом своего набирающего силу таланта. Эппл стали замечать, Эппл стали давать другие роли, шире и больше, с программой сложнее, с требованиями к профессионализму и мастерству совершенно другого уровня. Это не могло не радовать — и тем, что она проведёт больше времени в своём призвании, там, где чувствует себя истинно живой, добиваясь в упорной работе над собой всё больших и больших высот, и тем, что она оказалась хорошей (по крайней мере, перспективной) ученицей.       Выходя на лёд сегодня, под свет единственного тусклого прожектора, который выключался лишь тогда, когда электричество перекрывали во всём здании, Эппл начинает не с привычной проникновенной литургии, а с беспокойных озираний по сторонам. Она так и не узнала имени своего таинственного учителя и не придумала, как может называть его, потому окликнуть не могла и лишь надеялась, что он услышит молчаливый зов её взволнованной души. Его не было ни на трибунах, ни возле ограждений, ни на другой стороне катка, и Эппл не знала, появится ли он сейчас, без её благодарной мольбы.       Но он появился — зашуршал у неё за спиной, заставив обернуться, ступил на лёд и медленно поехал ближе, а звук его коньков заменял любые приветствия и дани вежливости.       — Сегодня я репетировала финальный танец, — признаётся Эппл, всё так же целомудренно прижимая сложенные ладони к груди, в которой пленённой птичкой бьётся сердце. Она румяна и тепла, но румянец на её щеках не от предвкушения, а от искреннего стыда. Она репетировала с другим, со своим партнёром по сцене, и боялась каждый миг этой репетиции, что её учитель, её вымоленная благодать, воплощённая в одном-единственном мужчине, от ревности покинет её и навсегда лишит своей помощи, оставит одну, забирая вспять всё то, что успел ей дать.       А он, бледный лицом чёрный силуэт в красном шарфе, лишь понимающе кивает, на мгновение прикрывая внимательные глаза, и протягивает ей раскрытые худые ладони. Он приглашает её порепетировать теперь с ним — станцевать ещё раз, запоминая последовательности шагов, поворотов и поддержек, во время которых парит надо льдом не только трепещущая душа, но и разгорячённое тело. От мысли, что её чудо, её ангел, дарованный самим льдом арены, не зол и не в обиде, а его холодные руки будут касаться её, будут держать надо льдом и нести вперёд, Эппл делается почти до потери сознания трепетно, и она не решается вложить в его руки свои.       — Разве мне не следует сначала посмотреть?.. Ты всегда вначале показывал, а после я повторяла за тобой.       Он коротко качает головой и поднимает ладони выше, всё ещё прося у Эппл касания. Она отнимает свои от груди и робко, будто боится развеять морок, касается, и настолько это касание кажется ей личным, что глаза начинают поблёскивать, а сердце колотится в груди ещё быстрее.       Его руки едва ли теплее льда, и Эппл мёрзнет, но в то же время не жалеет ни капельки тепла своего, чтобы попытаться эти руки согреть. Крепко обнимая замёрзшие ладони, она делает шаг навстречу, лезвие конька под её ногой мягко скользит, и она позволяет увести себя в начинающийся неспешно танец. Её учитель не намного выше ростом, ей почти не приходится поднимать голову, чтобы смотреть в его глаза — и они единственное, что удостаивается её внимания сейчас. Она не думает о зале, не думает об истерзанной коньками поверхности катка, вся она сейчас — в льдистой глади серых глаз напротив, в плену за решёткой из чёрных ресниц, в тумане неглубоких синяков под нижними веками.       Эппл танцует на льду, скользит на коньках, протягивает и отнимает руки так же, как делала на репетиции, но ни одна деталь из танца прошлого и танца нынешнего не кажется ей схожей. На репетиции она просто двигалась, просто махала руками и ногами, не чувствуя, что вкладывает в это душу, сейчас же — о, как много она чувствовала сейчас! Ей было некогда разбирать свои чувства на цвета и оттенки, она утопала и вязла в их урагане, захлёстывающем с головы до пят, и каждое её движение, каждый вдох и каждый выдох полнились этими чувствами вслед за ней самой. Сейчас она жила, сейчас её душа пела и ликовала, находя себя в прыжках и поворотах, сейчас от пламенной неё летели ледяные искры — крошевом из-под лезвий коньков.       А в первой поддержке она, окрылённая, воспарила. Весь мир перестал существовать в этот момент, когда её Божье благословение подняло её на руки и понесло вперёд, справляясь с её весом чрезвычайно легко для столь изящной фигуры. Эппл держалась за его плечи, такие же холодные, как ладони, и такие же твёрдые, как сам лёд под ними, и смотрела в его глаза, всегда обращённые только к ней. Эти глаза говорили гораздо больше, чем сказал бы голос, и Эппл видела в них то же самое, чем могла выразить свои собственные чувства. Она видела в этих глазах яркий свет и скромную улыбку, в тот же миг нашедшую отражение на её же губах.       Её ноги коснулись льда, и она продолжила танец со всем своим пылом, со всеми своими чувствами и всей той Господней силой, какую могла в себе обнаружить. Она предпочла бы упасть замертво на этот же самый лёд, чем танцевать хоть на каплю менее искренне, хоть на каплю менее ярко и откровенно. В этом танце была её жизнь, был её смысл и было её призвание, в этом танце была вся она, несколько месяцев учившаяся у самого Всевышнего, чтобы воздать ему огромную благодарность. Несколько пируэтов, и она вновь подхвачена на руки своим ангелом, вновь чувствует ладонями не только его холодные пальцы, но и (как ей кажется) его всего — такого одновременно близкого и одновременно далёкого.       Танец заканчивается в самом центре катка, там же, где и начинался, и Эппл замирает не просто телом. Ей кажется, что остановилось её сердце, кровь больше не течёт по жилам, над головой погас единственный прожектор, и она в действительности от восхищения умерла. Ей не жаль умирать; умереть, творя искусство и кладя свою жизнь на алтарь мечты, — это великое благо и великая честь, которой она считает себя недостойной. Она ещё не всему научилась, её искусство ещё сыро и угловато, она обязательно продолжит свои тренировки и достигнет гораздо большего. Она думает об этом, и сердце шумно стучит в её часто вздымающейся груди.       Он отпускает её. Отходит на шаг, сохраняя хорошую, благочестивую дистанцию, и прикладывает ладонь к груди, склоняя голову и плечи в учтивом поклоне.       — О, нет-нет! — Эппл кидается остановить его, хватает за запястье. — Это я должна кланяться, это я должна благодарить. Позволь мне, о, позволь же! — она едва не падает на колени, но её поднимают на ноги, обняв под локти. — Я не сделала ничего, чтобы заслужить тебя и твои уроки, я не достойна тебя ничем! Господь сделал мне великий подарок, послав тебя, так позволь же хотя бы в половину воздать.       Она никогда не видела его улыбающимся, но сейчас тонкие губы натягиваются у самых уголков, и к ним вновь прикладывается палец, прося о молчании. Молчать сейчас, когда кутерьма слов и обличённых в них чувств так и рвётся наружу из её рта, кажется Эппл пыткой, но если её благословению угодно пытать её, она согласна на эту и на любую другую пытку.       А он касается её плеч и расправляет их, мягко нажав ладонями. Эппл выравнивает спину, делает свою осанку достойной королев и принцесс, хотя должна (как она считает) покорнее монашки читать молитвы и склонять голову пред божьими символами. Он возвращает ей гордый вид, уверенный и спокойный, вид будущей примы и главной актрисы грандиозной премьеры, а напоследок касается подбородка, задирая ей голову совсем чуть-чуть — не так, как задирают чванливые ослицы, а так, как достойны поднимать её творящие истинно правильные вещи.       Его последнее касание оставляет на коже замёрзший след, но этот холод кажется чем-то неземным, чем-то свыше и оттого особым, как становится святой вода после прочитанной над ней молитвы. Эппл жаждет этого холода так же сильно, как жаждала в самую первую встречу узнать хоть имя своего ангела, тянется к нему, как тянулась к совершенству, к умению и таланту. Но холод ускользает, и она вновь начинает трепетать — ведь если это был прощальный урок и прощальный танец, то ей взаправду было лучше умереть, как только лезвия коньков остановились на льду.       — Ты придёшь на премьеру? — отчаянно, о, как отчаянно спрашивает она, всей собой вытягиваясь в тонкую, звонкую струнку, способную звучать лишь в одной благоговейной тональности. — Я не вправе требовать у тебя чего-либо, потому лишь слёзно прошу тебя прийти. Я бы очень хотела, чтобы ты увидел меня на сцене.       Её голосок, её нежный голосок стихает, как будто перегорает фитиль тонкой свечки, без устали горевший все эти несколько месяцев. Её всю наполняет лишь надежда, не имеющая ни края, ни границ, лишь томление и вера в то, что лёд не заберёт у неё свою благодать перед самым важным, самым нужным днём в её жизни. Она впервые будет играть главную роль, впервые все взгляды этого неоднотысячного зала будут смотреть на неё так пристально и так внимательно, ловя каждый изгиб и каждый жест. Она сломается, надломится в самом центре и распадётся на части, если он скажет, если даст понять, что ни на премьере, ни более она его не увидит.       Он не даёт никаких обещаний. Это непросто для него, Эппл видит в том, как ссутулились острые плечи, и ей страстно хочется знать, отчего же, но она знает — он не ответит ни на один её вопрос. Ей остаётся лишь смиренно принимать это, как и то, что он, отойдя ещё на несколько шагов от неё, вновь кланяется, будто перед первой звездой арены, перед всемогущей примой.       Распрямляя спину, он жестами просит Эппл обернуться, и она знает, что как только обернётся, он исчезнет, словно его здесь и не бывало, а она услышит лишь шуршание его коньков по изуродованному льду. Ей можно будет повернуться, когда в зале арены останется лишь она одна, когда стихнут все звуки, кроме её тёплого дыхания и тревожного сердца, когда и танец, и холодные касания будут казаться мороком, горячечным бредом, фантомом. И вот мучительная, невыносимая, уничтожающая душу тишина наступает, и Эппл оборачивается. А за её спиной лишь пустые кресла и открытая дверца в ограждении.

***

      После генеральной репетиции у неё не остаётся совершенно никаких сил, но она чувствует себя обязанной вернуться, обязанной вновь остаться и вновь выйти на лёд. В прошлый раз она так и не помолилась, так и не откатала всю свою программу одна, так и не раскрыла свою душу, в которой одному лишь льду всегда находилось место. Она чувствовала себя великой грешницей, нечестивой обманщицей и лгуньей. Ей было нужно это уединение, ей был нужен этот момент истинного покоя, истинного расцвета, какой она могла позволить себе лишь тогда, когда в гримёрных и в зале не оставалось никого, когда вся арена пустела и темнела.       Войдя в свою гримёрную, Эппл думала о том, чтобы притворно забыться сном или сделать вид, будто бы смертельно запуталась в собственных шнурках, но первое, что она делает — это ахает. Не слишком громко, так, что в возбуждённом гуле голосов других актёров не слышно, но ахает, на совершенно пустом туалетном столике видя оставленное прямо посередине кольцо. Она не может знать, чьё именно это кольцо, пока об этом не спросит, но вся её душа сжимается в микроскопический комочек от одной только волнительной мысли, что это кольцо ей в подарок оставил её ангел. Она допускает эту мысль и вздрагивает, схватившись за собравшееся выпрыгивать из груди сердце, лишь после находя в себе сил сделать нетвёрдый шаг внутрь.       Кольцо простое, тонкое и без камней, лаконичное и краткое, но не лишённое при этом некоторого изящества. Очевидно мужское, подходящее самой Эппл разве что на большие пальцы (она кается в том, что малодушно кинулась надевать его, как только взяла в руки, но отказаться от этого она не смогла). Уверенная в том, что кольцо предназначается именно ей, она заозиралась снова, кинулась искать его по углам гримёрной, в шкафчиках с платьями и за вешалками для готового костюма. Её гримёрная всё время репетиции была закрыта, и он мог попасть внутрь только с ключом — если она узнает, у кого ещё, помимо неё, есть ключ, то сможет узнать и его, сможет найти его, посмотреть в его внимательные глаза и быть может, только быть может, выпросить произнести при ней хоть слово.       Она не находит его, но не чувствует себя отчаянной или расстроенной. Кольцо согревается от тепла её рук, и Эппл жмёт его ближе к груди, вспоминая о том, что носит на шее пустую цепочку. Кидается к своей сумке, находит эту цепочку и нанизывает кольцо на неё, надевая обратно на себя. Не знает, как именно ей это сделать, но чувствует, что в день премьеры, пока она будет на сцене и пока будет со своим партнёром исполнять финальный танец, кольцо обязательно должно быть на ней — не важно, надето на её палец, нанизано на цепочку на шее, просто в кармане или спрятано в лиф платья. Этим кольцом ей пожелали удачи, этим кольцом её благословили в последний раз, и Эппл не удерживается от того, чтобы прикоснуться к кольцу губами — как касаются губами креста и руки священника.       Её юная душа, алкавшая молитвы, находит в этом жесте покой и умиротворение. Она не остаётся молиться льду, принимая его награду за своё упорство и свою честность.

***

      Эппл приходит ко льду накануне премьеры. Никто из труппы не знал и не мог знать, что она будет здесь, ведь она никому никогда не рассказывала о своих «ритуалах на удачу», никого никогда не посвящала в подробности того, как именно достигла столь громкого успеха. Все думали, что она с недавних пор занимается одна и не имеет никаких учителей, никаких наставников и педагогов, а программу тренировок выбрала для себя сама, лишь советуясь с теми, кто ведёт их труппу. Им незачем было знать, кто именно направляет её своей холодной рукой и чьё именно кольцо Эппл теперь носит на шее вместо талисмана и символа веры.       Никто не мог знать, что она придёт сегодня на арену, к пустому залу и плохо закатанному льду, но вот она входит в приоткрытую дверь, вот проходит между рядов зрительских кресел — и совершенно не к месту встречается почти лоб в лоб со своим партнёром по финальному танцу. Дэринг не встречает её приветствием, лишь кивает — и оставляет на маленьком столике за ограждением зажжённую свечу в баночке около большого букета тёмно-красных роз.       — Я вижу, что ты пришла порепетировать ещё раз, — его обычно бойкий голос сегодня глух и скромен, как глухи и скромны голоса тех, кто зажигает свечи не ради красоты огня, а ради памяти. — Сегодня никто не выходит на лёд.       Он кивает в сторону двери, говоря, что им обоим нужно отсюда уйти, оставляя букет и свечу на месте, но Эппл упрямо мотает головой, и золотистые кудри обнимают её хрупкие плечи.       — Почему? И для кого свеча и цветы?..       — Для него, — Дэринг оборачивается ко льду, а у Эппл замирает в груди. Неужели он всё знает? Неужели он знаком с её ангелом, неужели знает, кто он, и может ей сказать? А если ангел репетировал и с Дэрингом тоже, им тоже руководил своими холодными руками, его раскрытую настежь душу тоже наполнял божественным прозрением? У Эппл вздрагивают руки, но Дэринг оборачивается к ней и смотрит мягко-мягко, будто опекая. — Ты не знаешь?       — Нет, — нет, нет и нет, она ничего не знает. Она так безмерно невежественна, так безмерно глупа и несведуща. Ей вдруг начинает казаться, что её появление на льду как примы — это абсурд и недоразумение, что она не большее, чем ничтожный комочек, не способный ничего узнать и ни до чего догадаться.       Огонёк свечи чуть трепещет под металлической крышечкой с тройкой прорезей, а Дэринг берёт Эппл под локоть, садит на пару ближних кресел и рассказывает.       — Ты родом не отсюда, потому не знаешь всей истории арены.       Не знает, но внимательно слушает рассказ.       О том, как на этой арене однажды тренировался, прямо как сейчас их труппа артистов, один молодой человек. Ему хватало всего — и мастерства, и артистизма, и веры в себя, и любви публики. Он побеждал в одном соревновании за другим, снискал себе славу восходящей звезды и большого, большого таланта. В интервью с самыми престижными журналистами он рассказывал, что лишь на льду чувствует себя живым, что не может расстаться с ним с самого детства, с тех пор, как впервые встал на коньки, что ему не нужны ни зрители, ни овации, ни грузные медали на груди — ему нужно лишь искусство, лишь воздавать своим талантом дань всему, что когда-то его научило, всем, кто когда-то подал ему руку и указал единственно верное направление только вперёд.       Эппл слушает с замиранием сердца и не может не думать о своём ангеле — он выглядит почти как её ровесник, как тот, кто похоже с ней проводит на льду огромную, колоссально важную часть своей жизни. Ей начинает казаться, что эта история про него, непременно про него, непременно о нём и о его успехе. Но ведь тогда выйдет, что никакой он не ангел, а обычный человек?.. Ведь тогда выйдет, что их встреча лишь случайность, и нет в ней никакого благословения свыше?.. Задумываясь об этом, она едва не пропускает откровение Дэринга, но жадно впивается в него, запрещая себе упускать хоть единое слово.       О том, что родители этого молодого человека были дружны с хозяином арены, потому тот мог тренироваться один хоть ранним утром, хоть поздним вечером. Для единственного и любимого всем сердцем сына им не было жалко ничего, хотя они и беспокоились о том, что жизни за пределами катка у него практически и не было. Он не связывал себя отношениями, дружил только с теми, кого сама судьба ставила на его жизненный путь, и всего себя отдавал одному лишь льду.       Но в один день лёд, с лёгкой руки дававший ему искру и пламя, горевшие в юной душе, так же легко их оборвал. Молодой человек выступал на самых серьёзных и самых важных соревнованиях в своей жизни, и публика ждала очередного фурора от его блистательного гения, но в единственный момент, в тот самый момент, ради которого и была соткана вся его история, он оступился. Вот так просто, как будто крылья, нёсшие его всё это время, взяли и не раскрылись прямо перед прыжком в бездну.       Эппл не смогла не ахнуть, испуганно прикрывая лицо руками.       — И что же случилось дальше? — спросила она, будто надетая на иголку, как пойманная сачком бабочка. — Что же с ним сделалось дальше?       — Он получил травму ноги — уже не помню, какую именно, — и травма эта оказалась настолько тяжела и серьёзна, что врачи запретили ему возвращаться на лёд.       Голос Дэринга так жестоко окрасился скорбью, что Эппл едва не кинулась на него, едва не запричитала, умоляя замолчать, умоляя не рассказывать ей больше ни слова из этой трагедии, из этой ужасной трагедии, главным героем которой ей всё ещё мерещился её ангел. Она почти было соскользнула на пол, чтобы встать на колени и молить, молить Дэринга сказать, что она ошибается, что она беспросветная дура, что вся эта история про кого-то другого. Но Дэринг лишь поймал её за руки и продолжил.       О том, что жившая льдом душа начала увядать. Ему не были нужны ни лекарства, ни еда, ни свет солнца, и его всего занимала лишь боль равно тела и сердца, невыразимая и неисчислимая боль, которую не смог бы понять никто из ныне живущих и никто, наверное, из живших когда-либо. Родители были готовы на всё, лишь бы снова увидеть в потухших глазах хоть тень прежнего огня, хоть тень прежней жизни и яркости — позакрывать все катки в стране, запретить кататься всем остальным, уничтожить саму концепцию стояния на льду на двух лезвиях, приделанных к подошвам. Но он был безутешен, и надежда таяла с каждым его вздохом и каждым прожитым днём всё сильнее.       В единственный лишь день, надев на себя маску былого задора, он попросился одному сходить на арену, посидеть в пустом зале и «попрощаться» со льдом, который был центром всей его жизни и стал же причиной её трагического конца. Никто, кроме него самого, не верил, что это конец, потому ему позволили прийти во дворец в день, когда тот пустовал.       «Скажи, что он уехал! — чуть не завопила Эппл, становясь всё бледнее и бледнее. — Скажи, что он вышел из этого зала и более никогда сюда не вернулся! Скажи, что он на воле, ходит где-то по земле и нашёл свой покой в чём-то другом!» Но завопить она не смогла — тугой комок сжал её горло и лишил её голоса даже надрывного и дребезжащего. В её глазах стояли слёзы, хлынуть водопадами которым не давала лишь одна простая мысль — Дэринг ни слова так и не сказал о личности этого молодого человека, не назвал его имени, не упомянул черт его внешности. И только тёмно-красные розы, возложенные на маленький столик около дверцы в ограждении, безжалостно напоминали Эппл о тёмно-красном шарфе на шее её ангела.       — Как всё закончилось? — спросила она еле слышно и хрипло, практически не найдя сил на то, чтобы вытолкнуть ужасно тяжёлые слова из горла.       Дэринг рассказывал вполголоса, но сейчас, бросив исполненный печалью взгляд на бугристый, неухоженный за сегодняшней ненадобностью лёд, заговорил ещё тише, как будто боялся, что его слова причинят боль не только Эппл, но и тому, о ком он говорил.       — Его нашли здесь, на льду — там, где была вся его жизнь. Спасать было уже нечего, он…       Договаривать не приходится, Эппл и сама понимает, что лишившийся буквально всего, что занимало его существо, тот молодой человек свёл счёты с жизнью, что померкла там же, где разгоралась неистовым пламенем. Она всё-таки заплакала, но старалась делать это скромно и достойно, не роняя своё достоинство в завывающие всхлипы.       — Розы от его матери, — дополнял Дэринг, глядя на цветы. Сам он не плакал, конечно, не плакал, ведь мужчины не плачут, но слишком явственно ощущалось, что он тоже в печали и тоже скорбит. — Она приходит сюда дважды в год, в те дни, когда арена закрыта для всех выступлений и всех репетиций. В эти дни никто и ни с какой целью не выходит на лёд — хозяин постановил так в память о нём.       Не выдержав этих чудовищных слов, Эппл вскочила с места и бросилась к ограждению. Слезы застилали её лицо, она вся горела от раздирающих изнутри боли и отчаяния, и даже впиться ладонями в холодный металл не помогло для того, чтобы успокоиться. Дэринг замолк, давая пережить эту утрату и ей, и самому себе, но Эппл не смогла почувствовать благодарности ему — слишком сильны были все остальные, скребущие и ломающие чувства. Она силилась проморгаться и протереть глаза, чтобы всмотреться в центр катка и там увидеть его силуэт — во всё той же чёрной одежде, со всё теми же помятыми волосами вокруг бледного лица и со всё тем же тёмно-красным (цвета крови) шарфом на шее.       Ни разу так и не прозвучало имя, но Эппл и не нужно было знать его. Она слишком явственно чувствовала, что именно так её ангел и стал… ангелом — тем, кто ближе к Господу, чем к людям, и тем, в чьих силах теперь творить на этом льду чудеса. Она рассуждала о собственной смерти, когда его холодные руки в последний раз касались её, думала, что лучше умереть, чем навсегда лишиться того, что зажигает свет в её естестве и даёт ей способность дышать, чувствовать и существовать. Теперь же она совершенно точно знала и понимала — она не имеет права на эти мысли, ведь тот, кто жил льдом и со льдом же погиб, протянул ей руку, холодную худую руку, и научил её кататься так, как она сама не смогла бы научиться ни за что в жизни.       Она достала из-под одежды нанизанное на цепочку кольцо и крепко сжала его в дрожащей ладони. Она не имеет права умирать, ведь её душу, её растущий талант выбрали для того, чтобы он жил, цвёл яблоневым цветом и сверкал на самой-самой вершине, как не смог засверкать он.       — Как?.. — голос Эппл не слушался её, да и сама она едва ли была готова к тому, чтобы узнать что-то ещё из этой истории, чтобы нанести себе ещё один болезненный удар той правдой, которую жаждала узнать. Но она не могла скорбеть в полную силу, не чувствовала, что скорбит в полную силу, пока не знала, как именно оборвалась его жизнь.       С тяжёлым сердцем Дэринг почти прошептал:       — Перерезал себе горло остро заточенным коньком.       Эппл вся содрогнулась в нервной усмешке, схватилась за ограждение сильнее прежнего и всё-таки завыла, пусть даже и очень тихо. Её ревущий голос сдирал стенки горла, но этой боли не было места в её охваченном агонией сознании. Вся она была о тоске, об ужасе и отчаянии, испытать которые мог лишь тот, кто понимал бы их обоих — тот, кто льдом по-настоящему жил и чья душа находила себе место лишь на нём, в его холодных объятиях и зыбкой тишине пустынного зала.       Тёмно-красный шарф всегда закрывал его шею, и Эппл ни разу не видела ни воротника водолазки, ни самой кожи, но теперь отчётливо могла их представить, а вместе с ними и огромный поперечный разрез, чьи уголки в отличие от губ могли натягиваться в дьявольской, сатанинской усмешке смерти над погасшей жизнью.       Какое-то время Эппл просто рыдала, стоя за ограждением, а Дэринг по-прежнему сидел, но смотрел лишь в сторону мерно горящей свечи.       — Какой сегодня день? — устало протянула она, оборачиваясь, и Дэринг не сразу собрался с мыслями, чтобы ответить ей.       — Смерти. Пятнадцать, кажется, лет.       Пятнадцать лет. Пятнадцать лет назад она была всего лишь девчонкой, младшей школьницей, носила в волосах большие банты и прилежно писала в прописях. Пятнадцать лет назад угасла жизнь молодого человека — способного, яркого и достойного всех наград, какие только есть в мире льда, — но началась жизнь её ангела, её всегда безмолвного ангела со внимательными глазами, улыбку в которых она видела лишь раз.       Её ноги едва не подкашивались, но Эппл заставляла себя стоять прямо — так, как он поставил её, с ровной спиной и чуть поднятым подбородком — и смотреть на лёд.       — У тебя… — она всхлипывает снова, бегло вытирая рукой раскрасневшиеся щёки и опухшие глаза, — случайно нет фотографии? Его фотографии.       — Могу найти, но… Я не думаю, что тебе стоит смотреть.       — Я думаю, что стоит.       Дэринг не может не вздохнуть, но раз уж он решил рассказать Эппл об этом, раз уж стал причиной слёз на её очаровательном лице, то не имеет права отказать ей. Статья о гибели талантливого фигуриста находится быстро, но Дэринг долго не решается показать её Эппл, всё так же смотрящей на лёд, разве что теперь расстроенно и подавленно. Не стоило ей приходить сегодня, не стоило перед премьерой так яро, так всеобъемлюще тянуться ко льду, приносить ему в жертву свою нежную душу. Но вот она, здесь, и душа её распята надо льдом точно так же, как была распята вся чужая жизнь.       На фотографии он навзничь, смятые чёрные волосы растрёпаны, бледное лицо безмятежно и спокойно, тонкие губы без улыбки или оскала, внимательные глаза не успели сомкнуться лишь немногим. Заточенный конёк валяется в стороне, но не слишком далеко, и к нему по серо-синему льду растеклась большая лужа крови — тёмно-красная, как розы, но рыжеющая к краям, как пламя свечи. Разрез поперёк горла аккуратный и ровный, как будто резала очень лёгкая рука, а худые ладони, обагрённые лишь самую малость, сложены на груди, и правая касается левой у среднего пальца, как будто бы ищет на нём тонкое кольцо.       … взглянув на фотографию, Эппл задушено ахает и падает без чувств.