Воля королевы. Второй триптих.

— | —

      Глухая ночь. Библиотека Академии ещё несколько часов назад должна была опустеть и закрыться, но в одном из читальных отделов, огороженных стеллажами, до сих пор горит жёлто-рыжее пламя зажжённых в канделябрах свеч. На большом лакированном столе сгружены одна на одну несколько разномастных книг, а посередине лежит раскрытая, из которой в большую тетрадь выписываются чуть косящим размашистым почерком строки. Уголки тетради успели забахромиться, листы смяться от написанного на них, пропахнуть чернилами и лёгкими цветочными духами своей хозяйки, а на неприметной обложке издевательски притаилась кофейная клякса.       Спали все, но не Брайер. У неё шуршал пером по клетчатым страницам очередной этап её долгой и кропотливой работы, до жути медленной и неэффективной. За это время она столько раз теряла надежду и вновь обретала её, что теперь продолжала из чистого упрямства — верила, что рано или поздно до чего-то да докопается.       Всё началось ещё на первом курсе, когда Рэйвен отказалась подписывать Книгу Легенд и принимать свою судьбу Злой Королевы. Тогда вопросы, которыми Брайер задалась, были совсем простыми и лёгкими, пустячными, бестолковыми — накажут ли Рэйвен за это, и если да, то как серьёзно? Есть ли смысл бунтовать или в конце всё равно придётся послушаться? Но то в качестве праздного, факультативного интереса — самой Брайер чужие выходки никак не касались и к ней никакого отношения не имели. А значит, можно было закрыть на них глаза и упустить из вида, не считая чем-то важным.       Но Рэйвен просили, уговаривали, призывали, едва ли не заставляли подписать Книгу, и со временем вопросы стали острее — правда ли настолько важно обязательно её подписать? Правда ли, что если не подпишешь, случится нечто ужасное и необратимое? А если не подпишешь, но судьбу свою исполнишь? Ответы директора Гримма были не столько исчерпывающими, сколько ультимативными, не терпящими в себе никаких сомнений, потому не утоляли любопытство, а напросто отбивали желание раскапывать дальше.       Рэйвен всё никак не подписывала Книгу, а директор всё никак не унимался, и остальные поневоле стали разматывать эту тему по всей Академии — сплетничать, судачить и шептаться. Нашлись те, кто с Рэйвен в её отрицании был резко не согласен, и нашлись те, кто её сомнения и страхи разделил в собственной борьбе. Раскол усиливался, надламывал их студенчество всё глубже и глубже, заставлял переть стенка на стенку и спорить едва не до хрипоты. Брайер участвовала вяло — пыталась кого-то помирить, пыталась найти общий язык и с теми, и с другими, но вскоре поняла, что спокойнее всего на нейтральных территориях и вдали от этих тем, которые каждому по-своему делали больно.       А потом случились Эшлинн и Хантер, случилась истерика Эппл, из-за которой стенки едва ли не в порошок были готовы друг друга перетереть, случилась большущая-большущая ругань, по итогу которой именно Брайер сказала, насколько Эшлинн упала в её глазах и насколько она в ней разочарована. Ей было обидно за друга, ей было обидно за всех, кто с предписанной судьбой готов во имя какой-либо высшей цели бороться, и она сама едва не встала на эту кривую отступническую дорожку вот чисто за компанию…       И только после этого задалась вопросом о том, насколько на самом деле готова к своей собственной судьбе. Насколько будет легко принять и исполнить её, засыпая на сотню лет и теряя всё, что у неё есть сейчас? Всех друзей, все увлечения, все планы и все мечты. Это почти то же самое, что прыгнуть на доверие сквозь время, хотя сама Брайер чаще сравнивала проклятие Спящих Красавиц со смертью — по сути, вся твоя старая жизнь должна погибнуть только для того, чтобы сбылась какая-то там строчка в какой-то там Книге.       Сомнения начали грызть её и отзываться болью каждый раз, когда кто-то затрагивал тему судеб и будущего. Ей становилось тревожно и иногда страшно, но чаще — обидно; из всех принцесс ей досталось сильнее всего, её судьба оказалась самой незавидной и мрачной, но с ней предстояло лишь смириться, ибо всё возможное уже сделано. Пусть её род смог немного ослабить проклятие от Тёмных Фей, снять его насовсем оказалось не под силу.       Прабабушки и прадедушки в своё время заплатили целые состояния магическим орденам и сильным волшебникам, чтобы те попробовали обмануть эту магию, чтобы открыли для дома Бьюти хотя бы небольшую лазейку — и на доли процента, но это получилось. Вместо того, чтобы засыпала каждая достигшая шестнадцатилетия дочь, теперь спали век через век — одна достаточно взрослая, осознающая свою жертву принцесса из рода для того, чтобы продолжали жить, дышать и ходить по земле остальные.       И теперь наставал черёд Брайер засыпать. Только вот у неё ни сестёр, ни братьев не было, она оставалась одна, и на её же долю приходилось сонное проклятие — а значит, на целую сотню лет пропадает не только она, но и вся её семья тоже. Она исполнит судьбу, прописанную в Книге, но больше не увидит ни маму, ни папу, ни кузину Розабеллу, ни школьных друзей, ни тех, с кем познакомилась в Академии. Не сходит на концерты любимых групп, не посетит выставки любимых художников и фотографов, не выпьет кофе в любимом кафе и не съест пирожные из любимой пекарни.       Всё это неправильно. Несправедливо, нечестно, негуманно и ещё тысяча слов, которыми разбрасывается, раня в первую очередь само себя, девичье сердце. Брайер металась по комнате, вскидывала руки, гневно перекидывала с плеч за спину и обратно волосы, стирала злые отчаянные слёзы из уголков накрашенных глаз и думала, что с огромным удовольствием ударила бы по лицу того, кто всё это выдумал. Того, кто обрёк её семью на тяжёлую ношу, раз за разом губящую нежные души. Того, кто собрал все эти волшебные сюжеты и значащиеся в них роли, написал от руки фигурным почерком и подшил в одну-единственную книгу в кожаной обложке.       И тогда Брайер начала искать — какой позорный шакал так над всеми ними поиздевался, какую цель он преследовал, чего хотел добиться и добился ли, превратив случившиеся всего раз истории в тяжкую ношу для потомков тех, кто когда-то был их героями. Она искала в библиотеках дома и в Академии, вычитывала километры форумов миррорнета, спрашивала у друзей семьи и сведущих лиц, но не то чтобы к чему-то пришла. Книгу Легенд создали братья Гримм, положившие начало династии сказкоблюстителей и стражей, но как они это сделали, зачем и для чего — пожалуй, знают только сами давно покойные братья Гримм.       Упёршись в эту неизвестность, Брайер столкнулась с очередной стеной из нерушимой безысходности и душащего отчаяния.       Когда-то тогда на фоне всех остальных студентов Академии начал по-своему выделяться Эме. И нет, не тем, что опять подрихтовал Дэрингу его принцеву морду, а тем, что тоже стал искать — свою сказку, своё наследие и своё прошлое, оборвавшиеся в годах и не оставившие ему почти никаких подсказок о том, что с терновой магией делать дальше. И ведь нашёл же, зараза такая! И башню свою нашёл, и силы прыгнуть выше головы, и самого себя, кажется, нашёл тоже.       Брайер крутила пальцем у виска, вспоминая, как он вцепился рукой в колючие ветки в Зале Наследия и пропорол ладонь до мяса и кости, а потом едва ли могла челюсть с пола подобрать, видя, на что он стал способен — ведь если бы не Эме, сидели бы они все на третьем курсе взаперти за высокой-высокой зачарованной стеной, не в силах ни перелететь, ни вырыть подкоп. И тогда Брайер вновь поверила — в то, что раз смог Эме, то смогут и все остальные; в то, что раз однажды сказка прервалась, ничего не помешает ей рано или поздно сбыться вновь; в то, что у неё самой ещё есть шанс бросить вызов чёртовым прописанным в Книге строкам.       За тот год Брайер перечитала столько, что представить и подумать страшно. Её тошнило от сухих и душных текстов, руки болели и сохли от количества передержанных ими книг и перелистнутых страниц, но она продолжала. Пока Эме тёк кровью с рук и носа, падая в обмороки и сражаясь со своей же магией, она зачитывалась до ряби перед глазами и суетливых снов, в которых видела лишь бесконечную вязь курсивов и печатных абзацев. Пока Эме нависающую над ним незримой угрозой магию Книги Легенд обманывал и побеждал в открытом бою, она рыла, ломая ногти, землю и копала в ней грот, в котором от этой же угрозы сможет спрятаться и спастись.       А потом в считанные дни завертелась вся эта кутерьма с Колодцем, заклятием, признанием Эппл в том, что этот балаган состоялся её руками, и — изюминка в кексе — проклятием Холли, спущенным Терновым ведьмаком с толстенной цепи. Брайер была там, стояла в толпе и своими глазами видела, как чернеет, капая с распоротой ладони и отрезанных волос на пол, красная ведьмачья кровь; её тоже тогда пробрало ледяным ужасом до самых костей, она тоже тогда испугалась и на несколько тяжёлых, торжественно-траурных дней заперлась где-то в глубинах себя, не в силах выглянуть наружу.       И все эти дни по коридорам Академии стелилось вязкое и липкое отчаяние - такое, что налипало изнутри на лёгкие и тянуло в себя, словно в зыбучие пески, еле переступающие по каменным полам ноги. Никто не знал, где на самом деле лежало тому начало и где будет лежать конец, никто не мог назвать и описать, как именно гнетущая пустота заползает под кожу, но чувствовали это все и все же понимали — должно случиться или уже случилось что-то непоправимое и фундаментальное.       Мадам Яга и директор Гримм сменяли друг друга на постах — у комнаты Рапунцель, где осталась жить только одна сестра, и у комнаты Тернового ведьмака, где было особенно тихо и мрачно и где встретить могла разве что гуляющая сама по себе хищная кошка, — но ни у кого почему-то не хватило ни ума, ни смелости спросить их, что же произошло и происходит. Все знали, что сбывающаяся сказка давит и на принцессу, и на её злодея, но никто так и не решился заговорить об этом вслух.       Брайер корила себя за это малодушие ещё тогда, но стала особенно сильно, когда увидела вернувшегося едва ли не с того света Эме — бледнее призрака, с синяками под глазами глубже ночи, осунувшегося, уставшего и едва стоящего на неизменных невысоких каблуках дорогущих ботинок, но — живого, местами целого и первого из них всех, чей сказочный долг был отдан. Она ведь могла поинтересоваться, могла начать задавать вопросы, могла пропереть, как танк, к правде и истине, могла до всего докопаться, как копала под собственную участь, но этого не сделала. А как только Эме вернулся, стало как-то уже даже и не надо — какая разница, что именно с ним пошло не так, если сейчас всё снова хорошо?..       Он не признался. Сослался на последствия колдовства, которое их с Рэйвен подсадило друг к другу в головы, старательно сделал вид, как будто ничего и не было, как будто всем всё показалось и причудилось, и вообще давайте лучше о том, что сказочка сбылась, да ещё и как красиво. Ага, красиво — объёмным рубцом наискосок его ладони и косо обрезанными волосами Холли, едва прикрывающими уши; потому-то никто знать правду и не захотел — хватило с них ведьмачьих выходок, хватило своими глазами увидеть, на что он способен, если поступать поперёк его воли.       Никто, кроме Брайер, которая, несмотря ни на что, в чужой борьбе видела и свою надежду.       Наседать с расспросами на мадам Ягу показалось наиболее верным решением — сам Эме не расскажет ничего из того, чем делиться уже не счёл нужным, а директор Гримм за чрезмерное не в нужную сторону любопытство мог и отчитать, зато мадам Яга мало того, что сама злодейка и всё понимает, так ещё и заметно переживала, стоило только ненароком об Эме заговорить. Сдавалась она неохотно, сначала прогнать хотела взашей и наказанием грозила, но как поняла, что Брайер, пока не доклюёт её, не отстанет, сдалась и тихонько, заперев дверь и понизив голос до шёпота, рассказала чужую колючую тайну:       «Терновый ведьмак должен был умереть».       Брайер тогда ночь не спала и всё крутила в голове, как заевшую пластинку, одни и те же рассуждения — о том, как полудохло Эме выглядел; о том, что Рэйвен, с ним под колодезный замес попавшая, и близко так плохо себя не чувствовала и такой же дохлой не казалась; о том, как щурились стальные глаза, стоило только кому-то в Ларивьеровских отмазках засомневаться. О том, как Эме ходил пусть и бодренько, но всё равно вдоль стенки и колдовать не спешил, даже если очень сильно хотелось.       Он должен был умереть и расплатиться с проклятием, медленно грызущим, как суповую кость, Рапунцель, своей жизнью, но умирать отказался, в очередной раз пойдя всему и всем наперекор. Должен был умереть, но — остался жив, а его сказочная роль теперь считаестся сыгранной.       — Чёрт бы тебя побрал, ведьмаче… — устало тянет Брайер сейчас, откладывая ручку в сторону и разминая уставшую от долгого письма руку. Огоньки на свечах легонько вздрагивают от её движений, маленькая капелька растаявшего воска сползает по одной из них ниже и ниже, остывая где-то посередине. Глаза за стёклами очков для зрения болят, и Брайер снимает с лица тонкую чёрную оправу, чтобы потереть подушечками пальцев переносицу.       Воспоминания о том, почему она взялась за свои поиски с новой силой, всплывали сами, стоило только устать и начать отчаиваться в очередной раз. Нет, теперь-то у Брайер попросту нет права сдаваться — она сможет, она найдёт выход, она одолеет Книгу и судьбу так же, как сделал это Эме. Он старался не для кого-то, а для самого себя, но его пример — не какие-то там далёкие и едва ли правдоподобные слухи, а знакомый и близкий, который можно потрогать руками и лично обо всём расспросить, — настолько вдохновил её и настолько вселил надежду, что Брайер собственным поступкам поражалась. Ей упрямство не чуждо тоже, но таких упёртости и целеустремлённости она в себе никогда бы не заподозрила, пока в них не появилась острая нужда.       Откидывается на спинку стула, поднимает руки над головой и тянется в стороны, чувствуя, как ноют напряжённые уставшие мышцы, и слыша, как похрустывает в суставах и сухожилиях. На ней сейчас не элегантное платье и высокие каблуки, а совсем уж нетипичные джинсы и толстовка, волосы подвязаны на затылке в хвост — так теплее и комфортнее, к тому же, не перед кем играть из себя красавицу в пустой библиотеке. Усталость понемногу берёт своё, и Брайер даже думает сворачиваться на сегодня…       … а потом слышит шаги. Не такие, как у сестёр-библиотекарш, не такие, как у директора или мадам Яги, и вообще ни на что в памяти Брайер не похожие. Слишком тихие для того, чтобы быть шагами человека, слишком осторожные, как будто и не сами шаги вовсе, а лишь их эхо, заплутавшее между нагруженных стеллажей. Поначалу кажется, как будто примнилось, но Брайер вслушивается, и это эхо становится отчётливее, словно медленно к ней приближается. По спине сползает под толстовку неприятный холодок, плечи поджимаются сами собой, а сонливость как рукой снимает.       Можно было бы спрятаться, сделать вид, что её тут нет, но желтовато-рыжий свет видно за несколько стеллажей отсюда, а в кромешной тишине и слышно наверняка было, как она пишет и как листает страницы. Брайер не знает, сколько эта сущность, кем бы ни была, наблюдала за ней, прежде чем начать приближаться, и не уверена, что хочет знать, но понимает: прятаться поздно, а трусливо убегать — не по-римски. Она тут с самой судьбой, вообще-то, борется, что ей стоит какого-то призрака приструнить!       Не издавая ни звука, со всей своей аккуратностью Брайер привстаёт, склонившись над столом, крепко ухватывает и переставляет стул, стараясь как можно нежнее и как можно плавнее опустить его ножки на застеленный ковром пол. Свечи продолжают себе гореть на удивление ровно, огоньки на них не дрожат и не приплясывают, посылая отсветы по стенам и полкам. Только сердце начинает стучать в груди сильнее, за ударами крови, отдающимися в ушах, пряча любые чужие шаги и любое в спящей библиотеке эхо.       Гораздо сложнее оказывается подхватить со стола пустой канделябр — он тяжёлый и грузный, сил приходится приложить достаточно, но с ним Брайер хотя бы не безоружна. Она не уверена, что будет кого-то бить, а если и ударит, то это поможет, но держать в руках холодный металл, заляпанный воском, отчего-то успокаивает. Крадясь, обходит стол и прислоняется спиной к стеллажу, задерживает дыхание, чтобы вслушаться снова — призрачные шаги раздаются совсем уж близко, словно дух бродит как раз через полку или две от неё.       Затаиваются они оба: приведение тоже осторожничает, ничем другим, кроме мягкой поступи, себя не выдаёт, и Брайер не спешит шуметь первая. Ладони потеют, канделябр нагревается и начинает выскальзывать, потому вцепиться в него приходится крепче, обеими руками, поднимая к груди на замах. Но шаги всё ближе и ближе, всего-то за одним шкафом от неё, и Брайер чувствует мелкую напряжённую дрожь, расползающуюся из груди по телу. Момент истины через три… две… одну…       Самый громкий призрачный шаг замирает в проходе в читальный отдел, и на уровне плеч просачивается оттуда же чёрная тень. Брайер, к своему же удивлению, не вскрикивает и не столбенеет, а предупреждающе взмахивает канделябром — не целится и не бьёт, а лишь делом говорит, что вооружена и особо опасна. Тень резко подаётся назад, шаги перетаптываются громче, и из прохода выскакивает…       Летя на пол, Брайер не особенно успевает разглядеть детали тени и её черты. Канделябр с оглушающим грохотом падает на пол всего за секунду до неё самой, а крепкую хватку под коленом, похожую на накинутый силок, она распознаёт только тогда, когда приземляется на бедро и на подставленное предплечье. Её сцапали без прямого касания и попросту повалили на пол, и пока она, прижмурившись, шипела от боли в теле и в ушах, застывшая напротив тень вскинула руки вместо того, чтобы сразу накинуться на неё и добить.       — Ёб твою! — приглушённо слышится сверху, и Брайер через силу отползает в сторону, несмотря на звон во встретившихся с полом руке и ноге.       Подняв голову и нарочито смело заглянув опасности в лицо, она видит, что, вообще-то, лицо у этой опасности есть, сверкает из-под капюшона глазами и хмурит тёмные брови. Тень оказывается вполне себе человеком, живым и настоящим, стоящим на двух ногах и опускающим две руки, одетым во всё чёрное и почему-то в повязанной до самого носа бандане. А как только две руки в тонких полупрозрачных перчатках скидывают с головы капюшон и стягивают бандану на шею…       — С дуба рухнула?! — шипит Эме, ероша как всегда помятые волосы. — А если бы я тебя прибил?! Ассасинка хренова.       Он подходит ближе и протягивает руку, предлагая Брайер помощь, и та, облегчённо выдыхая, не отказывается — ухватывает его ладонь и в ответ на рывок вверх отталкивается от пола. Сердце всё ещё бешено стучит в ушах и заполошно бьётся о рёбра, потому сил хватает только на то, чтобы некрепко вцепиться в худые бока, когда Эме обнимает её и стискивает, давая им обоим время успокоиться от испуга. Дышит он прерывисто и мелко, но постепенно вдыхает и выдыхает всё глубже и размереннее, и Брайер сама не замечает, как начинает чужому дыханию подражать.       — Пиздец, ведьмаче, ты меня так напугал, — задушенным полушёпотом тянет, зарываясь лбом в мягкую ткань одежды у него на плече. Не было никаких призраков и существ, не было никакой мистики, а вместо силка под коленкой наверняка была неколючая терновая вязь — Эме ведь научился призывать ветки на расстоянии от себя и от твёрдых поверхностей.       — Да ты тоже в долгу не осталась, — он отшучивается со сквозящей в голосе кривой улыбкой, а значит, всё нормально. Всё нормально, можно выдохнуть и отойти в сторону…       Наверное, это защитная реакция такая — первым делом начать рассматривать, во что Эме одет. Сознание хочет переключиться с плохого на хорошее, а выбирать шмотки Брайер любит, потому и цепляется за них придирчивым взглядом. Из мягкой ткани кофта с удлинёнными полами, под ней — великáя Эме футболка с какой-то надписью, заправленная только с одной стороны, рваные на бёдрах и с прорезями на коленках джинсы, а в самом низу — удивительнейшим образом не начищенные с каблуком ботинки, а пыльные кеды.       — Ты в темноте, что ли, одевался? — выдаёт Брайер, потерянно отшатываясь на пару шагов назад, чтобы оглядеть его ещё раз и теперь всего, оценивая масштаб бедствия, пока ладонями неосознано расирает ушибленные места.       — Ну звиняйте, Высочество, при параде и в сен-лоранах я в разведки не хожу, — он насупливается, но не настолько уж всерьёз, и начинает через голову стягивать бандану с шеи. Брайер нервно хихикает — полупрозрачные перчатки на его ладонях оказываются ещё и кружевными, явно женскими и чертовски во всём этом образе лишними.       — А в разведку тебе зачем?       — Схроны с алкашкой проверить, — бандана пусть и туго, но поддаётся, и Эме успевает минимум дважды перемениться в лице, пока стягивает её и снова ерошит волосы, пытаясь зачесать их набок, чтоб в глаза не лезли. — Спэрроу хочет перед выпускным забить их, чтобы не впопыхах и чтобы перед Гриммом не спалиться, сколько мы на самом деле сюда натащили.       Ну да, ведь нет покоя в Датском королевстве — только-только отгремели День Верных сердец, а через полтора месяца уже, вообще-то, выпускной. Перепуганное сердце Брайер стучит дважды за раз снова, но теперь от тревоги — к выпускному каждый из них должен будет подписать Книгу Легенд, даже бунтарка-Рэйвен. И тогда для всех всё станет кончено.       Она вздрагивает и вся перетряхивается, как мокрая собака, высушивающая шерсть, и как-то уже даже не важно становится, что болят отбитые в падении рука и нога. Усилия нужно удвоить, а лучше утроить, и пусть даже завалит парочку экзаменов — всё это ничто в сравнении с собственной вот-вот лягущей на заклание жизнью.       — Сама-то чего полуночничаешь? — бандану Эме запихивает в карман, выверенными движениями стаскивая с себя перчатки. Те не просто женские, но ещё и безбожно ему малые, потому стаскиваются медленно и долго. Брайер, за ним наблюдая, жмёт плечами и оглядывает занятый ей стол.       — Поговоришь со мной? Пока время есть.       Эме пожимает плечами в ответ.       — Поговорю, чего нет-то.       Про уроненный канделябр они вспоминают не сразу, только когда Эме, обходя стол, едва об него не запинается. Увидев, с какой стороны сидела Брайер, он выбирает место напротив, возвращает на стол несостоявшееся орудие убийства и шумно отодвигает тяжёлый стул с резной спинкой. Усевшись, фирменным наглым жестом закидывает на стол ноги — от пыльных кед на лакированной поверхности останутся отпечатки и разводы, но никого это не колышет. С трепетом дождавшись, пока они оба усядутся, огоньки на свечах наконец выравниваются и продолжают светить с прежней размеренностью.       Брайер не знает, с чего начать, ведь спросить хочется сразу всё, но половина из этих вопросов дурацкие и не Эме их надо задавать, а половина от половины уже нашли свои ответы, даже если ей эти ответы не нравятся. Она закрывает тетрадь с конспектом, закладывает страницу книги потрёпанной визиткой — занимает руки и вместе с ними голову чем угодно, кроме того, чем нужно бы. Эме не торопит, ждёт, даёт настроиться и подумать.       Наверное, вопрос всё же из числа дурацких, но…       — Ты ведь… не подписывал Книгу Легенд? Точнее, так и не подписал.       — Нет, не подписал, — с прохладным равнодушием, как будто её могущество касается всех, кроме него. — Скажу тебе больше, Бри, я в неё даже ни разу не заглядывал.       — То есть как это?! — вытянувшись по струнке ровно от удивления. — Гримм четвёртый год нам мозги этой чёртовой Книгой полощет, а ты в неё даже ни одним глазком?!       — Я везучий, — здесь можно было усмехнуться, но Эме не стал, начав вместо этого поправлять у перчаток завернувшиеся внутрь пальцы. — И ты же знаешь, я ни на чью сторону радикально не вставал, жил себе спокойно, колупал свою сказку — короче, не давал Гримму поводов во мне сомневаться и на меня обращать внимание. Вот он ко мне и не лип лишний раз.       — А… А когда искал башню? Не подумал, что в Книге может быть что-то про это?       — Нет, не подумал. И предугадывая следующий вопрос — нет, подписать её для того, чтобы стать сильнее как ведьмак, не думал тоже. Мы с Фэйб как-то обсуждали это, но опытным путём выяснили — тем, кто Книгу подписал, никаких бустов не выдали, значит, смысла кидаться к ней абсолютно никакого.       — На Фарре выясняли?       — А на ком ещё? Ни Фэйб, ни Рэйвен её не подписывали, я тоже, а колдующих нас немного. Принцы, кто подписал, тоже разницы не ощутили, но здесь уже сплетнями собрали и что подслушать смогли.       Брайер задумалась. Директор Гримм и правда однажды говорил о том, что подписавшие Книгу смогут в полной мере ощутить себя сказочным героем или героиней, прочувствуют все прелести и особенности своей судьбы, потому те, у кого на роду написаны «долго и счастливо», ломанулись подписывать её без долгих дум. Эппл, Эшлинн, Фарра, Генри, Фабиан… И никто из них так и не сказал, когда же наступил этот волшебный момент осознания, что ты в сказке. Никто не сказал, что Книга Легенд сделала их счастливыми и довольными, поставила на путь истинный и решила все проблемы.       — Теперь моя очередь, — подождав её немного, Эме всё же забрал слово себе. — Сидишь, как воровка, притаилась, обложилась талмудами, разговор про Книгу завела… Думаешь, как обмануть обещанную тебе сотню лет?       Она тяжело вздыхает.       — Думаю, и не представляешь, сколько уже, — Брайер снова откидывается на спинку стула и упирается руками в боковинки сиденья. — Наверное, с тех самых пор, как поняла, что ничего подписывать и ни с чем соглашаться не хочу. Я перерыла кучу всего, кажется, скоро на целую отдельную библиотеку вытянет — на секцию так точно! — но до сих пор ничего конкретного и дельного не нашла, только жалкие полунамёки.       — Может, не такие уж они и жалкие, раз их собралось аж полтетради?       Он показывает взглядом на отложенный в сторону конспект, а Брайер только глупо моргает. Она медленно покачивает головой из стороны в сторону, как будто пытается нужную мысль перекатить в голове так, чтобы она попала в узкое отверстие и вывалилась ей в рот уже сформированными фразами. Успехи с этим так себе, приходится на скаку запихивать слова в нескладные предложения.       — Первым делом я обратилась к истории моей семьи, моего рода. Бабушка рассказывала, что в течение нескольких поколений от первой Спящей Красавицы мои пра-пра искали способ снять проклятие и избавить своих наследниц от него, но всё, что у них получилось — это ослабить его действие. Сделать так, чтобы засыпала не каждая, а через столетие. Ну то есть…       Взмахивает руками и пытается понять, как бы правильнее объяснить, отчего забавно косит взгляд в сторону, на тот самый канделябр. Эме неровно лыбится и убирает перчатки куда-то в глубины карманов безразмерной кофты.       — Смотри, — она наконец собралась с мыслями и замахала ладонями теперь чуть осознаннее. — Красавицы засыпают по одной. То есть, если дочерей две или три, то заснёт только одна из них.       — А если дочь одна или вовсе сыновья?       — Сыновья не учитываются, их проклятие не касается, а такого, чтобы дочери не рождались, у нас не было — наследственность такая, сказочная. Точно так же, думаю, как до тебя одни ведьмы в роду были, без ведьмаков.       — Ну технически…       — Не об этом сейчас, — Брайер, перебирая пальцами в воздухе, перебивает, пока не забыла, что хотела сказать. — Извини, но да. Так вот — пока одна дочь спит, остальные спокойно себе живут, как самые обычные люди, заводят семьи и продолжают род, чтобы было, кому заботиться о спящей, когда все её современники умрут. Потом спящая через век просыпается — и с момента её пробуждения проходит ещё один век, в который никто не засыпает. Никто, ни одна из дочерей.       — Рискну предположить, что на тебе этот бессонный век закончился.       — Да, — говорит с обречённым раздражением, роняя голову вниз. — И я одна у родителей, других детей они так и не смогли завести, хотя пытались, потому выбора нет ни у кого из нас.       — А Розабелла?       — Она к другой ветви семьи относится, у неё свои заморочки, — устав жестикулировать, Брайер кладёт пальцы на виски и массирует их. — В общем, когда я усну и проснусь, рядом со мной не то что семьи — не останется даже потомков тех, кого я любила и знала.       Выражение её уставшего лица становится таким печальным и скорбным, что Эме порывается встать и подойти обнять её, но Брайер уверенным жестом останавливает его.       — Я рассчитывала, что найду в семейных хрониках описание наложенного на нас проклятия и того, как ему противодействовали — какие ритуалы проводили, какие заклинания читали, к кому обращались и где нашли помощь. Ничего такого я, увы, не нашла — никто даже не пытался описать всё это с магической точки зрения, ограничивались лишь бестолковыми общими фразами, как будто назло путали и утаивали. Попалось только упоминание одного ордена.       — Ты к ним обращалась?       — Естественно! И даже приплатить им была готова, но хрен там — им по закону запрещено выдавать секреты, связанные с противодействием сказкам. Так что даже если они что-то знают, то ничего не скажут. Если Спящие Красавицы должны спать — они будут спать, а нам и так уже слишком сильно помогли.       Свою злость Брайер считала оправданной — никому, кроме гордо просиживающих задницами трон Уайтов, закон о неприкосновенности сказок хорошо не сделал. Точную формулировку никто не помнил и даже не старался, ибо суть умещалась в гораздо меньшее количество слов — запрещены любые вмешательства извне в ход сказочных судеб, занесённых в Книгу Легенд и в особый государственный перечень. Бьюти как украли смогли ослабить проклятие до того, как закон был принят, так что надеяться оставалось теперь только на самих себя.       — И раз с сонным колдовством сделать ничего не вышло, ты решила зайти со стороны Книги, накладывающей обязательства? — Эме гадает, носком кеда сдвигая в сторону корешки книг, чтобы не отсвечивало в глаза от лежащих на столе очков. Было бы проще переложить очки, что Брайер тут же и делает, но ему захотелось вот так, по-варварски.       — К тому времени, как я взялась за Книгу, Гримм уже успел облажаться перед Рэйвен — ну, когда он её враньём про колодец чуть подписать не заставил, — и мне стало интересно, как именно Книга связана с нашими судьбами, как именно она их контролирует и ими управляет.       — Сокращая до смысла — нихрена ты не нашла.       — Да ведьмаче, блин! — она гневно взмахивает руками и через стол грозится кулаком, но довольно быстро успокаивается и оседает, вопреки всем правилам этикета складывая локти на стол. — Сокращая — да, нихрена я не нашла, но ты не представляешь, сколько всякой мутотени я в процессе перерыла!       — Понял, крик души, не перебиваю.       Эме в сдающемся жесте поднимает обе раскрытые ладони, и Брайер невольно цепляется взглядом за левую, через которую наискосок протянулся узкий, но всё равно заметный рубец от пореза — беловато-розовый, чуть выпуклый и немного мешающий сжимать кулак. От Эме эта заминка не уходит, но всё, что он хотел бы сказать, он укладывает в один лишь прищуренный уязвлённый взгляд, делающий Брайер ещё горще.       Тем не менее, она заговаривает:       — Первыми на ум пришли Гриммы — их род создал и продолжает хранить Книгу, никто другой про неё столько не знает, сколько знают они. Разговаривать с нашим Гриммом было бы глупо, потому я стала искать про других — дневники, статьи, мемуары, научные труды и доктрины…       Произнеся на выдохе, Брайер сникает вся, едва ли не растекаясь по столу.       — Династия принципиальных уёбков, — заключает, обессиленно опуская руки на стол. — Они едва ли упоминают Книгу в своих около-магических трудах! А если и упоминают, то не дальше названия!       — Думаешь, они дураки? — ноги со стола Эме убирает только для того, чтобы переложить их в другую сторону. — Не знаю, какую именно, но какую-то выгоду с существования Книги Гриммы имеют, иначе не продвигали бы её настолько, что она аж законом теперь защищается.       — За всё время передачи сказконаследия Гриммы из простых крестьян стали едва ли не самими рассказчиками — разумеется, они что-то с этого имеют! Я понадеялась на их гордыню, ждала, что они хвастаться будут, какие они молодцы и как круто всё с Книгой обставили, но, увы, я их недооценила, — Брайер прерывается на тяжёлый вдох и сцапывает со стола ручку, чтобы нервно занимать ей руки. — А никто другой понятия не имеет, что за колдовство наложено на Книгу и что за чары такие, которые контролируют чужие судьбы. Поискала другие похожие прецеденты и знаю, что многие чародеи пытались воссоздать эту магию или придумать для неё аналог, но у них ничего не вышло. Большую часть из них сразу же брали под стражу и по-тихому устраняли, а все заметки и труды без разбора уничтожали.       Слушающий всё это Эме вообще не казался удивлённым. Он наоборот с особо ощутимым скептицизмом молчаливо поднял брови, как будто Брайер не рассказала ему ничего нового, а лишь прошлась вскользь по избитым истинам. Но ведь это и правда были избитые истины — тот, кто находится у власти, стремится эту власть любым способом удержать. В мире людей, откуда Эме родом, такие конфликты и гонения происходили столько, сколько насчитывает мировая история, и Брайер допускает мысль, что, быть может, дело в этом — в том, что Эме слишком человек, чтобы сказочные цепи сковывали его по-настоящему крепко.       — А копать под нашего Гримма ты не стала?       — Почему? Пробовала. У него неплохие труды по сказконаследию, но о Книге в них ни слова.       — Нет, я о другом, — Эме ненадолго хмурится, тоже ища, чем бы занять руки. — Он ведь служил дознавателем в магическом ордене, а чем занимался помимо этого? В орденах сложно сохранять только одну специализацию, если ты талантливый маг. Из его коллег никто не может знать о том, как именно чары Гриммов работают?       — Даже если и знают, всё упирается в чёртов закон, — Брайер подпирает лицо руками, и её щёки забавно дуются. — Никто ничего не расскажет, а сами Гриммы предпочтут унести тайну в могилу, чем кого-либо постороннего ввести в курс дела.       Между ними виснет молчание, и если Эме ещё пытается о чём-то думать, то Брайер, сдавшись, пялится в точку перед собой. Она пробовала заходить с разных сторон, пробовала смотреть под разными углами, но не добилась практически никаких успехов. Может быть, она и правда чуть раньше что-то в своих поисках упустила, но настолько глубоко закопалась в найденное, что сейчас даже малейшего понятия не имеет о том, что именно гипотетически могла упустить.       — А если Книгу уничтожить? — выдаёт Эме, подумав какое-то время, и его взгляд посверкивает удивительно тепло. — Порвать, утопить или сжечь, например.       Он снимает ноги со стола и садится нормально, придвигая стул ближе, как будто хочет рассказать страшную тайну или особенно сочную сплетню.       — Предположим, что Книга работает как артефакт — она же предмет, на который наложены каким-то особым образом какие-то особые чары. Из курса магической теории мы знаем…       — Ты знаешь, — поправляет Брайер, которой магию никто никогда не преподавал.       — Ладно, хорошо — я знаю, — закатывает глаза. — Артефакты хранят в себе чары до тех пор, пока остаются целыми и невредимыми, и один из самых надёжных способов лишить артефакт силы — это уничтожить его. Разбить, разорвать, раздавить — повредить любым из подвластных способов.       — Но ведь есть чары на нерушимость, чтобы предметы не ломались.       — Есть, но такие накладывают далеко не на все артефакты, чтобы один вид магии не конфликтовал с другим. Чаще всего на какие-то украшения, статуэтки или картины — предметы, которые не должны видоизменяться. Если взять, к примеру, часы, то на них чары нерушимости уже не положишь — они под ними просто встанут и перестанут показывать время.       — Думаешь, Книга тоже на нерушимость не зачарована? — подчёркивает голосом Брайер. — Гриммы ведь её берегут как зеницу ока, на ней держится всё их могущество — было бы логично с их стороны перестраховаться.       — Думаю, нет. Мы ведь пользуемся Книгой не только как артефактом, но и как предметом — открываем её, смотрим, ставим подписи. А поставленные подписи ещё и влияют на чары, делающие Книгу артефактом — дают отмашку, что конкретно этого человека нужно как можно скорее засунуть в конкретно эти обстоятельства. Значит, они ничем магическим не защищаются и более того — защищаться не должны.       Повисла тишина, в которой Брайер глубоко задумалась. Идея того, чтобы просто кинуть чёртову Книгу в камин, иногда её посещала, но задерживалась ненадолго, ибо Брайер была уверена, что навредить Книге не получится. Во-первых, до неё сначала надо добраться через директора Гримма и многоступенчатую охранную систему, а во-вторых, заполучив в руки, сделать так, чтобы никто не помешал тебе от неё избавиться, что уже намного сложнее. И только в-третьих думалось о том, что Книгу от студенческого вандализма охраняла магия едва ли не древнее неё самой.       Но теперь, когда Эме забросил, словно удочку, мысль о том, что Книга может быть уязвима, Брайер стало казаться, что вся эта многоступенчатость как раз потому, что ничего кроме неё Книгу не охраняет. Это как запрятать принцессу в замок к дракону, чтобы не приходилось траиться на гарнизон солдат для её охраны.       Голова загудела с новой силой, и Брайер пришлось опустить её, укладывая на ладони и утапливая пальцы в волосы.       — И ты предполагаешь, — она стала развивать мысль дальше, — что если Книгу Легенд уничтожить — неважно, как, — то написанные в ней судьбы перестанут сбываться? Но ведь проклятие на мою семью наложила не Книга, оно было до неё.       — Но именно Книга не даёт тебе сбежать из-под него. Не будет Книги — смогут открыться старые лазейки и всплыть новые, о которых ты сейчас не знаешь.       — Единственная лазейка, которую я ещё не проверяла — это Торны, проклятие наложившие, — подняв голову, Брайер снова укладывает лицо в подставленные руки, — но с ними тоже ничего не выгорит. Закон о невмешательстве и им руки связывает тоже — они, как и все остальные, не имеют право разглашать, как именно проклятие накладывали и как именно можно от него избавиться. С другой стороны, даже если бы они могли сказать — не сказали бы. В своё время они за счёт этого проклятия неплохо поднялись, даже если сейчас вновь сдали позиции, потому помогать снимать его они не станут банально из гордости.       — Как будто ты бы стала снимать проклятие с тех, кто стоял на пути у твоего рода, — Эме криво усмехается, глядя на Брайер. — Их можно в этом понять, они вышли из положения так, как смогли.       — А мучаться из-за этого приходится мне…       Вздох получается совсем уж тяжёлым, и Брайер самой тошно от подобной преувеличенной картинности, но сделать иначе она уже не может. На неё снова накатывают все тщательно отгоняемые слабости и грызущие сомнения, она снова утопает в мыслях о том, в насколько трудном положении находится и что выход из него, несмотря на всё потраченное время, так и не нашла. Кончики пальцев начинают замерзать, и она спешит спрятать ладони в рукавах толстовки.       — Ты и правда везучий, ведьмаче, — скорбно тянет, на самого Эме при этом не взглянув. — Твоя сказка не зависела ни от кого, кроме тебя самого, и тебе оказалось не нужно так изворачиваться, чтобы с ней справиться.       В себя её приводит нарочито шумный выдох — взгляд на Эме всё же приходится поднять, чтобы увидеть его гневный прищур и крепко сжатые челюсти.       — Нет-нет, я не к тому, что тебе охренеть как легко было…       — Я понял, — а голосом всё равно давит так, как будто, не ровен час, схватится за стилет и освежует. — Но формулировка и правда говно. Ты не знаешь всей правды, потому… поаккуратнее, ладно? Я на тебя не в обиде, но можно было бы и закусить.       — А можно было бы этой правдой поделиться, — Брайер неопределённо взмахивает руками в воздухе. — Ты ведь никому так и не сказал, как вообще остался жив. И никому так и не признался, что должен был погибнуть.       Сталь чужих глаз впивается в неё особенно больно, но Брайер этот взгляд выдерживает — уже поздно, она уже знает намного больше, чем должна. Но плюс баллы к репутации за то, что всё же смогла в этом признаться; Эме если и начинает на неё злиться, то быстро отпускает, решая, что для него разницы в том, сколько человек о предписанной ему и пережитой всеми ведьмами участи в курсе, нет никакой.       — Должен был, — бесцветно констатирует, словно и не о нём самом речь, — но мы, как видишь, договорились полюбовно.       Брайер чуть ёрзает на месте, но то не от любопытства, которое могло бы взыграть, а от того, что наконец получать ответы оказалось, вообще-то, неуютно и странно. Она хотела Эме разговорить, и она его разговорила, но только теперь начинала понимать, что вещи, которыми он готов с ней поделиться, иногда лучше даже самому не вспоминать.       Но, быть может, проговорить это хотя бы с кем-то сможет сделать лучше?..       — Мы? — спрашивает по чуть-чуть, не вытягивая клещами, а лишь направляя в сторону откровенности.       — Я и моя магия, терновая.       — Тебя должна была… твоя же магия?       — Проклятие, которое я наложил на Холли, — он откидывается на спинку стула и складывает руки на груди, чуть оттягивая вниз ворот всё ещё великóй ему футболки. — Оно работает по совершенно другим принципам, не так, как твоё, и в первую очередь требует отдачи от нас, его создателей и носителей. Если Торны проклятие наложили и забыли о нём, то мы…       Эме затихает, и это не предвещает ничего хорошего. Брайер вновь ёрзает, пытаясь унять начавшее противно скрести внутри тревожное чувство.       — Это проклятие выкармливалось на протяжении всех предыдущих поколений, — взгляд Эме поднимается от поверхности стола, и даже если особо никуда он не смотрит, предпочитает всё равно видеть того, с кем разговаривает; если человек этот взгляд выдержит, значит, не зря с ним говорилось. — Питалось оно нашими злостью, отчаянием и жаждой возмездия, питалось нами самими, кровью в наших венах и болью в нашей плоти. Торнам, потомкам тёмных фей, всегда было, чем с сотворённым ими проклятием рассчитаться, а что до Готелей, простых людей…       Догадка заставляет во рту пересохнуть.       — Ведьмы платили за него жизнью?..       Эме только лишь кивает, слегка приподняв брови. Спокойно настолько, что почти равнодушно, и Брайер такая непрошибаемая реакция кажется неестественно жуткой. Хотя, с другой стороны, на собственную сотню лет сна она давно уже не реагирует почти никак. Внутри может быть больно, может быть отчаянно и страшно, но настолько блёкло и незаметно, что наружу не вырвется и десятой доли этого призрачного, почти прозрачного чувства.       В конце концов, у Эме ведь было время к этой мысли привыкнуть и научиться принимать её такой, какая она есть.       — И должен был заплатить жизнью ты, — почти шепчет Брайер, едва размыкая губы, — но договорился полюбовно… А чем именно договорился? В плане… Тот больничный, да? За это время?..       — Пока что оно ограничилось тем, что пососало с меня здоровья и сил, но… — он ненадолго заминается, как будто решает, есть ли смысл с Брайер своей подноготной делиться. В итоге всё же решает рассказать: — Мне кажется, проклятие намерено оставило меня в живых. Уступило, взяло с меня меньше, чем брало с ведьм, но только ради какой-то своей цели, чуть большей и весомой, чем просто утолить полувековой голод.       — Говоришь о нём так, как будто оно живое и думает.       — А разве нет? — его кривая усмешка кажется совсем не к месту. — Так говоришь, будто твоё проклятие само века считать не умеет.       Брайер прикусывает кончик языка, поймав себя на нелогичности, но решает вернуть тему обратно на магию.       — Считаешь, проклятию нужно от тебя что-то другое, а не смерть? Думаешь, оно посидело поколение без ведьминской крови и решило не глодать кости сразу?       — Оно вполне может ждать момента, пока у меня не появятся наследники, чтобы перекинуться на них и продолжить выживать уже за их счёт, а со мной наконец расквитаться. Или может ждать чего-то другого, что ему явно удобнее нескольких десятков лет наедине с самим собой.       — Ты сам не знаешь… — заключает Брайер, внимательно вглядываясь в помрачневшее выражение его лица, и потихоньку начинает догадываться, сколько на самом деле в чужом положении, казавшемся со всех стороны выигрышным, безысходности и отчаяния.       Всё верно — Эме неоткуда знать, когда отказавшееся убивать его проклятие нагрянет вновь и захочет ли нагрянуть; они не могут сесть и поговорить так же, как разговаривают два человека сейчас, а подсказок, найденных в башне, может элементарно не хватать. Брайер не брала всё это в расчёт и откровенно не замечала, когда вдохновлялась чужой историей и чужим успехом, — ей было важно только то, что у Эме получилось, что он смог, и подталкивало вперёд её одно лишь понимание того, что смысл пытаться всё же есть.       Теперь, когда её ввели в курс дела пусть не до конца, но всё же чуть подробнее, она с постепенно наползающим ужасом начинает осознавать, что выиграл Эме не войну, а всего лишь одну-единственную битву. А сколько этих битв будет дальше? И сколько из них удастся выиграть так же, как выиграл эту? И на сколько битв его хватит, если эта выпила настолько, что пропал аж на целую неделю и заставил поволноваться даже преподавателей и директора?..       В читальном отделе стало тихо, как в склепе, и только бесшумный танец огоньков на подталых свечах оставался живым и прытким. Отчаянные, уставшие от всего этого мысли путались, цеплялись друг за друга, но вскоре разрывались, так и не составив целой картины. Брайер действительно устала и отчаялась, а разговор с Эме, на который она возлагала большие судьбоносные надежды, не принёс с собой ничего, кроме стылого разочарования.       На Эме Брайер не злилась — сочувствовала ему, поражалась ведьмачьей стойкости и глухо радовалась, что сейчас с ним всё более-менее в порядке, но не злилась ни в коем случае. Её никто не заставлял обманываться его историей, ей никто не рассказывал, как у него всё хорошо и радужно — она построила этот замок в облаках своими руками. И своими же руками предстояло его рушить, роняя с небес на землю.       И чем больше она думала о том, в насколько шатком на самом деле положении находится Эме, казавшийся победителем по жизни, тем сильнее таяла уверенность в том, что получится у неё самой. Он-то, в конце концов, знал хотя бы что-то и имел хотя бы какие-то подсказки о том, что ему делать и как ему быть. А она, она справится?..       Брайер роняет голову на сложенные на стол руки, и гул от смягчённого удара заставляет пламя на свечах вздрогнуть, облизывая дрогнувшими отсветами стены, потолок и стеллажи. Тишина вокруг них сгущается пуще прежнего и становится почти погребальной.       Но ненадолго.       — А ты ведь тоже Книгу даже в руках не держала, — голос Эме отдаёт азартной усмешкой настолько, что совершенно не обязательно смотреть на него, чтобы эту усмешку на губах увидеть. Хотя казалось бы, только что признавался в том, что носит в себе яд с отложенным сроком действия, с чего вдруг улыбаться?..       — Если бы я её подержала, — приходится повернуть лицо в сторону, чтобы звучало не так сжато и неразборчиво, — Гримм бы тут же нарисовался с пером и подписью.       — А хочется? В плане глянуть в неё, почитать, что там вообще написано и как.       — А сам-то? Мало ли, что там написано.       — Мне в Книге ловить нечего — всё, что там написано, я уже переиначил, — кончиками пальцев Эме убирает со щеки Брайер выбившиеся из хвоста волосы, руки у него чуть прохладнее её кожи, — а ты можешь узнать и что-то новое о себе.       — И как ты себе это представляешь? — она скептично фырчит в ответ на успокаивающую нежность. — Мы берёмся за руки, приходим к директору и говорим, что нам только посмотреть?       И ждала Брайер чего угодно, но только не заговорщицкого шёпота:       — Нам не обязательно что-либо говорить директору.       Она резко поднимается со стола и напряжённо всматривается в откровенно лыбящегося Эме, у которого гадкий план уже начал складываться по кусочкам и элементам.       — Предлагаешь спереть Книгу?! А как ты её вытащишь?!       — Чш-ш-ш, — прикладывает палец к губам, намекая, что она совсем уж раскричалась. — Можем попробовать. Точнее, могу я попробовать. Даже если не получится — для меня отмазка есть, на меня он не взъестся так, как на тебя. Но попробовать правда можно.       — Как ты собираешься это делать? — нехотя, но Брайер убавляет пыл, а напряжение в ней теперь от нескрываемого интереса, а не от тяжких дум о судьбах своей и чужой. — Насколько я знаю, Книга у Гримма в кабинете в сейфе, который открывается его магией.       — Не только. Точнее, я предполагаю, что не только, — Эме вновь откидывается на спинку стула, только сейчас складывает ногу на ногу под столом, пыльным краем кеда чуть задев штанину Брайер. — Магия, конечно, надёжный способ, но иногда её под рукой может не оказаться, так что на всякий случай лучше иметь альтернативу. Плюс — а какие именно чары наложены на сейф? — он задумчиво хмурится. — Нерушимость? Вряд ли — Книгу Гримм одно время таскал с собой чуть ли не постоянно, а каждый раз снимать и накладывать чары нерушимости — муторно и бесполезно. Я предполагаю, что на сейфе стоят сигнальные чары, которые должны уведомлять Гримма о том, что сейф попытались вскрыть не тем способом, который тот подразумевает.       — И какой же он тогда подразумевает, если не магию?       — Ключ, — по-лёгкому пожав плечами. — Или кодовый замок. Или что-то ещё из классических замков для сейфов, какие бы они там ни были.       — И хочешь сказать, ты умеешь такие замки вскрывать? — не веря ему, Брайер начала хитренько улыбаться тоже.       — Самые обычные по типу дверных — да, умею. С остальными дела не имел, но если очень захотеть…       Не так уж много в Академии было человек, которые умеют вскрывать замки. Брайер знала о том, что отмычкой хорошо орудует Блонди, а с помощью магии их может вскрыть Фэйбелл, предполагала что-то такое же от колдуньи-Рэйвен, а вот подумать на Эме ей в голову как-то не приходило. Стало немного неуютно от понимания, что потенциальную угрозу может представлять чуть большее количество человек, чем она брала в расчёт, но… А какой вообще у ведьмаче резон вскрывать её комнату? Что он там может искать — деньги? драгоценности? кружевные стринги? Последних у Брайер не водилось, бельё она всегда предпочитала более удобных фасонов.       Помотав головой, она вернулась в реальность.       — И как ты узнаешь, какой у сейфа замок?       — Посмотрю. В крайнем случае — пощупаю.       — Ага, и тут же дядя Мильтон принесётся, где бы ни был, чтобы твоей ведьмацкой шкурке сделать а-та-та.       — Это если он узнает, что я сейф трогал. А может ведь и не узнать.       — Как я поглажу, тебя идея с кражей Книги привела в особенную боевую готовность, — язвит Брайер, зеркаля довольно расслабленную позу Эме, на что получает чуть заигрывающий полуоскал.       — Напомню тебе, Красавица, что встретились мы сейчас исключительно потому, что я сюда пришёл схроны с алкашкой проверять. Ещё какие-то вопросы ко мне есть?       — Нахрена тебе кружевные перчатки?       — Чтобы хуже было видно, — Эме цокает, как будто разговаривает с несмышлёным дитём. — Я бледный, руки и морду в темноте издалеча видать, потому — бандана и перчатки.       — Кружевные? — Брайер снова улыбается, пытаясь его подловить.       — В обычных колдовать неудобно.       — А в этих удобно?       — А ты попробуй, — Эме кладёт руку на стол и угрожающе подгибает пару пальцев, намекая, что если Брайер не отцепится, терновник её не только под коленом сцапает. — Удовлетворила извращённый интерес?       Она активно закивала, о чём почти сразу же пожалела — голова, оказывается, разболелась настолько, что тут же отозвалась пронзающим уколом в обоих висках.       — Шла бы ты спать, красотка, — Эме тянется к томику, из которого Брайер выписывала, и приказно закрывает его. — Зайди ко мне утром, обсудим план действий ещё раз. Или не утром, а как соберёшься — а то как будто мне больше всех надо.       — А тебе не надо?       — А мне, — он встаёт с места и поправляет чуть сползшую кофту, — схроны с алкашкой проверить во всём замке. Это — надо, а остальное утром можно решить.       На прощание он подмигивает и салютует двумя пальцами от виска, после чего так же тихо, как пришёл, уходит, скрываясь за стеллажами. Всё-таки насколько же Брайер привыкла к тому, что ведьмачью поступь на невысоких каблуках почти всегда слышно — сейчас вон, за приведение его приняла, хотя сроду в замке Академии никаких приведений никогда не водилось.       Это всё от перенапряга, решает она и размеренными движениями складывает книги одна на одну — свои ведь, не библиотечные, потому их надо унести отсюда обратно в комнату. Стопка тяжёлая, но Брайер к ней уже успела привыкнуть, оттого не жаловалась, когда, погасив в канделябре свечи, взяла её на руки и понесла. Под ноги ей светил положенный на верхнюю книгу телефон, так что не запнулась бы, а где-то внутри тянуло ощущение, что Эме так и остался на расстоянии пары шагов от неё.       И ведь Спэрроу же, скотина, так ей и не рассказал, где ещё в Академии схроны! Брайер знала о трёх, но все они были на первом этаже и в неприметных углах коридора, а оказалось, что даже в библиотеке какой-то умелец организовал один или несколько.       — Ну, погоди, воробьиная задница! — нахмурившись, прошептала Брайер себе под нос. — Я до тебя с этим ещё доберусь!

— || —

      Заходя в свою комнату, Брайер скидывает туфли у порога и обессиленно плетётся к кровати, чтобы грузно рухнуть на неё и проскулить от усталости. Подготовка к выпускному выпивала все её силы, заставляла валиться с ног, а голову пухнуть и раскалываться. Помнить приходилось буквально обо всём — о приезде родителей, о торжественной части, о фуршете после, о планах на ночь и о том, чего приходится ждать от собственного будущего.       Готовиться к пьянке ей нравилось гораздо больше, пусть она так и не смогла наехать на Спэрроу. Ну а что бы она ему сказала? «Привет, я тут ночью в библиотеке чуть не угробила твоего любимого друга, пока он лазал по тайникам, о которых ты, воробьиная твоя задница, так мне и не сказал, кстати, а какого хрена»? В ответ на это Спэрроу бы спросил, что же сама Брайер делала ночью в библиотеке, а рассказывать она не хотела. Он бы понял её и даже немного поддержал, но… нет, просто нет.       После той ночной встречи ничего не стало проще, а только сильнее запуталось, как путалась Брайер в собственных мыслях, чувствах и желаниях. Она протирает лицо руками, перекладывается на постели удобнее, поднимая уставшие от каблуков ноги, но не закрывает глаза, а смотрит в окно, выискивая в удивительно ясном небе хоть малейший намёк на то, что ей делать со всем этим дальше и как поступить будет правильно.       Её воображение живо рисует сценарий выпускного: торжественная часть, все студенты красиво, парадно одеты, по одному поднимаются на пьедестал, говорят заготовленные речи о том, насколько в Академии было классно, а потом те, кто Книгу Легенд ещё не подписал, её подписывают. Рано или поздно настанет её очередь, и ей тоже придётся подняться с места, выйти вперёд на негнущихся ногах, сказать пустые наигранные слова так, чтобы не было понятно, насколько тугим комком сбилось в её горле отчаяние…       Брайер вся передёргивается, её начинает морозить от крепнущего ужаса, и она мотает головой, лишь бы переключиться на что-то другое. Это наивное желание не отпускает её уже очень давно, но чем злополучный праздничный день ближе, тем сложнее пытаться делать вид, что всё ещё может быть в порядке. Да и праздничного в этом дне, если подумать, не так уж и много — кто будет веселиться и радоваться, зная, что собственными руками затянул у себя на шее удавку, которая не сегодня завтра начнёт тебя душить? Даже платье Брайер изначально хотела выбрать чёрное, траурное, но мама отговорила и посоветовала пышное тёмно-розовое.       Взыгравшая внутри тревога заставила повернуться на бок и съёжиться, поджать колени к груди и обнять себя за плечи. Брайер до жути не хотела подписывать Книгу, но иных вариантов всё ещё практически не оставалось. Ей не верилось в то, что у них с Эме может что-то получиться — пусть его план и звучал вполне осуществимо, но в нём оставалось слишком много сослагательного наклонения, слишком много неопределённостей и рисков. Да и если выкрадут они Книгу, то что с ней делать дальше? И правда попытаться уничтожить?..       Брайер вдруг вспомнилось, как в самый первый раз Рэйвен, стоило только директору Гримму раскрыть перед ней Книгу, плеснула на свою страницу чернил. Тогда, на первом курсе, это показалось неслыханной дерзостью и вопиющим бунтарством, но Рэйвен сделала то, что посчитала нужным — испоганила страницу, чтобы на ней невозможно было поставить подпись. Как смогла, так и отбилась, как пришло ей в голову, так и попыталась защитить себя, даже если теперь, спустя пару-тройку лет, эта попытка кажется не менее отчаянной и жалкой, чем собственные потуги.       … стоп. Сбившись с толку настолько, что аж приподнялась на постели, Брайер вновь мотает головой и садится ровно, чтобы подумать внимательно ещё раз. Спустя время, когда впечатления улеглись, а все последствия известны, получается отделить эмоции от логики и проанализировать нормально, без предвзятости и стереотипов. И как только она не смогла вспомнить об этом раньше?..       Чернила оказались при Рэйвен не по случайности — она изначально не планировала подписывать Книгу Легенд, изначально не собиралась принимать судьбу Злой Королевы, а значит, готовилась к этому. В её руках тогда был целый бутылёк, но откуда бы он взялся? Кто вообще в век авторучек пользуется чернилами? У самой Рэйвен страсти к перьям и письму ими замечено не было…       … зато была такая у Эме. На лекциях он, естественно, обходился авторучками, как и все нормальные люди, но про то, что занимался каллиграфией, рассказывал и даже показывал, как может рисовать фигурные вензеля писчими перьями и как собственный почерк в состоянии поменять до неузнаваемости, стоит только проявить немного фантазии. А раз имелись в наличии эти самые перья, значит, и чернила к ним были тоже.       Брайер стукает себя ладонью по лбу и глухо смеётся — всё лежало на поверхности, у неё перед глазами, а она предпочла натянуть розовые очки на нос и сделать вид, что её это не касается.       — О, разумеется, ведьмаче, ты знаешь, что Книга не нерушима, — тянет она себе под нос и продолжает складывать пёструю мозаику мыслей в единый рисунок дальше.       Если бы Книга и правда была зачарована, ничерта бы у Рэйвен не получилось, а если получилось у неё, значит, может получиться и у кого-то ещё, у кого-то другого, кому грёбаный талмуд стоит поперёк горла ничуть не меньше. Зная это, Эме мог давно уже расквитаться с Книгой сам, мог точно так же, как предлагал сейчас ей, выкрасть её и сжечь вместо дров в своём камине, но по какой-то причине этого не сделал.       Хотя почему «по какой-то»?       «А то как будто мне больше всех надо», — вскользь звучит в голове его голосом.       — Ну да, ну да, тебе если надо, ты монолитную стену зубами прогрызёшь, — Брайер криво усмехается, пропуская сквозь пальцы пряди волос у корней.       В конце-то концов, с чего она взяла, что Терновый ведьмак — это герой, который будет спасать всех страждущих и обделённых? Он вместе с ней, сидя во всё той же библиотеке и даже в том же читальном отделе, зубрил историю сказочного мира и прекрасно видел, что шли поколения, а менять уклад никто не собирался — Книга диктовала судьбы, и все, подписываясь, их исполняли. Если что-то в его судьбе не нравилось ему, это лишь его личные проблемы, и он с ними нашёл слад, но избавлять других…       «Мы сами загнали себя в эту ловушку, — проговаривает она мысленно, откидываясь на мягкое изголовье. — Идём на убой, как послушные овцы, и никто даже не пробует поднять головы. А тебя всё это не касается — ты ведь не местный и по правилам живёшь своим, не местным, — значит, и не тебе наши обычаи за нас самих нарушать».       Думать об этом одновременно злит, одновременно бодрит, но в большей степени — расставляет всё по своим местам. И то, откуда вообще в Эме такая твёрдая уверенность, что с Книгой можно что-то сделать, и то, почему он ничего так и не сделал, и то, почему согласился помочь сейчас.       Он мог бы поднять мятежный флаг над головами сам, не дожидаясь ни притихшей Рэйвен, ни спохватившейся на первой ступеньке эшафота Брайер, но если это не нужно никому, кроме него, если никто не поднимется и за ним не пойдёт, то зачем напрягаться? Если всех всё устраивает и все готовы терпеть, то никакой флаг над головами лучше не сделает. Но вот если этот флаг поднимет кто-то ещё… Рэйвен, например, или она сама.       А она готова? Попробовать спасти не только себя, но и всех остальных, кого Книга привязала к судьбам красивым и не очень. Стать лидером и опорой для тех, кто не готов воевать в одного, и для тех, кто не готов воевать в принципе, но войны бы втайне хотел. Лицом и воплощением идеи о том, что они все — гораздо большее, чем заранее начёрканные для них сценарии и скрипты.       А ведь уже так делала — на День Верных сердец, когда нужно было собраться и показать всем запретам средний палец; в «шумный бунт», когда чужая слетевшая с катушек мамаша решила испоганить жизни не только своим детям, но и всем остальным; и много раз ещё — до этого, между и после, — когда нужен был кто-то, кто поведёт за собой.       Значит, сможет и сейчас.       Осознание этого переполняет настолько, что Брайер с кровати едва не подскакивает. Она, чёрт возьми, может что-то сделать! У неё есть шанс! Ей снова есть, во что верить и на что надеяться. У неё есть она сама, а значит, любые сложности по плечу. Уперев руки в бока, она вдыхает так глубоко, что лёгкие раскрываются во всю ширину, а перед глазами темнеет, а когда медленно выдыхает, внутри не остаётся места ни для отчаяния, ни для страхов, ни для сомнений. Она сделает это. Она сделает всё, что сможет, и пусть не ради кого-то, но ради себя — единственной, ради кого и правда есть смысл бороться.       Почесав кончиками пальцев лоб, Брайер прикидывает, с чего начинать. Для самого начала, наверное, найти Эме? Поговорить с ним, рассказать, что вскрыла его злодейскую схему… Или не рассказывать? Не в этом же суть, а в том, что она наконец решилась. Не столь важно, можно определиться уже на месте, но самое главное — прийти к Эме и сказать ему, что готова действовать, а уже он пускай выкладывает план со всеми нюансами, чтобы доработать и привести к боевой готовности вместе.       В брошенные у порога туфли она буквально впрыгивает, не забыв перед выходом глянуть в зеркало и поправить волосы. На смуглых щеках зарделся румянец, усталые глаза вновь загорелись решительным блеском, и Брайер сама себе показалась на несколько оттенков прекраснее, чем была даже в самом своём помпезном образе. Если на выпускном её глаза будут сверкать так же, как сейчас, то и правда не будет вообще никакой разницы, чёрное на ней платье или розовое — все запомнят именно глаза, именно взгляд, в котором ответы на все вопросы.       Но это лирика, а пора бы переходить к практике.

***

      Было бы удивительно, если бы Брайер нашла Эме сразу — есть у него традиция такая, пропадать со всех фронтов, когда ему это очень нужно. Пропал он и сейчас: на звонки не отвечает, маячок «онлайн» не горит ни в одной из соцсетей, а спрашивать у кого-либо встречного нет смысла — все они архизаняты своими архиважными делами и вряд ли обратили внимание на то, куда и когда проскользнула мимо его тихая тень.       Брайер приходится, матерясь и обкладывая Эме витиеватыми ругательствами, встать посреди коридора, чтобы внимательно подумать — где он вероятнее всего может быть? В каком месте его стопудово могли недавно видеть и куда бы он мог пойти дальше? Вариантов было немного — комната, библиотека, столовая или какой-то из очагов бурной подготовительной деятельности. И именно здесь её ждала в подложенном виде откормленная жирная свинья, довольно похрюкивающая, — очагов этих было несколько и раскиданы они по всей Академии. А если Эме ещё и в роли посыльного между ними бегает, можно до самой ночи забыть о том, чтобы его заловить на приватный разговор.       Так что стоять бы ей в отчаянии, но тут мимо по коридору шатко проходит нагруженная несколькими невысокими коробками Фарра.       «О!» — обрадованно думает Брайер и захватывает её в метафорический прицел. Требуется всего десяток шагов, чтобы еле идущую Фарру нагнать и без всяких вопросов сцапать у неё с рук половину стопки, тем самым облегчая ношу и расчищая обзор.       Поняв, что стало легче и лучше видно, Фарра растерянно осматривается и тут же натыкается на довольную собой хитрую Брайер.       — Здравствуй, моя фея, — коварно начинает она, равняясь и попихивая плечом в плечо, — как твои делишечки?       — При… вет, — Фарра в ответ лишь смущённо улыбается, пряча взгляд в сторону. — Нормально, спасибо. Не поможешь, пожалуйста, донести до студсовета? Девочки очень просили…       — Помогу, конечно! Что за вопросы, подруга? — нарочито бойко согласившись, Брайер срывается с места и чеканит активный шаг в нужную сторону, не забывая, впрочем, дожидаться семенящей следом Фарры. — Только вот я тоже здесь, чтобы попросить тебя о ма-а-аленькой, буквально малю-ю-юсенькой помощи. Если тебе вдруг не будет сложно.       — Ох, конечно! — идти стало намного проще, и Фарра могла себе позволить не только ускориться, но и поболтать. — Что случилось?       Им приходится взять короткую паузу, чтобы чисто по-девчачьи потупить перед лестницей — в руках громоздкие коробки, а они обе на каблуках. Наплевав на все мнимые изящность и элегантность, которые тут показывать не перед кем, Брайер начинает спускаться боком и приставными шагами. Фарра подхватывает этот принцип следом.       — Я не могу найти Эме, — сетует Брайер между шагами, в пролёте лестничной клетки переводя дыхание, — а он мне очень нужен, ну вот прямо кровь из носу! Не могла бы ты, пожа-а-алуйста, создать ма-а-аленькую поисковочку? А то этот скот колючий опять вне зоны доступа.       — А-а-а… — разочарованно тянет Фарра и на какое-то время уходит в себя.       Разумеется, тратить мизерный запас своей магии фея-крёстная не хотела — оно и понятно, колдовать она может раз в час и то не слишком много, буквально чтобы сбылось одно твоё самое-самое желание на данный момент. Потому-то коробки и несла не с помощью магии, а своими руками. Потому-то поисковку для Брайер делать не очень-то хочет — магия может понадобиться в любой момент на что-то срочное, лучше просто так ей не разбрасываться.       Брайер хоть и успела расстроиться, но всё это понимает — если бы сама так обстоятельствами ограничивалась, драла бы тридорога за свою колдовскую помощь. Тем более, она не может гарантировать, что желание найти Эме сейчас самое её сильное — это лишь пункт на пути к конечной цели, лишь первая крутая ступенька в высокой лестнице, на которую нужно будет вскарабкаться.       Но надежды, возложенные на Фарру, не оказываются напрасными.       — Минут сорок назад он был в малой библиотеке, — вспоминает она, ступая по ровному полу этажа. — Его попросили за Мэдди списки переписать нормальным почерком — мы как раз убегали, когда он садился. Там было довольно много, так что я не думаю, что он уже всё. Попробуй поискать там.       — О-о-о, подруга! — Брайер почти подпрыгивает от радости. — Спасибо-спасибо-спасибо! Ты мне безумно помогла!       — Это не поисковка, конечно…       — Да ладно тебе! Хотя бы не придётся все пороги обивать, пока его терновую задницу из-под земли достаю!       — Сомневаюсь, что она у него терновая, — отшучивается Фарра, кивком головы приглашая Брайер входить первой.       Двери в зал студсовета — большой кабинет с высокими потолками и окнами едва ли не во всю стену высотой — были крайне предусмотрительно открыты, оттуда слышалась девчачья болтовня и чьи-то попытки на чуть повышенных тонах переговариваться. Небрежно встрёпанный хаос сейчас был везде, но здесь его хотя бы пытались поддерживать в порядке и строгости — Эппл крайне настаивала на том, чтобы всё стояло, лежало, сидело и даже левитировало строго на своих местах.       Услышав чужую поступь, она же нервно оборачивается, заканчивая спорить с гнено надувшейся Мелоди.       — О, Брайер! Ты теперь с нами! — накидывается моментально, стоит только увидеть новое лицо в своих владениях; запускает маленькую аккуратную ладонь в стопку бумаг, лежавшую чуть в стороне, и что-то пытается из неё выудить. — Смотри, я здесь написала текст для вступительной речи. Проверь, чтобы звучал красиво…       Слушать дальше Брайер из принципа не стала: её дело было поставить коробки на стол и услышать, как Фарра тихонько шепнула короткое улыбчивое спасибо, а проблемы студсовета пусть трахают в первую очередь сам студсовет — не её и не всех тех, кто попадает под горячие цепкие руки.       — Нет, — коротко и твёрдо отрезает, видя, как Эппл едва ли не в лицо суёт ей исписанные своим почерком листы. — Я не буду ничего смотреть — у меня есть другие дела, и я опаздываю. Я помогла Фарре, потому что нам было по пути, а теперь чертовски спешу подальше отсюда.       — Здесь всего три листа! Брайер, очень надо!       — Мне тоже очень надо, — деловито упирая ладони в изгиб бёдер. — Можешь сфоткать и отправить мне, я посмотрю, как освобожусь.       Эппл моментально сникает и строит одно из своих фирменных грустных лиц, но на Брайер эти уловки давно уже перестали действовать. Чужая святая уверенность в том, что раз она просит о помощи, то ей обязаны помочь, всё никак из Эппл не уходила, даже если доказывалось на её же шкуре уже не в первый раз, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Наоборот, все пройденные испытания и пережитые конфликты лишь закалили в Эппл настойчивость и упорство, каким и сама Брайер её неплохо научила.       Но этот ученик не сможет превзойти своего учителя, даже если будет лезть из кожи вон.       — Чао-какао, сеньориты, увидимся! — полупропела Брайер, демонстративно разворачиваясь и уходя из кабинета.       Но, впрочем, никакое понимание, что поступила она, в общем-то, правильно, оказывается не в силах притушить зубастую совесть, начавшую неистово грызть сразу же, как только она переступила порог. На самом деле, она не настолько уж спешит и не переломилась бы, если бы помогла Эппл — всего-то бегло прочитать набросанную речь и дать хотя бы маленький отзыв с парой корректив.       Это раньше можно было послать Эппл к Рэйвен, тоже начитанной и понимающей, какие фразы как будут звучать с большой сцены, но теперь, когда Рэйвен от всей Академии и от бывшей подруги в частности спряталась за стенами учебных кабинетов и собственной крошечной комнатки, надеяться Эппл было особенно не на кого. У Мэдди свои, чудесные взгляды на церемониальные речи и ритуалы, Фарра тонким чувством умеренной и пафосной торжественности не обладала, Джиллиан просто со всем соглашалась, кивая, как болванчик, лишь бы её не трогали, а остальных Эппл уже и так напрягла по самое невозможно.       Но Брайер откровенно боялась — вдруг сейчас отвлечётся на что-то и идти к Эме обсуждать с ним его уже заготовленный план-капкан передумает? Струсит, не решится, замнётся у края пропасти, повернёт вспять и снова начнёт тонуть в своих сомнениях, опасениях и осторожностях. А спасение утопающих — всё ещё дело рук самих утопающих, потому в этот раз спасать Брайер решила себя. И к тому моменту, как ступила в холл напротив малой библиотеки, уверилась в мысли, что сделала всё-таки правильно — Эппл с непроверенной речью не умрёт, а она…       В зале малой библиотеки всегда было отвратительно светло — стеллажи из гораздо более светлого, чем в остальной Академии, дерева стояли на приличном расстоянии и пропускали между собой достаточно света, а тяжёлые шторы на высоченных окнах никогда не задвигались. Яркое солнце заливало желтовато-белым весь зал, в особенности просторный читальный отдел с большим столом, к которому Брайер и шла по застеленному коврами полу.       Эме обнаружился в этом самом читальном отделе за этим же ныне заваленным большим столом, согнувшись над письменами и легко прокручивая на чуть расчищенной поверхности один из листков. Решив чуть понаблюдать за ним, Брайер останавливается около последнего стеллажа, привалившись к нему плечом, и смотрит то за тем, как он проворачивает ладонь, прижимая черновик к столу, то за тем, как быстро записывает на лежащем под второй рукой чистовике. Издалека похоже на расшифровку какого-нибудь особенного тайного шифра, хотя, в общем-то, переписывание за Мэдди ничем иным и не является.       Но у Брайер всё же к нему дело.       — Ведьмаче, — окликает заигрывающе, с лёгким налётом таинственности и даже некоторой интимности, подходящих к их общему секрету. Эме поднимает на неё взгляд и сразу же выпрямляется, но вместо любопытного интереса или раззадоренного азарта смотрит на неё… с надеждой?..       — Ты пришла меня придушить? — ручку, которой писал, он откладывает в сторону, а вращаемый лист наоборот поднимает со стола и подносит ближе к себе. — Скажи, что ты пришла меня придушить. Хотя бы соври.       Всё это, конечно, в шутку, того ради, чтобы внеплановому перерыву от свалившейся сверху работы порадоваться. Кому, как не Эме, разбирать чужие корявые почерки и переводить их во что-то гораздо более читабельное и понятное. Тем более, что этот труд ему по-своему приятен — это ж не таскание мебели по всему замку и не сборка ограждений, к каким оказались припаханы и атлетичные принцы, и все остальные не успевшие спастись бегством парни.       — Мэдс старалась, да? — пусть почти настолько же в шутку, но Брайер ему всё же сочувствует. Неспешно подходит ближе и издалека осматривает бумажный беспорядок, разведённый явно общими усилиями.       — Ну, вот с этой стопкой, — ладонью и ложащимися поверх бумаги кончиками пальцев Эме показывает на довольно большую кипу листов, — будет проще — я видел, в какую сторону она их пишет. А эти, — указательным ткнув в кучку поменьше, откуда взял нынешний лист, — та ещё головоломка.       Писала от руки Мэдди в особенной, чудесной на всю голову манере — вращая и двигая лист прямо в момент, пока выводит слова и буквы. Строки расползались изогнутой вязью по всей поверхности бумаги, соскальзывали друг на друга, пересекались под самыми разными углами и заплетались в путанные узоры. Сама она в них ориентировалась с удивительной лёгкостью, всегда зная, какой стороной нужно повернуть лист, чтобы прочитать искомые слова, а вот все остальные…       — Спасибо, что писала не на риддлише, иначе я бы тут уже с потолка свисал, — мрачно дошучивает Эме, чуть откидываясь на стуле назад и ненадолго расправляя сгорбленные плечи. На одно из них со свойским, нисколько не скромным касанием тут же ложится ладонь Брайер, начиная ненавязчиво мять.       — Ты же с ней вместе, вроде, сидел как-то, разбирался, как она пишет, — сама она прищуривается и всматривается в чудесато исписанную бумагу, но понимает, увы, ровным счётом ни черта.       — Именно поэтому я, как и весьма скромная кучка чудесовской братии, могу заметки Мэдди прочитать.       А вот Брайер не могла, потому бросила это гиблое дело. Вместо него прижалась к Эме и чуть склонилась, пока его затылок не упёрся ей в грудь, чтобы прочитать на других листах уже переписанное. Не его почерком, а одним из заученных каллиграфических шрифтов, чтобы понять могли все, даже если шрифт этот чуть деформируется из-за сильного наклона в сторону. И вот с его-то записей можно было легко определить, что изначально писала Мэдди смету — сколько бумажных гирлянд они хотят повесить, сколько флажков им нужно для ограждения клумб, сколько бумажных фонариков подготовить для аллеи.       На её листах написано всё это было сплошным потоком и прописными числительными — Эме же догадался для пущей наглядности начинать каждую позицию с новой строки и числа указывать через длинное тире и в цифрах. Кое-где, правда, те уже были перечёркнуты или переобведены на новые — все правки Мэдди оставляла в том же сплошном потоке, не возвращаясь к старому, а вписывая дальше, по ходу обсуждения. Сметы у неё получались очень тщательные и аккуратные, конечно, пересчитывать их не требовалось, но не свихнуться в её фирменном методе записи было титаническим трудом.       — Слу-у-ушай… — тянет Брайер, отводя взгляд — голова от всего-то пары попыток приглядеться пошла неприятным кругом, — а я тут к тебе с кое-каким деловым предложением.       Её ладонь, лежавшая у Эме на плече, до сих пор красноречиво разминает его, не забывая кончиками пальцев довольно ощутимо проскальзывать от сгиба к загривку и обратно. Но прямым вопросом её не удостаивают, лишь поворачивают голову и чуть приподнимают подбородок, пока подхваченной со стола ручкой вносится ещё одна мелкая в список правка.       — Помнишь наш… — склонившись ещё ниже, Брайер томно понижает голос и секретничает с Эме, говоря практически ему на ухо, — прошлый разговор в большой библиотеке? О…       — Чш-ш-ш, — перебивает, пока она не сказала лишнего вслух. Пусть сейчас в малой библиотеке никого и нет, это не значит, что у стен, полов и мебели не может быть своих пытливых ушей. — Помню. Только деловое предложение, кажется, было всё-таки моим, нет?       — Не руки и сердца же предложение, так что какая разница?! — возмущённо отбивается, заставляя Эме сощериться и беззвучно посмеяться. — В общем, я подумала над всем, что ты тогда говорил…       — Сядь напротив, — плечом он наконец-то дёргает, прерывая внеплановый массаж. — А то я начинаю строить не совсем приличные догадки о том, какие именно предложения ты хочешь обсудить.       — Извращуга, — Брайер шутливо куксится, со степенностью отстраняется и послушно садится напротив, чуть подвинув в сторону стопку каких-то книг и справочников. Одна её нога оказывается демонстративно закинута на другую. — Так вот, я… согласна. Попробовать сделать то, о чём мы говорили.       К ней поднимается взгляд, в котором она сполна получает ожидаемое — затаившуюся в светло-серых прожилках хитринку и острый, разгорающийся жгучим азарт. Это оказывается интереснее всего напускного кокетства и отзывается внутри гораздо ярче, чем все полупохабные полунамёки, но вместе с интересом и любопытством приходит и покалывающий в мышцах страх. Именно он напоминает о том, что поговорить Брайер хотела не только о своём согласии, но и о том, до чего дошла её голова в очередном приступе скребущего отчаяния. Ей важно знать, насколько близка её неосторожная догадка к правде и важно знать, в ту ли вообще сторону она подумала, прозрев памятью на один из эпизодов общего неприглядного прошлого.       — А ещё я тут кое-что вспомнила, — говорит уже без жеманности, по-простому и по-человечески. — Как в самый первый раз Рэйвен…       Брайер изображает рукой плеск и растекающуюся кляксу, получая в ответ кивок — Эме понял, о каком она моменте. (И, кажется, сдержал начавшую расползаться по губам ухмылку?..)       — Ты ведь оттуда знаешь, что… может получиться? И это ведь ты?..       Задавать вопрос до конца не нужно, его смысл понятен и без лишних уточняющих слов, как и смысл ответа, скрытого в одном лишь взгляде. Ну конечно да — это Эме тогда дал Рэйвен пузырёк чернил и поспособствовал испоганить её разворот Книги Легенд. И конечно да — он ещё тогда понял, что Книга Легенд уязвима. Косо улыбнувшись чему-то, он над разведённым на столе бардаком склоняется, чтобы можно было говорить чуть тише, и переходит…       … на французский?..       Не самый популярный в Академии язык, на котором говорят всего-то несколько (и Брайер тоже) человек, — даже если кто услышит, что они разговаривают, смысл сразу не поймут, да и вряд ли станут вникать, списав на какую-нибудь праздную тренировку. Одно время ведь Брайер и правда просила Эме поговорить с ней на французском, чтобы подтянуть навык, так что нисколько это не подозрительно.       Но если Эме между двумя языками переключается с небывалой лёгкостью, то Брайер требуются хотя бы несколько секунд, чтобы вникнуть. Она растерянно хмурится, трясёт головой и тоже наклоняется поближе, в ответ на что Эме терпеливо повторяет уже сказанное медленнее и чётче:       — Я в тебе никогда не сомневался, — он уклончиво льстит, ненадолго возвращаясь к листам и успевая записать аж целую строчку, пока Брайер торжественно молчит и держит паузу. — Раз вспомнила, то понимаешь теперь, почему я считаю, что можно попробовать?       — Понимаю, — почти шелестяще. — И думаю, что понимаю, почему ты не делаешь этого сам.       Их взгляды снова встречаются, только теперь прищуривается Эме, всматриваясь как будто бы под кожу. Слова снова оказываются не нужны, чтобы попросить поделиться пришедшей на ум версией событий, и Брайер, подперев голову рукой, делится:       — Ты не тот, кому больше всех надо, — фразы приходится подбирать попроще и попонятнее, чтобы не краснеть ещё и за то, как путается в родном для Эме языке, но она всё равно передразнивает его же слова и легко улыбается. — Ты всё ещё думаешь, что другой, что у тебя здеь нет прав и что ты никакого ко всему этому отношения не имеешь, потому не должен вмешиваться в привычный всем нам уклад вещей. Тем более, если никто из нас никогда не думал о том, чтобы вмешаться.       Эме резко выдыхает — вместо короткой усмешки.       — В целом, да.       И выписывает ещё парочку слов, оставляя в конце строчки подчёркнутое пустое место. Снова ненадолго виснет тишина, пока они оба пытаются прощупать и прочувствовать, сколько откровений позволить себе могут и сколько из этих откровений на самом деле нужны.       — А ещё я не хочу быть главным, — бряцает Эме, и Брайер, не удержавшись, нервно хихикает. — Не смешно, вообще-то. Нет, я мог бы — начать уговаривать, агитировать, убеждать, собирать тех, кому тоже не всё равно. Но я не тот, кто должен этим заниматься — у меня нет лидерской харизмы, за мной не пойдут толпы. Моё дело серое — аккуратно пристроиться за спиной у нормального, достойного командующего и тихо делать свою работу, а не разбрасываться громкими словами и вдохновлять кого-то.       — Но вдохновить меня у тебя получилось, — Брайер признаётся и тут же чувствует, как в горле начинает першить от неловкости. Впрочем, реагирует Эме удивительно мягко:       — Тебя вдохновил не я, а идея того, что со всем этим можно бороться. На моём примере ты увидела, что не одна думаешь об этом, и сама, без чьей-либо помощи, в эту идею вцепилась, как бультерьер.       Сравнение с бойцовой собакой кажется забавным, и Брайер коротко улыбается.       — Да-да, а потом ты нашёл меня в библиотеке, пока я закапывалась в книги и тонула в отчаянии и бессилии.       — На моём месте мог быть кто угодно другой, — Эме слегка разводит плечами, а потом призадумывается. — Ладно, нет, не кто угодно — самой румяной и белой там бы точно не было.       Представляя там, ночью в библиотеке, крадущуюся между стеллажей Эппл, которую Эме решил не называть вслух, Брайер хихикает, тут же прикрывая рот ладонью.       — Вряд ли бы она стала среди ночи проверять тайники с выпивкой.       — Да, как-то не подумал, — шутки ради Эме хмурится, но позже дополняет: — Кто угодно, кто разделял бы с тобой эту идею. Мы не единственные, но далеко не все из нас — тех, кто об этом думал и кто, быть может, этого хочет — готовы действовать. А ещё меньшее количество готово сделать первый шаг. И, знаешь, да — у меня-то выход есть. А у вас?       — А у нас его нет.       — Поэтому…       — Это должен сделать кто-то из нас.       Выходит лаконично, но ёмко — о том, кому именно вставать во главе всего и вести вперёд; о том, кого и правда послушают, кому и правда будут верить, кого и правда будут считать таким же, как все остальные, равным и потому понимающим. Брайер поджимает губы, давая телу переждать очередной всплеск покалывающего по мышцам страха, разве что теперь тот смешан с волнением и некоторой безысходностью. Если не сделает она, то может взаправду не сделать никто.       — И ты во мне никогда не сомневался, — она возвращает его же фразу, в ответ на что Эме легко закатывает глаза.       — Сначала я не сомневался в тёмной королеве. Она столько ругалась с мужчиной, — Эме поднимает взгляд к потолку, намекая на директора Гримма, чьи кабинет и комната располагались как раз где-то над малой библиотекой, — столько спорила из-за Книги и так воду намутила, что не мне одному показалось, она что-то с этим сделает. А вышло, ну… как вышло.       Брайер меленько кивает — вышло и правда не очень, и заметил это далеко не только Эме. Теперь любому, кто попробует снова всколыхнуть этот мятежный дух, придётся отвечать не только за себя, но и за погасшее в Рэйвен пламя борьбы за себя и свою свободу. Но Брайер должна быть готова взять на себя и эту ответственность, и, быть может, парочку других — за чужие жизни, за чужие судьбы и за чужое абстрактно существующее долго и счастливо.       Несильно мотает головой, пытаясь встряхнуться и перестать бояться. Любой страх всегда можно победить, если помнить, что ты сильнее всех обстоятельств, и Брайер прокручивает перед собой эту мысль на бессчётное количество разов, пока не начинает и правда в неё верить — пока большущий зубастый монстр не превращается во всего лишь тявкающую болонку.       Эме откладывает черновик, откладывает ручку и протягивает через заваленный стол руку, которую тут же сцапывают прохладные девичьи ладони.       — Ты уже придумала, как именно расправишься с Книгой?       — Вообще нет, — признаётся Брайер, стыдливо поджав губы. — Я не нашла ничего о том, как её можно унитчожить. Я не знаю, защищают ли её чары, наложенные на неё, и получится ли уничтожить и эти чары тоже, а не только Книгу.       — И мы уже говорили об этом — никому постороннему знать эти подробности не положено. Гриммы и Уайты, охраняющие Книгу законом, не позволят, чтобы информация о слабостях Книги просочилась в лишние уши.       — А ещё ты говорил о том, что Книга не зачарована на нерушимость. Значит, мы можем попробовать избавиться от неё, как от простого артефакта? Как вообще избавляются от артефактов подобного рода?       — Полагаю, как и от всех остальных бумажных носителей — режут или сжигают.       — Я думаю, резать без толку. Значит, самым вероятным способом избавления от Книги будет её сжечь?       Эме жмёт плечами — наверняка не может знать никто из них, но попытаться стоит.       — У меня в комнате есть камин, — напоминает как будто бы невзначай. — Можем попробовать сжечь у меня, как только заберём Книгу.       — А если она… будет сопротивляться? Вдруг захочет выпрыгнуть из огня или как-то ещё навредить в ответ?       — Увы, не узнаем, пока не попробуем.       — Ты готов рискнуть?       — Академская комната — это меньшее из того, чем я готов рискнуть, — и, сжав всё ещё прохладные ладони Брайер в ответ, переводит в лёгкую шутку. — И ты забываешь про огнетушители — магия не магия, но они так-то работают.       Улыбнувшись, Брайер позволяет себе немного расслабиться. Эме знает, как можно выкрасть Книгу, и у них есть предположения о том, как с ней можно расправиться — не твёрдое знание, конечно, но всё же лучше, чем ничего. И она будет не одна — даже если говорит и делает вид, что его всё это не касается, но Эме не оставляет её, протягивает руки и подставляет плечи, когда это важно и нужно. Брайер ему благодарна, но всё, что хочет сказать, решает сказать в конце — всё равно, даже если не получится, без него и без его пинка по направлению к цели сама она вряд ли бы смогла додуматься и решиться.       — Когда приступаем? — задаёт последний, наверное, из вопросов, которые остались, и он же самый насущно важный.       — Да хоть сейчас. Но было бы, конечно, здорово выманить мужчину, — Эме снова смотрит в потолок, — из кабинета, а лучше — из замка целиком. Желательно на несколько часов, но хватит и часа, если никто не будет мешать.       — Тогда нам нужен день, в который он уедет запланировано. Его никто не будет искать, и у него в кабинете без него делать будет нечего.       — Мне тут старшая птичка на хвосте принесла, — а после Эме внезапно переходит на общий, — что в среду.       Брайер легко прочитала между строк, что в этот раз как о «птичке» речь зашла не о воробье-Спэрроу, а о его матери, леди Мэриан, тоже временами довольно шумной и болтливой. Но времени подивиться таким оборотам не было.       — Значит, в среду, — заключает она вслед за ним, не до конца ещё осознавая, что вынесла сама себе приговор.       — А чего грустно так? Сейчас хотела?       — Может, ночью?       Эме опять переходит на французский:       — Ночью больше вероятности попасться. Днём мужчина оставляет кабинет открытым на случай, если его кто-то будет искать, но не найдёт. Ночью же он его закрывает.       Сматерившись, Брайер нервно дёргает плечом — всё-то у Гримма схвачено! И схвачено у Эме, раз знает и директорское расписание, и какая дверь когда закрыта. С другой стороны, их злодейская братия столько раз у директора на ковре оказывалась в разных составах и по разным поводам, что было бы странно, не будь они в курсе.       Всё самое интересное порой начиналось как раз по ночам, когда все приличные люди должны были сладко спать в своих постелях, и Брайер ведь сама не раз этим пользовалась. Но здесь даже могла согласиться — днём околачиваться около директорских дверей будет намного менее подозрительно, чем под покровом сумрака.       — То есть… — продолжать она решила на общем, не мороча себе голову, — до среды?       — До среды, — Эме забирает свою руку, отогревшуюся почему-то сильнее, чем ладони Брайер, и мягким несерьёзным жестом показывает ей уходить. — Давай, красавица-женщина, не сбивай меня с пути истинного — смета сама себя не перепишет.       — Ой ли! — поддерживая шутливый тон, Брайер подхватывает со стола стопку листов, которые Эме назвал чуть попроще. — Делать тебе больше нечего, сметы эти чудесатые переписывать.       — Ты что? — он передразнивает с деланным удивлением, утыкаясь взглядом в спираль почерка Мэдди на листе посложнее. — Если я до вечера это не перепишу, меня наш грозный шпиц-терьер так облает!..       Не очень-то по-человечески смеяться над хорошей подругой, но удержаться Брайер не смогла. Обидную кличку «шпиц-терьер» Эппл выдали ещё зимой, когда она руководила подготовкой к Рождеству: хотели подчеркнуть её проявившуюся грозность, особенно в свете не самых приятных шуток про Колодец, но и уколоть лишний раз тем, что она по-прежнему для всех оставалась белой и пушистой. Потому — вроде бы, терьер, но всё ещё шпиц.       Но кое в чём Эме неправ — если Брайер сейчас куда-нибудь пойдёт, то обязательно попадётся кому-нибудь на глаза и её припашут тоже, заставляя заниматься ещё более бессмысленной хренью, чем переписывание сметы за Мэделин Хэттер. А она хочет этим заниматься? Да нисколечко! И от «шпиц-терьера» она отбивалась ну вот вообще не для того, чтобы попасть в чьи-то ещё загребущие руки!       Точно! Она же никому ещё на Эппл не пожаловалась! Вот сейчас как раз и пожалуется, сидя у Эме над душой и имитируя рядом с ним бурную деятельность:       — Ой, ты знаешь!..

— ||| —

      Ладно, Брайер соврала — вот сейчас Эме нужен ей кровь из носу, а его опять нигде нет! Директор Гримм уехал из Академии и вернётся только через несколько часов, если не ближе к вечеру, но им всё равно надо действовать быстро и ловить момент. Чем быстрее они всё сделают, тем быстрее закончат и тем быстрее будут свободны и друг от друга, и, как Брайер надеялась, от всего остального, что не даёт нормально дышать и жить жизнь по-своему, а не так, как завещали в стародавние времена предки. Мир меняется, меняются люди вокруг них, меняются вещи, в которые верят, а их судьбы почему-то должны оставаться неприкосновенными и неизменными — ну не бред ли?.. И Брайер от этого бреда устала настолько, что почти уже тошнит.       Она не особенно подумала, написав, что ждёт Эме в одной из академских гостиных; теперь кажется, что проще найти его самой, даже если придётся обойти весь замок, чем ждать, когда он соизволит объявиться. Но уйти она уже не может. Единственное, что можно — суетливо пробежаться по паре коридоров рядом и посмотреть, не идёт ли он где-нибудь здесь поблизости. Почти на скаку перебегая одну из замковых галерей, чтобы в случае чего успеть вернуться к месту встречи, Брайер мысленно матерится ничуть не хуже обувных дел мастеров — это немного помогает сбивать градус нервозности, объявшей её за какой-то жалкий десяток минут.       Заворачивает за угол коридора и на всё том же набранном скаку внезапно в кого-то врезается.       — Ой, соречки, я случайно! — выпаливает, даже не посмотрев, с кем столкнулась. Мотает головой, едва не путается в своих же ногах, а кто-то, в кого она влетела, крепко обнимает её, не давая споткнуться и рухнуть. Но стоит глянуть на этого кого-то, как ладонь сама взлетает вверх, чтобы размашисто стукнуть по плечу. — Ты, колючка поганая! Я тебя по всему замку ищу!       — Написала же, что возле сиреневой гостиной, туда и иду, — Эме даже не поморщился от её удара, только переступил на месте и повёл вторым плечом, чувствуя, как с него соскальзывает любимый кожаный рюкзак. — Сама чего оттуда ушла? Чтобы я тебя из-под земли доставал?       — А сообщения мои читать потому что надо!       — Я ж прочитал.       — Где?! До сих пор стоит, что не прочитано!       Она почти уже открывает со своего телефона, цокая ногтями по экрану, их переписку, чтобы показать, сколько именно там галочек в углу и какого они цвета, но запоздало до неё доходит — про сиреневую гостиную Эме вряд ли угадал. А он опускает на своём телефоне панель уведомлений и показывает окошко с несколькими входящими сообщениями как раз от неё.       — Так вот же, блин! — телефон из его руки Брайер почти вырывает: — Смотри, вот сюда пальчиком тык!..       Она нажимает на плашку «пометить как прочитанное», думая, что сейчас откроет Эме очередной континет, и хотя бы так донесёт ему, насколько быстро и просто сообщения прочитанными помечать, но происходит магия другого рода — окошко с уведомлениями чуть подвисает, показывая процесс загрузки, а потом и вовсе пропадает.       — Кхм-кхм, — Эме гневно щурится, требовательно подставляя ладонь и требуя вернуть ему мобильный. — А теперь прикинь, красавица, что на ходу проще — одним жестом опустить панель и прочитать или жать кучу раз и в кучу мест, чтобы открыть чат.       Подвисает теперь Брайер — об этом она не подумала. Она сейчас вообще довольно туго соображает — неоновым капслоком в голове светится мысль, что они могут и не успеть, могут попасться и пустить все усилия и все планы коту под хвост. Она понимает, что даже слишком нервничает и дёргается, но успокоиться пока не может.       — Всё равно ты баклан, — обиженно выдаёт, складывая руки на груди. — Мы идём?       — Идём, как раз за плащом заходил.       Упомянутый лесной плащ — кусок шерстяной ткани без застёжек с пришитым к нему капюшоном — снимается с лямки рюкзака и отдаётся Брайер в руки. Та, машинально сцапав, не сразу соображает спросить:       — А нахрена тебе плащ? На улице ж тепло.       Эме закатывает глаза, поправляя сползающий рюкзак.       — Ты самоцель нашего феерического сотрудничества собираешься вот так просто, без нихрена по коридору нести? Может, ещё матюгальник возьмёшь и матюгать в него будешь: «Смотрите все, мы спиздили… энциклопедию по садоводству»?       Брайер представляет это и коротко смеётся, поудобнее складывая плащ в руках. Шерсть, из которой он сшит, мягкая и нисколько не колючая, какими обычно бывают свитера или шали. Его хочется поперебирать, как лапками мнут мягенькое кошки, или вовсе в него завернуться, пользуясь шансом потаскать чужую шмотку. Но на улице и правда очень тепло, даже если в коридорах Академии немного прохладнее.       Идти им не то чтобы долго — сиреневая гостиная, на углу коридора около которой они столкнулись, всего-то на этаж ниже, чем бордовая в преподавательском крыле, а кабинет директора как раз чуть дальше.       И несмотря на всю свою реальность, происходящее всё равно кажется небылицей — очередной высосанной из пальца «криминальной сенсацией», какие обычно пропихивает в своих репортажах Блонди. Но нет — они, Спящая Красавица и Терновый ведьмак, и правда идут похищать Книгу Легенд, чтобы потом разделаться с ней каким-нибудь особо кровожадным способом. Впору нервно расхихикаться, но косой смех Брайер оставляет при себе.       Слушая, как их каблуки цокают по ступеням и каменным полам, она пытается вернуть себе здравость ума, но мысли не хотят выстраиваться во что-то более-менее стоящее. Её до сих пор мучают вопросы — как именно они выкрадут Книгу, что от них потребуется и сколько времени это займёт, получится ли у них, не сработают ли гипотетически существующие сигнальные чары. Вопросов много, они понемногу начинают роиться в голове и рождать шквал неблагополучных сценариев, от которых Брайер не могла отделаться все эти несколько дней, но ответы на них придётся выяснять своим трудом и свои опытом, возможно горьким.       Ей отчаянно хочется заговорить, чем-то разбавить спокойную и оттого кажущуюся неправильной тишину, но она поглядывает на Эме и видит, что ему в тишине наоборот нормально. Оттого заговорить и не решается — ежу понятно, что это лишь нервная блажь, с которой она вполне может справиться и без посторонней помощи.       Они походят к открытым дверям кабинета, высоким и резным, и Брайер сжимает похолодевшие ладони в кулаки. Вот-вот она переступит злосчастный порог директорской обители и вместе с этим переступит все свои опасения и сомнения — это одновременно страшно, волнительно и… облегчающе? Всё ведь правда останется позади, а путь назад будет закрыт, и, наверное, именно это сейчас нужно для того, чтобы снова задышать полной грудью.       Потому-то Брайер в дверной проём почти влетает, едва ли не кидаясь к платформе с сейфом со стеклянной крышкой, но Эме ловит её за руку и резко тянет на себя. Запнувшись и впечатавшись в него спиной, Брайер глухо крякает от неожиданности и едва не наступает ему каблуком на ногу.       — Куда понеслась, птица счастья? — полушёпотом цедит он ей на ухо, на всякий случай второй рукой крепко обнимая поперёк тела. — В камин посмотри.       — А что в камине? — с задушенным, почти надрывным придыханием и тоже полушёпотом; опять какие-то тонкости и условности, посвящать в которые Эме не собирается — вот как будто они не на одной стороне воюют!       — Пламя. Есть-нет и какого оно цвета. Отсюда смотри, в двери не суйся.       Брайер закатывает глаза; даже при всём желании никуда бы сунуться не смогла — держит Эме крепко, не хватает только терновых колючек поверх его руки. Но именно в его «объятиях» почему-то получается немного успокоиться, немного выдохнуть и прийти в сознание, а не заполошно терзаться переживаниями. Похоже, по ней видно, насколько ей сейчас эта передышка нужна — Эме не торопит её и рук не убирает.       Отдышавшись, она заглядывает в директорский камин, большой и красивый, где всё это время яркое, насыщенного и густого цвета пламя подъедало лежащие друг на друге полешки.       — О, зелёное.       — Сука, — тем же полушёпотом выдаёт Эме в ответ. — Значит, действуем очень осторожно и по возможности тихо.       — А чего так? — выбираться из его хватки Брайер так и не надумала, даже наоборот чуть откинулась назад, притираясь лопатками к его груди.       — Ты директорскую магию видела когда-нибудь? Помнишь, какого она цвета?       — … зелёная.       — Ага. Думаешь, почему он двери открытыми так спокойно оставляет? У камина угол обзора покрывает весь кабинет, самую малость от двери не влезает.       А Брайер туда чуть ли не вприпрыжку побежала. Правильно Эме сказал — только матюгальника не хватает.       — И что будем делать?       — Как что, принцесса? В лучших сказочных традициях — надеяться на магию и чудо.       Договаривает Эме с неприкрытой издевательской улыбкой, отпускает Брайер и подходит к дверям сам, но очень аккуратно. Открывались те наружу, потому почти не мешали сунуть руку в проём и приложить её к стене, даже если совать пришлось не ведущую правую, а левую.       Стоя чуть поодаль, чтобы было видно и чтобы не попадаться при этом в поле «зрения» огня, Брайер наблюдает за тем, как Эме отводит взгляд чуть вниз и перед собой и слегка наваливается на колдующую ладонь, будто это поможет чёрному терновнику, в очередной раз надорвавшему кожу, расползаться быстрее.       — А раньше ты говорил, что мы все дураки и не лечимся, — с лёгкой иронией подмечает она. — «Не ждите чуда, чудите сами».       — Я ведь не все четыре года здесь балду гонял, чему-то у вас да научился. И что, по-твоему, мы делаем, как не чудим?       Чудят, конечно. И конечно научился, думает Брайер, вспоминая, сколько раз видела его в крови, текущей с рук и с носа, но всё никак не желающей приливать к мертвенно-бледному лицу и теряющей сознание голове. В особенно острые и напряжённые моменты он никогда не думал долго и уж тем более дважды — срывал чеку с гранаты собственной магии и бросался в пекло на всех парах, позволяя терновнику высасывать из него силы и саму жизнь. Терновник питался этим, становился послушным и податливым, давался в хозяйские руки, постепенно требуя всё меньше, а отдавая всё больше.       Хотя, наверное, не в терновнике дело, а в Эме — не с него требуют меньше, а он наловчился выносить и справляться с тем, сколько у него забирают.       Пока Брайер думает об этом, терновник, не сильно клубясь, доползает по стене над шкафами почти до трети кабинета. И можно было бы порадоваться — за Эме, что может теперь больше и лучше, и за них, что получается у него довольно быстро, но…       —… ты ведь можешь ветки наколдовать и на расстоянии, — вспоминает вдруг. — Почему по стене?       — Книгу я тебе сюда как, на верёвочке по полу потащу? — Эме язвит, но беззлобно, скорее потому, что ему в принципе нравится язвить и зубоскалить. — Проще будет её тянуть, а не толкать.       Брайер снова закатывает глаза и разводит руками — ведьмачья магия, он с ней пусть и разбирается, как ему легче, а как нет. Катастрофически самостоятельный мужчина — сам себе приключений придумал, сам с ними теперь разбирается, а она тут так, для мебели.       — А мне что делать? — спрашивает, хотя надеяться на сколько-то вразумительный ответ не приходится.       — Стоять красиво, — Эме пробует нажать магией посильнее, и ветки над шкафами начинают ползти как будто бы бодрее. — Нет, если очень скучно — можешь меня за жопу подержать в качестве моральной поддержи.       Он сказал это совершенно в шутку, чтобы над Брайер постебаться, но как-то что-то совершенно подзабыл, что все жизненные вызовы она принимает с особенной пылкостью, девчонкам чаще всего не присущей. Вот и сейчас — если бы перед ней красной тряпкой не махнули, она бы и не подумала покушаться на ведьмачью задницу. Но он ведь махнул!       Потому, стоит ей подойти поближе, кончики пальцев с уже порядком отросшими ногтями в эту самую задницу впиваются, как только аккуратная ладонь ложится поверх заднего кармана. Не спасает даже то, что на Эме не брюки, а джинсы-скинни — острые ногти он ощущает вполне себе хорошо. Брайер же, помимо убранной в карман пачки сигарет, чувствует ещё и то, как он растерянно напрягается.       — Блять, женщина, ты шуток не понимаешь?!       — А нехрен со мной так шутить! — ругаются они всё ещё шёпотом, потому звучит это особенно смешно. — Сказал подержать, я и держу!       Эме не то взрыкивает, не то отфыркивается от неё и дёргает ногой, лишь бы Брайер от него отстала.       — Жди пока, — командует ещё более раздражённо. — Потом свою прыть показывать будешь.       Цокнув языком (но постаравшись сделать это тихо), Брайер поверженно уходит подальше, к невысокому коридорному подоконничку, куда и усаживается, подстелив свёрнутый плащ. Отсюда неплохо видно платформу с сейфом, а зелёное пламя в камине не засекает тебя, потому можно наконец выдохнуть и ещё какое-то время подождать, пока не станет видно чёрную вязь, постепенно оплетающую стеклянную крышку с резными узорами.       Только вот одухотворённо ждать, как их учили на уроках для принцесс, не выходит. Как ни сядешь, неудобно, как ни сложишь руки, всё мешаются, и хочется суматошно дёргать ногой, покачивая на кончике стопы тяжёлую туфлю, снятую с пятки, но нельзя — а вдруг упадёт, а вдруг надо будет соскакивать и бежать, а вдруг… Лучше бы и правда надо было куда-то бежать — Брайер бы метнулась кабанчиком на первой космической туда и обратно, лишь бы только находиться в каком-то движении и какой-то бурной деятельности, а не сидеть на месте и терзаться.       И пока она не занята ничем важным, собственные бесполезность и беспомощность туго стягивают горло и начинают перекрывать кислород. Она до отчаянного скулежа хочет тоже сделать хоть что-нибудь, а не просто красиво стоять рядом и ждать, пока кто-то другой решает её проблемы, но сделать не может абсолютно ничего.       Эме чуть отклоняется от двери, назад и в сторону, чтобы самому тоже лучше видеть, и начинает на довольно большом для магии расстоянии шарить ветками по нижней поверхности платформы. И одно дело замок, каким бы он ни был, просто нащупать, а совсем другое — на таком же расстоянии почти ювелирно его вскрыть.       Дышит он глубоко, но медленно и оттого тихо, не слышно для камина, потому Брайер решает не лезть, а просто наблюдать, даже если настолько издалека не видит почти ничего. Был бы у неё супер-слух, могла бы слушать, щёлкнул ли замок в платформе от ведьмачьего копошения, но слушать может только чужие шаги по близким и смежным с директорским коридорам — точнее, их отсутствие.       Время течёт вязко, как будто специально замедлилось, растягивая на подольше их преступление и испытывая нервы на прочность.       Эме гулко выдыхает и с лёгким стуком опирается лбом на дверной откос.       — Что случилось? — Брайер встревоженно подскакивает.       — Вскрыл.       Она смотрит на платформу — и правда, стеклянная крышка, под которой лежала Книга, понемногу поднимается, плотно объятая по краям терновыми ветками. Никакие сигнальные чары не срабатывают, пламя в камине не реагирует и спокойно себе ест дрова дальше, и это правда кажется чудом — тем самым, на какое Брайер, сидя на своей заднице ровно, должна была чинно надеяться, пока Эме колдовал.       В ушах всё ещё стоит его запыханный выдох.       — Точно ничем помочь не могу?..       — Вода в рюкзаке, достань, пожалуйста, — говорит мимоходом, не отвлекаясь ни от крышки, ни от Книги. И пока он на расстоянии целого кабинета рулит гибкими тёмными ветками, обвивающими Книгу, довольно крупную и тяжёлую, и тянущими её наружу, Брайер расстёгивает рюкзак у него за спиной и выуживает оттуда уже ополовиненную бутылку.       — Ну хоть воду пьёшь, — невпопад вставляет в разговор, откручивая крышку. Она могла бы и подержать ему, но Эме крайне красноречиво поворачивает свободную ладонь, намекая вложить в неё бутылку и не играть в спасение страждущих. В три больших глотка он выпивает почти всё остальное и отдаёт обратно, снова целиком и полностью концентрируясь на терновнике. Крышка сейфа мягко опускается, и сигнализация могла бы заорать именно в этот момент — но, к огромному счастью, не орёт.       Сейчас, когда они уже на финишной прямой, отвлекать Эме особенно не к месту, и Брайер все свои силы пускает на то, чтобы терпеливо молчать, пока он какой-то магией — и ведь правда магией же! — обратно закрывает сейф. Её переживания понемногу ослабли, стихли оттого, что всё пока что идёт по плану, перестали противно скручиваться в руках и в ногах, потому всё остальное она делает без лишней суеты. Убирает на место воду, возвращается к подоконнику и, протряхнув чужой лесной плащ, накидывает его себе на плечи.       Он короткий — едва закрывает задницу, — без прорезей для рук и даже без застёжки-фибулы, на какую Эме его всегда застёгивает, но от него приятно пахнет сладковатым табаком и чем-то очень личным. Принюхиваться и разбирать мелкие оттенки этого запаха, пока взгляд провожает отползающие назад по отвесной стене ветки, успокаивает ещё немного, но всё же не настолько, чтобы не переживать вообще ни о чём.       Книга Легенд, та самая многократно прославленная и ещё больше раз проклятая, вот-вот окажется в руках, и Брайер не знает, что по этому поводу чувствует. Ей одновременно любопытно, одновременно волнительно, одновременно страшно и одновременно со всем этим хочется поскорее растопить камин и зашвырнуть туда чёртов талмуд. Правда, сначала, конечно, надо будет её спрятать и тайком протащить по коридорам Академии, но с этим они справятся — с тем, чтобы похитить справились же! Точнее, справился Эме.       Как только очертания Книги перестаёт быть видно за откосом, Брайер подходит поближе к дверям и заранее снимает плащ с плеч, чтобы к моменту истины быть готовой. Ещё где-то с минуту особенно напряжённого, клубящегося в желудке ожидания, ещё с минуту самых глубоких, будто перед нырком, вдохов с долгим выдохом Эме — и корешок Книги Легенд ложится в его ладонь. Третий рубеж, касание, — и снова тишина, такая неожиданная и беспечная, как будто Гримм вовсе охранных чар на столь важный артефакт пожалел.       Осторожно опустив руку, чтобы не засветить Книгу перед камином и зелёным огнём, Эме подаёт ту Брайер, и она ловко перехватывает, оборачивая в плотный плащ, чтобы ни один уголочек и ни один край наружу не торчал. Ладони удивительно не подводят, хотя пару раз показалось, что Книга вот-вот выпадет из подрагивающих пальцев.       — Ну, теперь не считается, что мы её даже в руках не держали, — отшучивается Эме, стряхивая колдовавшую руку и напрочь игнорируя буровато-красные разводы от крови вокруг мелких ранок-проколов.       А вот Брайер не смешно. Книгу она крепко прижимает к груди, пока сердце оголтело бъётся под рёбрами, одно за два. Они это сделали. У них получилось. На неё снова накатывает всё то, что она смогла отогнать, её разом знобит, мутит и трясёт, желудок сжимается в тугой комок, а в горле пересыхает. Она обнимает Книгу и даже через плотную шерсть чувствует её холод, но особенно ясно ощущает её вес — не столько физический, сколько моральный, тяжёлый настолько, что в состоянии изгибать под собой истории и судьбы всех, чьи имена упомянуты на страницах.       И вроде бы дальше должно стать легче — по крайней мере, понятнее, — но Брайер стоит на месте, не глядя никуда конкретно, и не может заставить себя сделать хоть шаг, хоть мотнуть головой и крякнуть что-то невнятное, но способное её из этого оцепенения вывести. Почему-то кажется, что нужно очень громко, во весь голос закричать, чтобы получилось, но сил хватает только на то, чтобы севше выдавить бесцветным шёпотом:       — К тебе?..       Это ничем не поможет, думает Брайер, но всё равно даёт Эме обнять её. Зажать Книгу между ними, спрятать её от чужих взглядов (которых нет, но которые могут в любой момент появиться), а ей самой подставить худое плечо, чтобы было, куда рухнуть головой, позволяя телу хотя бы один-единственный раз всё-таки содрогнуться. Одна его ладонь тут же тонет в распущенных волосах, просеивает их между пальцами, а вторая гладит по спине чуть ниже лопаток.       — Дыши, — командует ровный строгий голос на ухо. — Всё самое интересное ещё впереди.       Кивнула бы, да сил нет, но дышать и правда начинает. Через не могу, растягивая вдохи и выдохи, ловя вспышки перед глазами и лихорадочно думая, что зря во всё это ввязалась, что зря решилась и взяла на себя ношу, нести которую оказалось не по силам, что нужно прямо сейчас вернуть Книгу назад и больше не позволять себе даже мысли о том, чтобы с ней что-то, кроме подписи, делать…       Место чуть над локтем стягивает тугим жгутом и укалывает мелкими шипами. Брайер вздрагивает, вытягивается в струнку и жадно глотает воздух ртом, как будто выныривая из-под пелены, застелившей весь мир. Эме впивается в её руку ещё и костлявыми пальцами, но смотрит как будто даже участливо и сочувствующе; сталь в его глазах не режет, а дарит чувство того, что у них ещё есть, чем повоевать.       — А я говорю, дыши, — разворачивая Брайер лицом к коридору, по которому им идти, и слегка подталкивая в спину, чтобы шагнула вперёд. — Всё-таки Книга защищается, даже если понарошку.       — … думаешь, это она? — Брайер пробует чуть ослабить хватку ладоней, вцепившихся в укрытый плащом переплёт; пальцы благодарно ноют. — Ну то есть из-за неё я?..       — Когда, интересно, красавица, ты такой пугливой была в последний раз? — им бы поспешить сейчас, пока никто не нарисовался на горизонте, но Эме приобнимает Брайер за плечи и не сильно гонит её вперёд, лёгкой походкой отвлекая от всего, что успело забраться в голову. — Конечно, она.       — А на тебя не подействовало.       — Я её не боюсь, потому и не подействовало.       — А уколол ты меня…       — Отвлёк тебя и перебил одну магию другой. Иногда такое срабатывает, если магия действует на восприятие, просто перебивать надо чем-то сильнее и резче.       Брайер только вздыхает, не споря и не перерекаясь, — получилось и правда резко, но всё же эффективно.       — Спасибо.       — Потом скажешь за всё сразу, — в последний раз пригладив по плечу, Эме отпускает её и прислушивается к лестнице, есть ли на ней чужие шаги и голоса. — Пробежаться готова будешь?       Можно подумать, у неё есть выбор.       Чем дальше от кабинета директора уходят, тем спокойнее дышится и тем сильнее уйти хочется — подальше, скрыться и спрятаться, затаиться, чтобы никто их не увидел, не услышал и не узнал. Что к лучшему — коридоры Академии очень удачно пусты, все или сидят по комнатам, или где-то в залах и холлах готовят Академию к выпускному, развешивая украшения и вычёркивая мизерные пункты из огромных списков дел.       Они не столько идут, сколько перебежками крадутся, останавливаясь и высматривая, чтобы за углом никто не поджидал и чтобы не наткнуться случайно на какое-нибудь особенно любопытное лицо. Это одновременно боязно, одновременно интересно, и чем ближе невысокая башенка, в которой одна только ведьмачья комната, тем меньше остаётся опасений и тем больше легчает на душе.       Чудеса продолжаются, и они взаправду никому не попадаются на глаза. Всего остального, чего Брайер так интенсивно боялась, не происходит тоже, и это кажется подозрительным; если сейчас всё сложилось поразительно хорошо, значит, где-то дальше будет ждать большая-большая подлость. Например, директор вернётся раньше времени, кто-то их выследит и сдаст, с нихрена сломается каблук под ногой… Многое множество оказий и нелепиц.       Позволяет себе выдохнуть Брайер только тогда, когда за ними закрывается на засов дверь комнаты Эме. Выдохнуть — и почувствовать, как разом слабеют руки и подкашиваются ноги. Вот она и подлость от Книги — любые силы противиться ей и с ней бороться кончились как раз тогда, когда наступила самая важная и самая ответственная часть.       — Ты как? — Эме легко касается её плеча, чтобы растормошить.       Брайер мычит что-то неопределённое, наконец разуваясь около порога и неспешно проходя в комнату. Первым делом — к кровати, застеленной тёмно-бурым покрывалом, где вальяжно потягивается и зевает розовым ртом проснувшаяся Тресс. Туда можно положить свёрток, чтобы не таскать его в руках, и туда же очень хочется безвольно осесть самой, чтобы передохнуть и ещё раз внимательно обо всём подумать. Мысли о том, чтобы поддаться слабости, приходится отгонять самым идиотским, что можно было придумать — пройти к окну и запахнуть на нём плотные занавески.       — Думаешь, нам настолько надо скрываться? — Эме провожает её взглядом и нажимает на обе половинки выключателя, позволяя и потолочной люстре, и паре настенных ламп осветить комнату.       — Я сейчас не думаю, ведьмаче, — честно признаётся Брайер усталым голосом, на кровать рядом с Тресс медленно опускаясь и разворачиваясь полубоком, так, чтобы удобнее было Книгу к себе подтянуть. Вынимает её она довольно легко, освободившийся плащ тут же подсовывая кошке — те ведь любят шерстяное и мягкое, особенно если пахнет хозяином.       Эме молча садится напротив и забирает Книгу у Брайер из рук, чтобы дать той перевести дыхание и прийти в себя. Сопротивление оказывается даже слишком напористым для неё, и наверняка что-то такое же ощущала Рэйвен, держа над страницами заготовленный пузырёк. Впрочем, сейчас уже не важно, как именно оно ощущается, важнее — как с этим бороться. Не бояться Книги? Но для этого нужно знать и верить, что всё-то у тебя получится.       Потому Эме ловит ладонь Брайер в свою и легко разминает, переключая фокус внимания.       — Как бы ни сложилось дальше — ты уже сделала для себя гораздо больше, чем сама себе могла представить, — фразы получаются косыми, но главное в них — искренность. — И для своей сказки ты сделала намного больше, чем все другие Красавицы.       — А теперь надо довести до конца, да… — размашисто кивая, Брайер протирает лицо свободной ладонью, как будто может стереть с него накатившую слабость. — Я смогу, я…       Отвлекается она ещё раз — когда прослеживает растерявшимся взглядом за Эме. А он поднимает её ладонь к себе, тепло выдыхает на чуть поджатые пальцы и прижимается к костяшкам некрепким поцелуем.       — Ты сможешь. Но ты не обязана, — и во взгляде, и на губах появляется лукавая, заговорщицкая улыбка. — Несмотря ни на чью в тебя веру, несмотря ни на чьи ожидания — у тебя всё ещё есть законные права сдаться и облажаться.       Не слишком громко и ярко, но Брайер смеётся, ненадолго заулыбавшись тоже.       — Я… не хочу сдаваться. Облажаться не хочу тем более, — проговаривая это вслух, не просто вспоминает, но снова вживается в те чувства и мысли, что вели её вперёд раньше. — Ты прав, ведьмаче, я уже сделала очень много, и я не хочу, чтобы всё это пошло прахом. Мои время, силы и возможности стоят гораздо большего, чем отступить перед самым важным моментом.       Да, вот так. Брайер понемногу становится проще — она прокручивает воспоминания о долгих поисках, о бессонных ночах, об исписанной тетради и о том, сколько раз хотела сдаться, но не сдалась, до этого. Не сдатся она и сейчас, и её намерение покончить с Книгой как с катализатором всех бед намного твёрже, чем её опасения и сомнения. Она сделает это, обязательно сделает, и никто — ни даже она сама, ни тем более эта чёртова книженция! — не посмеет в ней сомневаться.       Её ладонь в ладони Эме чуть потеплела, и Брайер, дав влиянию Книги достойный отпор, вновь вернулась к себе деловой и бойкой.       Быть может, на вычурном постаменте Книга Легенд смотрелась бы ещё красивее, но рассматривать её приходится на покрывале и под приглушённым тёплым светом. Толстый, увесистый фолиант в чуть пошарпанной твёрдой обложке, посреди которой под золотистую рамку вставлено самое обычное овальное зеркало, с обитыми металлом уголками и...       — А тут замок, — запоздало спохватывается Брайер, опирая Книгу на корешок и рассматривая перемычку на обрезе. Но прежде, чем она успевает распереживаться или вновь поддаться угнетающей волне, Эме кладёт поверх скважины пальцы и снова выпускает терновник. Ветки копаются в металлических внутренностях, под ладонью пару раз довольно громко щёлкает, и застёжка сдаётся. Сразу распахивать Книгу Эме не даёт — придерживает по бокам.       — Она откроется на моей или на твоей странице, надо будет успеть перелистнуть.       Ведь текст на страницах Книги открывается только тому, с кем он связан, потому ничего, кроме историй Тернового ведьмака и Спящей Красавицы, увидеть на чуть желтоватых листах они не смогут, даже если очень захотят. И если свои страницы они не перелистнут, на глаза непременно попадутся строки и выдержи из собственной жизни, а видеть их не хотят они оба. Брайер потому, что не хочет давать им возможности ожить и сбыться даже в своих памяти и воображении, а Эме… А чёрт его, на самом деле, знает: Книги Легенд он не боится и слал подальше все её устои, но, быть может, есть какая-то их часть, с которой он не может смириться?.. Или та, какую ему знать действительно не положено.       — Давай ты откроешь, а я быстро перелистну? — предлагает Брайер, в ответ на что Эме чуть кивает и медленно моргает, соглашаясь.       Так и делают — Эме резко распахивает твёрдую обложку и отворачивается, а Брайер дожидается, пока закончат сами собой мельтешить потревоженные страницы и цепко ловит их так, чтобы откинуть к форзацу. Но даже этого крошечного времени хватает, чтобы текст и иллюстрации на развороте Эме успели немного проявиться; Брайер замечает из них аж целые две крохи — проступившие очертания башни в одном углу и маленького тернового росточка в другом.       Перелистнула она лихо, и в любом другом случае такая грубость могла бы вырвать сердцевину из переплёта, да только вот переплёт у Книги совсем не такой, какой они ожидали увидеть — вместо форзаца под металлическими уголками мягкая кожаная обложка и с первой же страницы видимый, похоже, всем титульный лист, заполненный гербом Академии и несколькими строчками курсивного текста.       Дальше работа целиком и полностью механическая — рассмотреть, потрогать, понажимать, полистать, повертеть в руках. У Эме энтузиазма чуть больше, ему по-мальчишески любопытно, как устроена накладная обложка, а Брайер… Нет, не снова в отчаянии и панике — теперь ей становится даже по-своему скучно, ведь страшная и всепогущая Книга Легенд на деле оказалась весьма… посредственной?.. Не оправдала, в общем, набитой ей цены.       — Снимаются, — констатирует Эме, пристально рассмотрев обложку и постучав пальцами по плотно зажатым креплениям. — Можем снять, а внутрь положить что-нибудь похожее по размеру.       — И вернуть в сейф, чтобы пропажу не заметили?       — Ну не на полку же поставить. Хотя не спорю, обложка красивая.       Во вставленное на лицевую сторону зеркало ни он, ни она не смотрят, но, придержав страницы, чтобы не открылись опять на ведьмачьем развороте, наконец уделяют должное внимание мелким камешкам, которыми инкрустированы передняя часть и корешок. Выглядит и правда красиво, но нет никакого желания этой красотой восхищаться, зная, сколько жизней из-за неё оказалось переломано.       — Я бы хотела на разворот Рэйвен глянуть, — тихонько говорит Брайер, замечая небольшой скол на одном из завальцованных украшений. — Посмотреть, как именно по нему растеклись чернила.       — Она говорила, что впитались быстро, но кляксы на всю строчку хватило, — Эме тянется рукой под пиджак и вынимает оттуда стилет, укладывая его в ладони обратным хватом.       — Думаешь, теперь она, даже если захочет, подписать не сможет?       — Думаю, — начиная поддевать кончиком стилета одно из креплений, — сможет, если взять чернила другого цвета. В крайнем случае, — пауза — короткая усмешка, — подписать кровью.       — Фу! Эти ваши людские, извращённые представления о магии! — Брайер тут же отмахивается, оставляя на Книге только пальцы, держащие страницы. — Как его там, поклонение дьяволу!       — Сатанизм, — пыхтит Эме. — И нет, не только в нём есть про подписи кровью.       Он склоняет голову набок не то для того, чтобы видеть под более удобным углом, не то для того, чтобы упавшие вниз волосы не закрывали обзор. Постепенно у него получается ослабить сначала одно крепление, потом второе и чуть пошатать уголок — раз шатается, значит, вытащить из-под накладной обложки кожаный переплёт получится весьма скоро.       — Тебе стилетом удобно? — спрашивает Брайер больше от нечего делать, чем от особого интереса. Просто сидеть и смотреть, как Эме опять катастрофически самостоятелен, ей так и не понравилось — самой принимать участие интереснее.       — Вполне, — сосредоточенно, и оттого отрешённо. — Мне много чего им делать удобно.       — Тогда странно, что с Дэрингом из-за ножа на кухне вечно цапаетесь.       — Женщина, — Эме резко поднимает голову и смотрит на Брайер, матерясь взглядом, — насколько идиотом нужно быть, чтобы стилетом чистить картошку?       — Сам сказал, что удобно!       — А Дэринг вообще этот нож сцапал только потому, что он мне в руку лёг, — переводя тему и раздражённо кривясь лицом. — Искал повод побесить меня и нашёл его.       Брайер решает не продолжать — о Дэринге и постоянных с ним спорах Эме мог долго рассказывать и долго ёрничать, а она этого за все годы вместе уже наслушалась.       Второй уголок понемногу поддаётся тоже, но помимо уголков кожаную обложку держат крепления ещё и около корешка, хотя с ними будет чуть проще — их не по четыре, а всего по два. Как только все они оказываются ослаблены, настаёт черёд действовать аккуратным женским рукам — осторожно, по чуть-чуть и очень бережно вытаскивать кожаный переплёт из-под плотно сжимающего металла. Не сразу, конечно, но постепенно и помаленьку кожа вынимается, являя вмятины от креплений и вытертые следы от соприкосновения с обложкой. А как только та оказывается снята, Книга прикрывается целиком, чтобы посмотреть на её настоящую внешнюю сторону, крайне лаконично ограничившуюся только лишь римской цифрой.       — Номер нашего поколения, — торжественно полушепчет Брайер, проводя пальцами по золочёному тиснению, но её сентиментальности хватает всего на несколько мгновений — нужно снять ещё и вторую половину обложки, тогда Книгу можно будет вынуть и закрыть насовсем.       Возятся они всего минут пятнадцать, но этого оказывается достаточно, чтобы вниз по позвоночнику начало спускаться холодящее тревожное ощущение. Пока они с Книгой здесь, в директорском кабинете — пустая платформа с обворованным вскрытым сейфом, и заметить её может кто угодно, кто вдруг захочет в кабинет Гримма зайти. Преподавателям бояться его сторожевого пламени нечего, а заметит пропажу любой из них легко и просто.       — Чего ты? — спрашивает Эме, заметив, как она побледнела. — Снова?..       — Надо было закрыть дверь, — выдаёт она первую попавшуюся мысль. — Чтобы если кто мимо проходить будет, не заметил…       — И спалиться перед Гриммом, когда именно мы Книгу спёрли? — делает вид, что его это не испугало, и нарочито возвращается к колупанию креплений с задней стороны. Но всё равно ненадолго замирает и сухо сглатывает; Брайер замечает это и неприятно для себя осознаёт, что Эме об этой части прикрытия не подумал тоже. — Потому возвращаемся к теме подмены — я знаю у нас в библиотеке один справочник, который очень похож по размеру. И даже, возможно, не один.       — А если он кому-нибудь понадобится? Хотя, если вариантов несколько…       — У нас есть, из чего повыбирать, — когда сосредоточен, Эме слегка прищуривается. — В любом случае нужно сначала измерить обложку, а лучше прямо к ней поприкладывать, чтобы понимать, подмену какого размера мы ищем. На крайняк — подложим обще-немецкий словарь.       — А что, словарь никому не нужен, что ли? — Брайер язвительно усмехается, только сейчас замечая, что уже довольно давно нервно подёргивает ногой — та успела устать и подмёрзнуть.       — В последний раз его при мне трогали Крамбы ещё курсе на втором, а потом им самим пару таких подарили — поновее и попонятнее, — потому за словарями теперь бегают к ним.       Прицокнув и этим показав, насколько ж её судьба какого-то несчастного словаря не колышет, Брайер возвращается к насущному.       — Думаешь, надо обложку взять с собой?       — Нет, лучше бегать два раза туда-сюда, — Эме опять зубатит. — По мне же видно, как я за спорт и за праздное шатание по бесконечным коридорам.       — Тебя постоянно черти где-то носят, так что поверь мне — видно!       Отфыркиваясь, она чуть подаётся назад и демонстративно отворачивается, но страницы Книги, чтобы не распахивались, всё ещё держит. Сбоку от неё зевает со всхрапом Тресс, и Брайер решает ненадолго отвлечься на кошку. А Тресс так и лежит на старом месте, нисколько не заинтересовавшись плащом, и поглядывает на них крайне лениво, даже не провожая хозяйские руки взглядом. Кончики пальцев Брайер осторожно касаются пушистого бока и гладят по чёрной лоснящейся шёрстке, но чёрта с два Тресс замурлычет кому-то, кто не её любимый ведьмак. Зато поцарапать вполне может… но сейчас ей всё ещё слишком для этого лениво.       Вторую половину кожаной обложки, с которой управился даже быстрее, Эме достаёт сам чуть более небрежно и спешно, но Книга стоически выдерживает и отчего-то не бьёт ни по кому из них магическим откатом, хотя все шансы у неё есть. О том, что на неё могут быть наложены сигнальные чары, они оба напрочь уже позабыли, потому-то и перестали церемониться, позволяя себе тянуть, дёргать, прижимать и заляпывать отпечатками пальцев.       Как только она оказывается вынута из обложки целиком, Брайер наконец убирает от неё обе руки и отсаживается подальше. Её больше не бросает в панику, как бросало раньше — внушающая благоговейный ужас и властвующая над десятками судеб Книга Легенд на деле оказалась больше похожа на драный полевой журнал, а не на мощный магический артефакт, и оттого бояться её стало как-то… глупо и не солидно.       Но ведь то, что Книга оказалась намного проще, чем и она, и все остальные могли себе вообразить, совсем не повод её обесценивать; не повод считать себя выше, влиятельнее и хитрее только потому, что ты смог до этой весьма скромной сути докопаться. Если отбросить всю шелуху, красивые камни и золочёные уголки на обложке — Книга всё ещё рулит участью если не целого королевства, то как минимум его части, и смысл не в том, насколько красиво она в процессе выглядит, а в том, как хорошо со своей работой справляется.       А внутри Брайер почти физически ощутимо гаснет яростная свеча, всё это время горевшая внутри и освещавшая сквозь клетку рёбер долгий и сложный путь. Она готовилась бороться с сильным и могущественным соперником, с воплощием всех и своих, и чужих бед, что терпеливо бы ожидало её где-то здесь, в самом конце пути. Но стоило до этого конца дойти — и манящий мираж рассеялся, словно дымка на ветру. И какая тогда цена у всего пройденного, если добраться до того, к чему столько шёл, всё равно не вышло?..       С другой стороны… А к чему в действительности Брайер всё это время шла? Какую именно форму принимал туманный морок, за которым она гналась, и осталась ли эта форма той же самой, какой была изначально? Она хотела избавиться от своего проклятия, хотела выйти из-под гнёта навязанной судьбы и почувствовать себя по-настояшему свободной, а для того, чтобы это сделать, считала нужным уничтожить цепи — магию Книги Легенд, на которой держится всё сказконаследие.       И вот они обе — Брайер и Книга — здесь, и да, в отрыве от директора и его пафосных, почти сакральных формулировок Книга оказалась всего-то прошитым к коже сборником страниц, избавиться от которого будет гораздо легче, чем всегда представлялось, но… А что Брайер сможет противопоставить Книге, если с неё тоже снять все регалии и убрать в сторону весь лоск? Потерянная, отчаявшаяся девчонка, взвалившая на свои плечи слишком многое и самонадеянно думающая, что справится.       Оказалось, что бороться всё это время нужно было с собой — со своими страхами, со своими стереотипами и с привитыми, удобными всем вокруг и безопасными для порядка вещей мыслями. Что суть её пути всё это время была не в конечной точке, к которой она упорно шла, а в том, что с ней на этом пути произошло и как она это преодолела. А сражаться с самой собой гораздо, гораздо сложнее, чем всего-то забросить книжицу в огонь.       И ведь все они через это уже проходили: когда у директора Гримма — сильного и строгого чародея, доктора сказочных и каких-то там магических наук, — начались проблемы со здоровьем. В нём стало видно не только этот бравый фасад, но и горькую правду — о том, что он, вообще-то, самый что ни на есть обычный, живой и понятный мужчина шестидесяти лет, отдавший свою жизнь довольно неблагодарной и нервной работе со студентами. И потому начало гораздо легче получаться прощать ему какие-то его неидеальности — здесь не досмотрел, там перегнул… Невозможно всегда быть лучшей версией себя, иногда приходится быть настоящей и смотреть правде в глаза.       — Бри! — Эме впивается в неё ногтями, царапая бедро, и только после этого Брайер, растерянно проморгавшись, фокусирует взгляд, поднимая глаза к нему.       — Ауч! — запоздало дёргается об приглушённо боли, скидывая с себя чужую руку. — Ты что творишь?!       — Я тебя четыре раза звал, ты не отзывалась. Опять Книга давит?       — Нет, я… — она хмурится и заторможенно растирает ногу, всё ещё приходя в себя после рывка, вернувшего в реальность. — Я сама задумалась, Всё нормально, просто…       Мысли слиплись и увязли друг в друге, сбились в один тугой ком и разделяться, свиваться в цельное полотно не хотят, сколько ни пытайся их распутать. В голове каша, на душе скребут кошки, а снаружи от неё требуют быть в себе и адекватно воспринимать реальность, только что здорово встряхнувшуюся и даже местами перевернувшуюся с ног на голову. Впрочем, Эме не даёт тонуть в навалившихся сомнениях и осознаниях ещё дольше:       — Что в итоге делаем, принцесса? Идём в библиотеку за подменой?       Да ну в смысле куда-то идём… Брайер трясёт головой, жмурится от прострелившей в виски боли и с ответом не особенно спешит. Убежавшая от неё действительность возвращается кусками, один из которых она и вовсе едва не потеряла. Эме так-то прав, им бы встать и пойти, чтобы успеть провернуть всё до того, как директор вернётся…       — А Книгу здесь оставим?.. — спрашивает, растирая лоб. — Или куда-то перепрячем?       — Боишься, убежит? Или кто-то ещё более ушлый, чем мы, переворует? — он равнодушно оглядывает Книгу, у которой ноги не выросли и о местоположении которой никто, кроме них, сейчас не в курсе.       — Я не знаю, Эме… Я уже ничего не знаю и ни в чём не уверена.       — А точно сама не уверена? Точно не Книга с толку сбивает?       Ладно, немного приврала — в том, что её компас дал сбой по исключительно внутренним, зависящим только от неё самой причинам, Брайер не сомневается. Цокает языком и закатывает глаза, но руки всё равно тянет к виновнице торжества, чтобы ещё раз… да даже если и без какой-то конкретной цели. Это откровенная слабина с её стороны, и она сама это знает — не обязательно даже смотреть на Эме, чтобы по его скептичному виду всё это прямым текстом прочитать.       — Я знаю, что нам надо спешить, и я сейчас соберусь…       — Если боишься оставлять её без присмотра, можешь остаться здесь, — что-то, видимо, для себя решив, он перебивает, но этим же даёт Брайер поблажку и шанс ему довериться. — Вон там, — показывает себе за спину, на каминную полку, где лежат в аккуратной стопке спички, какая-то ещё хрень и сложенные на несколько раз газетки очевидно не для чтения, — всё для вашего счастья — бери, только не спали тут всё к чертям собачьим.       Намёк на растопку камина логичен, обоснован и прозрачен настолько, насколько вообще может быть, и от его железобетонной оправданности у Брайер сжимается всё нутро. Казалось бы, вот он момент истины, которого она так ждала, но что-то складывается настолько чужеродно и неправильно, что почти передёргивает.       — Так нельзя… — сипит она полушёпотом, а стоит наткнуться на нахмуренный непонимающий взгляд, суетливо отмахивается, роняя прядку волос на лицо. — Нет, Эме, я не про это, я в плане… Варварство какое-то получается — впопыхах и второпях её сжигать, пока сами на скаку с другим разбираемся. Нечестно. Книга же… нам ведь не просто так рассказывали о том, что именно она с нами делает и как на всё влияет, а мы с ней, как с какой-то дешёвой макулатурой. Так вещи не делаются. В конце концов, нам ведь чего-то стоило до неё добраться…       — Хочешь избавиться от неё с достоинством? — продолжает он, сокращая до сути. — Проститься с ней как с равным противником, а не как с мелочной помехой на пути?       — Утрируя — да. Книга ведь… — заправившая прядку за ухо ладонь замирает около лица., — она ведь правда достойно выполняла свою работу не только над нами, но и над всеми, кто был до. Я считаю, будет правильным… почтить её честь?.. И если даже сжечь её, то явно не между делом и дрожащими от спешки руками.       Эме понимает, о чём она говорит, и даже отдалённо понимает, что она чувствует, но всё равно по-своему, по-ведьмачьи щурит глаза. Брайер неприятно укалывает, но она не противится и не спорит с ним — у Эме есть полное право на любую из форм недовольства.       — Идти закладывать костёр, как на Самайн? — он криво склабится, явно желая вместо этого презрительно поморщиться. — Фанфар по очевидным причинам не будет, но от себя могу поставить на поминальный стол початую бутылку ликёра и пачку сухарей с изюмом.       — Я не про это, — Брайер устало говорит и нервно поглаживает кожаную обложку с одним-единственным римским числом на ней. — Я благодарна тебе за всё, что ты для меня и для моих с Книгой счётов сделал, и признаю, что без тебя у меня бы не вышло, но… — она осекается, потеряв смысл говорить что-либо дальше. — Я слишком сентиментальничаю, да?..       И слишком теперь во всём сомневается. У неё в голове успели выстроиться и случиться несколько разных сценариев с несколькими разными итогами, но не нашлось среди них ни одного, который она могла бы назвать лучшим и оптимальным. Можно поступить так, а можно поступить по-другому, а можно вообще никак не поступать, встать и уйти, завернув Книгу в плащ и затеряв в каком-нибудь непролазном сыром подвале… Хотя нет, так поступать всё-таки неправильно, и Брайер никому бы не позволила позорно сбежать — себе в том числе.       Было бы славно кого-то другого попросить всё решить, спросить у мудрого всеведающего советника, как ей поступать, но сколько бы ни звучало вокруг мнений, сколько бы ни давали советов и рекомендаций, окончательное решение принимать всё равно ей. Она сама подписалась на это, сама вызвалась и взяла эту ответственность, так что не время ныть и плакаться, выискивая, на кого бы скинуть — не на кого, ведь изначально никто, кроме самой Брайер, ничего делать не хотел. Понимать это с одной стороны больно, а с другой… не вдохновляюще, конечно, но придаёт сил и будто толкает сзади в плечи.       Нет, Эме всё-таки прав — нужно вставать и идти; если не сделают этого они сами, не прикроет их задницы никто. Потому Брайер почти соскакивает с места, устремляясь к двери. Подумать она может и после, растечься мыслями по древу и руками по кожаной обложке, а сейчас надо впрыгивать в туфли и брать чёткий курс на библиотеку. Вязкие мысли наконец-то стали понемногу распутываться — перетекли из бесформенной жижи в воспоминания о том, как выглядят библиотечные стеллажи и на каких из них может лежать тот самый подходящий вариант, и в попытки прикинуть, как именно его надо будет закладывать под вычурную обложку.       И так вся эта мешанина в голове увлекает, что вернуться назад в мир живых опять помогает Эме, ухватив под локти и развернув к себе лицом.       — Брайер, нет, — говорит он удивительно спокойно для того, кто с полминуты назад раздражённо щурился и готовился взглядом снимать мясо с костей. — Ты на нервах и тебе лишь бы кинуться в какую-то крайность, а ты сама сказала — так вещи не делаются.       — Ничего я в крайности не кидаюсь!       — Кидаешься. Соскочила и побежала, как только я сказал, что соскочить можешь. Остановись, вдохни, выдохни, подумай головой, потом бросайся в неизвестность.       Она раздражённо пыхтит, поджимая губы, но попытку задуматься делает. А после побеждённо признаёт — да, она на нервах, а кидание в крайности позволяет не чувствовать, насколько именно сейчас взвинчена. Но общему делу это не только не поможет, но и, скорее всего, навредит; приходится и правда через силу сбавить обороты, чтобы заново взглянуть на расклад и выбрать другую, обоснованную и продуктивную стратегию поведения.       — Хорошо, как тогда ты предлагаешь поступить? — с недовольством спрашивает, складывая руки на груди.       — Разделиться. Ты остаёшься здесь и как взрослая девочка сама успокаиваешься, приводишь себя в порядок и разбираешься со всем навалившимся на тебя бардаком. А я как очень самостоятельный мальчик иду в библиотеку, сую книжку в обложку и подкладываю назад, как будто ничего мы с ней не делали.       — И какой тогда от меня толк, если я останусь здесь?! — в её взбешённом взгляде обида такая, как будто Эме наоборот скидывает с себя всю ответственность, а не забирает её. — Я и так почти ничего не сделала! Только стояла и тряслась рядом, пока ты!..       — Ты не для меня должна делать, а для себя и всех остальных, — освободившиеся ладони Эме складывает ей на плечи, и Брайер даже через одежду чувствует бугорок косого шрама, расчертивший пополам левую. — Моё дело всегда серое — сделать тихую грязную работу, пока кто-то из вас, коронованных особ, отдувается на людях. И мне не сложно пойти и сделать её сейчас, потому что серая работа, которую я делаю, заканчивается и забывается, а тебе с тем, как именно ты от Книги избавишься, дальше жить. Считаешь, что надо не сегодня и не сейчас — делай так, как тебе кажется правильным; ни я, ни кто-либо другой Твоему Высочеству не указ.       Брайер отчего-то тянет заплакать — не то от того, сколько всего происходит, не то от того, насколько Эме сейчас прав. Ей действительно придётся не просто уничтожить Книгу Легенд, но и всю жизнь жить, осознавая и понимая это, всю жизнь держа в голове это своё решение. Будет ли после него лучше, будет ли хуже, но сделанного будет не изменить. Потому для Брайер важно закончить всё правильно, даже если сама она не знает, как именно это ваше «правильно» должно выглядеть.       Бессильно кренится к Эме в объятия, роняя тяжёлую голову на плечо, о чём тут же жалеет, болезненно жмурясь, — плечи у него как были твёрдыми, так и остались, а в прошлый раз она этого даже не заметила. Его руки тонут в длинных волнистых волосах, ловкие пальцы наматывают подцепленную прядку на сгиб пальца, и оказывается не нужно ни долгих разговоров, ни пылких убеждений, чтобы понять и принять — сейчас им нужно просто вот так постоять, чтобы детали встряхнутого мира понемногу вернулись на свои места.       — Себе ты сейчас нужна больше, чем мне, — единственное, что Эме говорит Брайер, обнимая и давая переждать.       Наматывать пышную копну на ладонь одновременно приятно и колюче: приятно оттого, что чувствуешь в своих руках настоящую роскошь, подделать которую не в силах даже самый искуссный мастер, а колюче — от воспоминаний о том, как в прошлый раз такая же копна, только золотисто-русая, была тобой же отрезана по самые уши. Косой шрам на ладони давно уже не болит и не тянет, только иногда бывает неудобно сжимать руку в кулак; впрочем, это не критично — бьёт он всё равно правой, а не левой.       Терновая ветка, из правой же руки пущенная вслед за сматывающими движениями пальцев, не даёт волосам распускаться и рассыпаться по плечам. А как заканчивает, Эме закрепляет её на затылке, как крепил бы вычурную заколку. Этого, чтобы перебить любое гипотетическое воздействие Книги, конечно, мало, и гораздо сильнее помогло бы, сдави он рёбра тугим корсетом, но давит на себя Брайер и сама — в этом ей помощь зала не требуется.       — Знаешь, где у меня стоят бутылки и лежат припасы? — шелестит у неё над ухом.       — Угу.       — Захочешь — бери. Я постараюсь недолго.       Всё, что Брайер остаётся сделать — кивнуть и, вынырнув из его рук, послушно вернуться к застеленной кровати. Тресс потянулась и села вылизывать лапы, но они друг другу не помешают — кровать и комната большие, найдут каждая по уголку. Терновник не сдавливает собранные волосы, как давят резинки и заколки, но держит плотно, можно даже головой помотать и ничего не развалится. Брайер понятия не имеет, как с новой причёской выглядит со стороны, но ей не особенно-то хочется это знать — выглядит как выглядит, главное ведь в другом.       Дверь комнаты мягко закрывается, но силы поднять взгляд на камин появляются только после того, как чужие стукающие шаги стихают, ссыпавшись по кручёной лесенке вниз. С тех пор, как кончилась зима, топит Эме редко, газеток и, видимо, хрени для растопки, лежащей на них, осталось не так уж и много, но для благой цели и благого дела он готов поделиться. Рассматривая стопку каминных приблуд, Брайер кривит уголок губ — как угодно, но далеко не так она себе представляла светлый путь к прекрасному далёкому.       Но затопить она успеет всегда, а Книга рано или поздно, сейчас или в через какое-то время, неминуемо умрёт в её руках — так пусть хоть сама убийца запомнит, какой она всё-таки была на самом деле, какая она настоящая, а не героиня академских пугалок и объект аж целой пачки особо строгих законов. Забрав её на колени, Брайер в очередной раз стопорится на вытисненном на обложке римском числе, касается его, будто так сможет лучше запомнить и отпечатать глубоко в себе.       Распахнув кожаную обложку, Брайер ждёт, пока сами собой перелистывающиеся страницы не раскроются на её развороте, а потом захлопывает их с громким шелестом, открывая титульник, чтобы не увидеть ни строчки из того, что по её душу в Книге написано. Меньше знаешь — крепче спишь, понимая, что своей судьбой управляешь сам, а не ходишь под властью заколдованного пылесборника.       Развороты, впрочем, в Книге красивые — с одинаковым строгим оформлением, увитые чернильными вензелями и расчёрканные тонкими линиями на два неравных блока — большой с описанием сказки и судьбы и маленький с подписью. Текст и любая другая информация для Брайер есть только на её развороте, потому остаётся лишь гадать, скользя кончиками пальцев по шершавой бумаге, сколько столбцов по сколько строк есть на каждой из страниц, сколько на них иллюстраций и какие они. Брайер понятия не имеет, на чьи смотрит сейчас, но на чьи бы ни смотрела — всё внутри благоговейно дрожит, острыми когтями впиваясь в мысль о том, что в её руках сейчас чья-то история и, возможно, даже чья-то жизнь.       «И ладно мы с Эме, а остальные?.. Будут ли рады знать, что от Книги вышло избавиться? Что больше нет механизма, всех нас гнавшего под одну гребёнку. Что… мы все свободны, причём по-настоящему…»       Она горько усмехается, бесцельно глядя куда-то вперёд, не то на верхние обрезы страниц, не то на покрывало перед собой; точно знает, кто рад не будет — чьи автографы под «долгими и счастливыми» судьбами сгорят точно так же, как непривлекательные участи остальных, чьих подписей в Книге нет и не будет.       Точно знает, что в потрясённом шоке будет Эппл, не слишком-то понимающая, что ей делать со своей жизнью, кроме как быть Белоснежкой. Точно знает, что взбеленится Эшлинн, которая ради красивого финала запятнала свою репутацию так, что до сих пор от грязи на ней не избавилась. Не в восторге будут принцы, но, скорее всего, поймут и примут новые правила игры. Быть может, смирится и поддержит (её саму, а не её решение) фея-крёстная Фарра.       Оказывается, это так тяжело — взваливать на свои плечи ответственность не только за себя, но и за других. За тех, чьего мнения ты не спрашиваешь; за тех, у кого не будет выбора после того, как свой сделаешь ты; за тех, кто будет смотреть на тебя, любя и ненавидя одновременно. Гриммов готовят к этой ответственности с самого детства, и да, они принципиальные безжалостные ублюдки, но, быть может, именно поэтому справляются с Книгой?..       Захлопнув её, Брайер встаёт с кровати и подходит к камину. Тревожные шатания по чужой комнате могли бы сделать ей лучше, но она понимает, что только потеряет время, потому не шатается, а стоит на месте, рассматривая камин и полку, на которой, как она помнила, раньше стояло или валялось всякое барахло. Теперь чисто, даже протёрта пыль, и это повод лишний раз осмотреться — оглядеть поверхностным взглядом понемногу пустеющую комнату, в которой становится всё меньше и меньше вещей. Эме не единственный, кто уже готовится к выселению из Академии, но раньше Брайер об этом только краем уха слышала, а сейчас видит своими глазами, и от этого больно колет под рёбрами — времени, в которое они все вместе, рядом и счастливы, остаётся всё меньше и меньше.       … ладно, он ей там своим ликёром угоститься предлагал? Сейчас самое время.       В полке под комодом до скребущего пусто тоже — судя по пыльным следам, там раньше лежали какие-то небольшие книги, но их теперь нет, зато стоят поближе к рукам недопитые бутылки с алкоголем и спрятанный, видимо, от кошки пузырёк с валерьянкой. Брайер хватается за первую попавшуюся из узких высоких — ликёр Эме разливает именно в такие, — вынимает из давно известного ящичка рюмку и даже начатую пачку сухарей. Ладони ледяные и почти даже онемевшие, потому берётся за всё она покрепче, чтобы не выскользнуло из рук и не разбилось, но единственное, что и правда понемногу разбивается — её сердце.       А ведь даже не пришлось засыпать на сотню лет, чтобы её мир начал распадаться в мелкое крошево.       Ликёр приторно сладкий и вместе с этим горький, такой, что хочется его чем-то запить, но запивать нечем, потому проспиртованную терпкость приходится понемнону глотать, облизывая рот и жуя сухари. В горле начинает жечь от алкоголя, в желудке как будто сворачивается очень тёплый и очень колючий ёжик, и наконец-то приходит понимание того, она может выдохнуть. Что ей больше не надо натягиваться, как струне, что она действительно сделала всё то, что должна была сделать, рискнула там, где рисковать пришлось, и вышла (почти) сухой из воды. Почти — потому что когда Книгу она всё-таки уничтожит, нырять придётся с головой и тяжёлым камнем, привязанным к ногам.       — Так, нет! — сама себе командует Брайер, размахивая ладонью перед глазами и встряхивая головой. — Отставить депрессняк!       У них и так почти не осталось времени на то, чтобы побыть счастливыми и довольными, побыть самими собой, а не навязанными ролями, дышать и верить в лучшее, видя в глазах напротив радостные искорки и дружелюбный огонь. Брайер не хочет лишать себя этого раньше времени, не хочет у всех остальных отбирать последние дни на воле — и вот, наверное, в чём настоящая причина всех её заминок. Ни она, ни кто-либо другой ведь не знает, чем уничтожение Книги обернётся, как именно будут ощущаться спадающие с целого поколения чары, кто и что почувствует, кто и как поменяется.       Не только ей самой, не только Книге Легенд, но и всем им нужно это время — нужны эти злосчастные недели, оставшиеся до конца учёбы, — чтобы принять и переварить, подготовиться ко входу в новый этап своей жизни. А то, что этап может быть далеко не тем, какой ожидался, важно гораздо меньше — всё равно ведь дозреешь к переменам, останется только встретить их с честью и гордо поднятой головой.       — Господи, какой же бред я несу… — бормочет Брайер себе под нос и нервно, сипло посмеивается, откинувшись на спинку кресла.       Она кидает взгляд из-под ладони, массирующей виски, вновь на Книгу, и думает, как с ней до момента икс быть. В её комнате, почти под самой кроватью, есть небольшой подпол, где она хранит чемоданы и коробки с обувью — а теперь будет хранить и Книгу Легенд. Тянет засмеяться снова — думает о том, что специально положит её пониже, под какие-нибудь зимние ботинки или свёрнутый костюм пончика в глазури, в котором отжигала на прошлый Хэллоуин. Суть дела это не поменяет, конечно, но даст повод высмеять из себя всё то истеричное, что накопилось внутри и колется теперь не хуже желудочного ежа.       Правильнее, конечно, будет дождаться Эме и поговорить с ним ещё раз, поблагодарить нормально, а не между делом, и сказать, что в итоге надумала, но Брайер не видит в этом смысла. Терновый ведьмак и сам иногда наглухо игнорирует все эти социальные условности, так что вряд ли обидится, если перед ним не расшаркаться лишний раз.       Плевать, оставит записку — тем более, что на столе валяются какие-то листочки и вычурная ручка, которой Брайер у него раньше не видела. Черкает коротко и не слишком красиво, старается уложить свою мысль в предложения покороче, но в итоге всё равно размахивается и едва не комкает неудачную попытку, но решает оставить так, как есть.       — Допустим, так, — машет рукой и оборачивается, прикидывая, на каком бы видном месте записку оставить. Вложить в дверь — а вдруг выпадет раньше времени? Прибить к столбику кровати — а чем? В итоге решает не заморачиваться и просто кладёт на кровать, надеясь, что Тресс слишком умна, чтобы есть бумагу. — А ты, дорогая, — подвигая к себе Книгу Легенд, — идёшь ко мне.       Без обложки Книга меньше, легче и мягче, потому заворачивается в шерстяной плащ даже плотнее, чем около кабинета директора, приходится уголки подвязать немного, чтобы по пути не развалились. В этот раз обнимать её так, будто несёт бомбу с тикающим таймером, Брайер не собирается, а если кого и встретит по пути, то скажет, что это её секретные секретики — должна же в женщине быть тайна! И так всё складно получается, что…       … нет, правда, время на посыпание головы пеплом ещё будет. А пока получается жить и жить хорошо, то какой прок свои ясные дни отравлять меланхолией?.. Себе же хуже сделаешь.       Брайер делать себе хуже не хочет. Хочет отложить свои архиважные дела и побыть самой собой — девчонкой без регалий и лоска, живой и чувствующей душой, настолько хорошей подругой, насколько вообще может быть. Потому, взваливая Книгу на согнутую руку, вынимает телефон и почти уже звонит Декстеру с вопросом, не собирается ли сегодня в Бук Энде какая-нибудь тусовка…       — Блять! — вспоминает почти уже у выхода из комнаты. Откладывает Книгу на прихожий комод, сцапывает записку с кровати (Тресс даже понюхать её не попыталась, собственное пушное пузо интереснее) и дописывает особенно рваным почерком короткий постскриптум. — Всё, теперь точно всё!       Бумажка снова подкладывается кошке под бок, как будто она у своего хозяина-ведьмака не только за ручного хищника, но и за секретаршу (всем бы таких секретарш, если честно), а Брайер обувается, водружает на руки Книну и, придержав плечом телефон с исходящим вызовом, мягко захлопывает и потуже подтыкает дверь.       Закончив вылизываться, Тресс ещё раз потягивается, вставая на дыбы, и спрыгивает на пол — со стола Брайер не убрала, потому надо срочно навести ревизию, что же такое она вытащила из комода. На кровати остаётся только листок с добавившимся в самом конце коротким и рваным:       «P.S. Плащ с возвратом!»