Часть 1

      Глеб относится к цветам с большим подозрением. Даже проходя мимо цветочного магазина, на всякий случай напрягается.       Он неоднократно слышал про ханахаки и даже пару видел вблизи, как ужасно это выглядит. Один раз девочка из университета даже уговаривала его поцеловать её, кашляющую лепестками, а у Глеба в голове ничего не стыковывалось, он только понимал, что ничего сильнее приятельских отношений между ним и этой девушкой нет, и сторонился, на уговоры не поддавался. Потом ему объяснили: есть поцелуй взаимной любви, который лечит цветочную болезнь полностью, а есть добровольный поцелуй — однобокий шанс спастись. С таким поцелуем можно вытянуть цветы из чужой груди, забрать их себе. Сработает один раз — дальше в лёгких у такого добровольца они укоренятся, и можно будет только исцелиться или умереть из-за них. Это… какая-то откровенно шаткая конструкция и поначалу выглядит для Глеба чисто как самопожертвование, героическая возможность забрать чужую смерть себе. Потом, поразмыслив, он начинает думать: а может быть, в каких-то случаях это действительно выход, кого-то это и правда спасает, если отважиться взять на себя риск. Но всё ещё звучит странно и шатко. Ханахаки — откровенно сложная и неприятная штука, и не всякий решится взять себе чужие цветы, держа в уме, что в любой момент что-то может пойти не так, и это всё в итоге плачевно кончится.       В любом случае, хорошо, что он не поддался, не позволил себя уговорить, не понимая до конца, во что влезает.       И дважды хорошо, что цветы его пока никак не касаются. Он дышит легко, спокойно и рассчитывает, что так всегда и будет. Что минует его чаша сия, что он не падёт, пронзённый этой стрелой, и так далее по тексту, и тому подобное.       На тренировках в этом плане ему особенно легко. Девушек в группе у Профессора мало, пополнения не предвидится, а те, что есть, Глебу все прекрасно знакомы. И чувствует он себя рядом с ними безмятежно, ничего такого опасного у него в груди не шевелится, не роится и не копошится. Глеб привыкает к тому, что каток — это его персональный оазис безопасности, на котором с ним ничего не может случиться, и никакая дикая сентиментальная болезнь его не подстережёт. Поэтому, когда неожиданно начинают ползти слухи о скором пополнении в рядах одиночниц — Глеб напрягается. Ему вовсе не улыбается взять и влипнуть там, где он привык не ждать подвоха. Он тщательно узнаёт, насколько слухи правдивы, получает стопроцентное подтверждение в лицо аж лично от Профессора и дальше мыкается по тренировкам в смутной тревоге. Ох, чёрт. Ладно, он будет надеяться, что это девчонка ему попросту не понравится. Что это будет не по его душу. Не по его лёгкие. Может ведь такое быть? Конечно, ещё как. И даже шансы вообще-то велики. Вот на это и стоит надеяться. Да, точно. Нечего паниковать.       Глеб не паникует, но в глубине души никак не может перестать тревожиться. Он мысленно дни на календаре вычёркивает, пытаясь морально подготовиться к переходу, который должен случиться уже вот-вот — а в день икс, явившись на каток с лёгким опозданием и завидев незнакомую девичью фигурку, кажется, взаправду чувствует, как у него сжимаются рёбра, и лёгким словно бы становится тесно в груди.       Ох, нет-нет, пожалуйста.       Сперва он видит девушку только со спины, и её очень светлые волосы и такая же очень шикарная осанка наводят его на мысль, что в группу взяли какую-то снежную королеву. И сердце испуганно ёкает: ну, совсем плохо, у такой, если что, и благосклонности с трудом получится добиться. Но потом девушка оборачивается. И скользит по окружающим взглядом неожиданно тёплых, очень тёмных глаз, и Глеб понимает, что он сильно ошибся. Нет, у снежной королевы не было бы таких ласковых глаз.       У девушки тяжеловесное, немного слишком вычурное имя Матильда — впрочем, при знакомстве она уверяет, что можно коверкать как угодно, это всё ерунда, любой полёт фантазии приветствуется и поощряется. С лёгкого языка Лизы её тут же сокращают до «Моти», и так это и закрепляется с небольшими вариациями. Пафосное «Матильда» как-то очень быстро сглаживается и тает — да и, признаться, Моте оно совсем не идёт.       Вскоре Глеб понимает, почему Профессор согласился на переход. У Моти, помимо певучего выразительного конька, очень хороший дупель — высокий, пролётный, техничный. И Профессор, вопреки всему этому, активно с ней над дупелем работает. Похоже, он хочет превратить этот прыжок в триксель, готовит замену Лизе, уже периодически рассуждающей о паузе. Мотя впахивает с огромным энтузиазмом, так, что её даже порой приходится осаживать, чтобы она не травмировалась и не разбилась. А ещё она по утрам охотно возится с младшими учениками, придумывая для них интересные шаги и даже дорожки шагов, и между тренировками она охотно следит за тем, как Глеб с Женькой играют в футбол, звонко комментирует, шутливо и по-доброму. Как будто всего этого мало — Мотя ещё и очень симпатичная девушка. Да, если придирчиво вглядываться в неё, застывшую неподвижно, можно заметить, что с её красивыми и тонкими, словно аккуратно выписанными беличьей кисточкой чертами лица не совсем гармонирует крупноватый нос, что ногти у неё вечно в синяках, потому что она то и дело умудряется где-то их прищемить и даже не трудится скрыть это под маникюром. Но всё это мгновенно теряет значение, когда Мотя начинает двигаться, говорить и улыбаться. Из неё шквальными волнами хлещет обаяние, а на льду она вся выглядит ажурной и изящной, а порой едва не сшибает с ног своей артистичностью. Глеб очаровывается всё вернее.       Пока он особенно не паникует, потому что его лёгкие… ну, они всё так же в порядке. В них ничего такого не растёт, не начинает шевелиться, не мешает дышать. Вот сердце у него не в порядке, причём всё сильнее в каждым днём, но кроме этого — ничего страшного. Похоже, Глеб из тех счастливчиков, которых цветочная болезнь минует в принципе. А это значит, что ему незачем торопиться и пытаться навязать себя девушке как можно скорее. У него есть время для того, чтобы сблизиться нормально, не форсируя события.       Он старается заговаривать с Мотей чаще, ищет общие, интересные обоим темы, время от времени делает ей осторожные комплименты. Его обнадёживает, что Мотя совсем не настораживается и не сторонится, а как будто наоборот, охотно отзывается на попытки узнать друг друга получше, без стеснения поддерживает беседу и шутит с неизменной лёгкостью. Рядом с ней Глеба до кончиков пальцев окутывает тепло, и он много и глупо улыбается, и боится показаться девушке совсем уж слюнявым идиотом.       — Ты не думай, что я дурачок. Я только эпизодически дурачок, — говорит он как-то, подозревая, что Мотя недалека от того, чтобы этим словом его и заклеймить. Хотя все приступы идиотизма, от которых страдает Глеб, в основном рядом с Мотей и происходят, шансов увидеть и оценить его в трезвом уме у неё не так уж много.       — О, я не думаю, — заверяет Мотя и улыбается ослепительно и доброжелательно. Глеба словно по голове бьют; у него от этой улыбки в очередной раз всё внутри переворачивается, и без того уже перевёрнутое, и запутывается хуже прежнего, и Глебу становится всё очевиднее, что никуда он от Моти уже не денется. Хорошо хоть, что цветы его не терзают, не поджимают по времени и не вынуждают делать откровенно непродуманные шаги.       На городском чемпионате он на протяжении обоих дней бродит за бортиком во время женских прокатов, хотя ему там как будто нечего делать, держит Мотину куртку, пока она сперва разминается, а потом и катает. С прокатом у Моти не задаётся: она в оба дня идёт на триксель, но так ни разу его и не приземляет. После произвольной Глеб провожает её через микст к раздевалке. Мотя расстроенная, поникшая и даже какая-то побледневшая. Глеб старается утешить её как может.       — Ничего. Поработаешь с Профессором в межсезонье, он разберётся, как тебе докрутить этот прыжок, и всё у тебя будет замечательно, всё обязательно в следующем сезоне получится, — уверяет он. И старательно держит за зубами непрошеное: надо было прыгать дупели, тогда наверняка не было бы падений, а был бы пьедестал. Вероятно, до первого места Мотя бы не добралась, но шансы зацепиться за медаль у неё были огромные, ей компоненты поставили очень хорошие, особенно с учётом падений, и получившиеся прыжки оценили хорошо. Дупели здесь были бы надёжнее, вернее рискованных трикселей. Это абсолютно логический расчёт, но Глеб оставляет его при себе. Это точно последнее, что Мотя хочет сейчас услышать — а ещё у Профессора наверняка были причины настраивать её именно так, говорить ей делать именно триксели. Ну и нечего лезть со своим бесценным мнением поперёк опытного тренера. Глебу… ему просто очень жаль, что Мотя осталась без медали, и он не может перестать думать о том, как всё могло бы быть иначе.       — Это нервы. Только и всего. Когда-нибудь я научусь с ними справляться, — печально говорит Мотя. И глубоко вздыхает — а потом её вдруг сотрясает неудержимым кашлем, сгибает почти что пополам. Глеб придерживает её за плечи, пока она зажимает рот рукавом, вся содрогаясь, прижимает девушку к себе, тянет к ближайшей скамейке.       — Присядь, присядь, — суетится он. И бестолково гладит Мотю по спине, сообразить не может, чем ей помочь. Нехорошее предчувствие ползёт у него по спине противными мурашками, липкими и холодными. Но прежде, чем это предчувствие успевает обрести окончательные очертания, оформиться в конкретную мысль, Мотя поднимает голову и улыбается побелевшими губами.       — Всё нормально, не переживай. Уже всё прошло, — уверяет она. А Глеб смотрит на лепесток, оставшийся у неё на нижней губе. Совсем небольшой, нежно-сиреневый, тоненький — казалось бы, такая мелочь! Но какое сокрушительное, огромное значение эта мелочь имеет. Ох, чёрт. У Моти в лёгких цветы. Она безответно влюблена в кого-то другого. И либо с этим другим в конце концов станет счастлива, либо постепенно угаснет без него. Глебу в этом уравнении как будто совсем некуда приткнуться. Уж как минимум — потому что его и не приглашают, его там совсем не ждут.       — У тебя там лепесток, — скованно говорит он, зацепившись за эту тему и мозгом, и сердцем, не умея с неё соскочить. Мотя ойкает и торопливо проводит рукавом по губам.       — Кошмар. Начинаю линять как кошка. Вот разве только не шерстью, но от этого особо не легче, — негромко сетует она. И у неё это звучит как-то возмутительно легко. Как будто цветы не угрожают задушить её в не таком уж и далёком будущем, если ничего не изменится. Как будто она не в смертельной опасности. У Глеба в голове это не укладывается.       — Куда же тебе триксели-то, у тебя ведь лёгкие забиты, — растерянно говорит он. Но Мотю, кажется, совершенно не пробирает, она только головой качает и светло улыбается.       — Ну а куда их откладывать? Лучше мне может и не стать, так что смысла держать их на запасном пути никакого, — дёргает она плечом. — Надо напрыгивать сейчас. Вдруг успею допрыгнуть до солнца раньше, чем сгорю? По-моему, нормальный шанс. Стоит попытаться.       Глеб яростно мотает головой. Он понимает, что сейчас женская одиночка омолодилась страшно, что возраст играет против фигуристок, что Мотя права в своём желании навалиться всей грудью и расшибиться в лепёшку, но чего-то да достигнуть. Только это всё равно ощущается чертовски несправедливо. Мотя чудесная, яркая, хорошая, и в глазах Глеба она заслуживает того, чтобы сиять на льду как можно дольше. Нечестно, что проклятые цветы сокращают ей карьеру, через которую и так пришлось бы продираться с огромным трудом, вопиюще нечестно.       — А тот, кто… тот, кого ждут эти цветы, вообще в курсе? — не удерживается он от вопроса. И сразу же понимает, что зря рот раскрыл на эту тему: улыбка Моти немедленно выцветает, а её лицо холодеет.       — Так, а вот сейчас ты лезешь за красную линию. Сделай два шага назад, пожалуйста, — просит она. — Я очень ценю, что тебе не всё равно, но тем не менее. Это уже моё личное дело, тебе не кажется?       Глебу не кажется. Вернее, умом он понимает, что девушка права, что это только её дела сердечные. Но вместе с тем — ему до невыносимого обидно не быть их частью ни в какой мере. Он очень хочет помочь помочь Моте, да хоть бы пойти и вколотить в предмет её обожания мысль, что Мотю нужно любить, беречь и ни в коем случае не убивать безразличием. Но, во-первых, конечно, кто ж ему позволит. А во-вторых, принуждение здесь, скорее всего, ничем не поможет, Глеб бы только испортил дело, если бы влез. Так что Мотя совершенно права, когда умалчивает об этом.       — Извини за вопрос. Конечно, ты права, — уступает Глеб. Откровенность неумолимо кипит в нём, никак её не удержать в груди, и она всё-таки вырывается наружу, вопреки тому, что от него тут откровенности никто не ждёт и не хочет: — Помочь тебе хочется! Сделать для тебя что-нибудь хочется. А я пялюсь только, как дурак.       — О, не переживай так. Я справлюсь, — заверяет его Мотя. Она закашливается ещё раз, но уже не так страшно, потом встаёт, сплёвывает ещё парочку лепестков в ближайшую урну и обещает: — Всё у меня будет в порядке. И у трикселей моих тоже. Я не собираюсь погибать жалкой позорной смертью от нелюбви. За это только в инсте засмеют, вот и вся эпитафия будет.       — Очень надеюсь на твоё благоразумие, — вздыхает Глеб. Он тоже встаёт и напоследок касается тонкой девичьей руки, просит: — Только, пожалуйста, если я вдруг смогу что-то для тебя сделать — не молчи, говори сразу. Я очень хочу тебе помочь, правда.       Мотя осторожно, неуверенно пожимает плечами.       — Боюсь, что это только моя проблема, — замечает она. — Но спасибо тебе большое за поддержку. Это очень мило, правда. Я оценила.       Потом она уходит, а Глеб остаётся думать о ней. О её очаровательной улыбке и живых, умных глазах, о деликатной красоте и о силе духа, заключённой внутри изящного тела. О лепестках, которые кажутся такими крохотными и ерундовыми, а сами постепенно заполняют и раздирают лёгкие Моти изнутри. Это мало-помалу начинает перерастать в его ночные кошмары. Он пристально следит за девушкой на тренировках, проверяя, не становится ли ей хуже, а ещё пытается провести небольшое расследование по её лайкам и комментариям в инсте, выяснить, из-за кого это всё с ней теперь происходит. Выяснить ни черта не получается. Мотя рассыпает лайки щедро и бессистемно, а комментариев она оставляет мало, и почти все то ироничные, то откровенно, как с ноги, шутливые, и понять по ним что-то невозможно. Глеб вынужденно капитулирует. И день ото дня надеется, просит непонятно кого: пожалуйста, пусть у неё всё выправится, всё хорошо будет. Она же изумительная, с ней так нельзя.       Ни черта не выправляется. Только хуже становится.       Всё развивается слишком быстро. Уже на весенних сборах в Куршевеле становится невооружённым глазом видно, как стремительно Мотя угасает. Цветы душат её всё ожесточённее, во время тренировок она чаще останавливается, чтобы отдышаться, а кашель мучает её всё сильнее. Глеб то и дело видит лепестки у неё на ладони, на рукаве, на губах, порой перемешанные с кровью, и его это терзает, разгорается в груди неослабевающей болью. Он ужасно хочет помочь хоть как-то, сделать для Моти хоть что-то, не позволить ей вот так быстро и глупо исчезнуть. Она же даже не доедет до следующего сезона, если так продолжится! Её источит этими проклятыми цветами уже за лето! Глеб не знает, как с этим можно смириться. Он таскает за Мотей вещи на тренировки и с тренировок, потому что так ей как будто хоть ненадолго становится чуть-чуть легче, и отчаянно ищет способы если не спасти так нравящуюся ему девушку, то хотя бы отсрочить её угасание.       — Ты не связывалась с тем, из-за кого это с тобой происходит? Не писала ему, не звонила? — всё-таки допытывается он, хоть и знает, что опять лезет в личное, что девушке это не понравится. Мотя предсказуемо смотрит на него с осуждением, и Глеб спешит оправдаться: — Эй, я же не спрашиваю у тебя конкретного имени! Храни свою тайну, сколько угодно, я ни на чём не настаиваю! Ты просто скажи: он знает? Он тебя спасёт или… — он сам себя обрывает, не договаривая страшное слово, как будто оно может тут же материализоваться и поразить Мотю на месте.       — Я не думаю, что это твоё дело, — пытается мягко осадить его Мотя. Но у неё губы бледные, как будто истончившиеся, и глаза потухшие, уже не такие яркие, как прежде, и в целом, это явно не тот случай, когда можно давать заднюю и отступать.       — Моё, — спорит Глеб. И видит, как Мотя изумлённо вскидывает брови, смотрит на него с весёлым неодобрением, словно не может решить, царапнуть его едкой шуткой или просто без затей припечатать возмущением. На несколько мгновений она словно оживает, становится гораздо больше похожа на себя прежнюю. Глеб даже чуть-чуть иррационально доволен тем, что ему удалось вот так разбудить девушку, заставить её встрепенуться. Но это, конечно, не повод зарекомендовывать себя как самого нетактичного человека на свете. Глеб торопливо оправдывается: — Ну, то есть, не напрямую, конечно! Косвенно. Ты мне очень симпатична, я к тебе привязался. И не хочу, чтобы ты мучилась. А когда думаю о том, как печально это может кончиться, у меня вообще волосы дыбом становятся. Я даже в подробности не лезу, просто хочу, чтобы ты была в порядке. Так что… тот, кого ты ждёшь, он за тобой придёт? Поможет тебе?       Мотя так глаза отводит, что у Глеба сердце обрушивается. Ему сразу становится ясно: нет. По незнанию ли, намеренно ли, но за ней никто не придёт. Никто ей не поможет. Она так и продолжит чахнуть, пока однажды цветы её не убьют. Боже, ну нет же! Он что, слишком многого просил? Почему Мотя? За что ей это?       — Ничего у тебя дыбом не стоит, не выдумывай. Укладка такая, что хоть сейчас в рекламе шампуня снимай, — бормочет тем временем Мотя, пытаясь перевести тему. Глеб не позволяет ей этого. Он хватает её за тонкие запястья, крепко удерживает, не давая девушке ни ускользнуть, ни отвлечься.       — Почему? — отчаянно спрашивает он. — Ты не хочешь ему говорить — или он не хочет тебе помочь? Объясни мне, пожалуйста, хоть что-нибудь! Потому что я не понимаю ничего! Ты как будто… тихо самоликвидируешься без борьбы. Зачем так? В чём чёртов смысл?       Мотя чуть слышно вздыхает.       — Знаешь, есть такое хорошее выражение — «насильно мил не будешь», — говорит она. О, Глеб знает прекрасно. Он с лёгкостью может примерить это выражение на себя. Подойдёт как влитое. — Вот в этом дело. Я не могу навязываться человеку, который меня не любит и не хочет любить. Это невежливо, а ещё сила действия равна силе противодействия, поэтому, если я буду слишком напирать, это только хуже сделает. А на деликатный подход у меня времени нет — тем более, что я вообще не понимаю, сколько времени мне понадобится-то, может, вообще годы. Так что я, наверное… просто жду, чем кончится? Да, пожалуй, именно это я и делаю. Отпусти меня, пожалуйста.       Глеб медленно слушается. И провожает потом её, уходящую, взглядом, и его никак не отпускают отчаяние и пожирающее душу чувство несправедливости. У него кулаки чешутся — но кулаками тут справедливость не восстановить. До позднего вечера Глеб мечется, не находя покоя, не в состоянии думать ни о чём другом. У него так перегружены все мысли, что на вопросы других ребят он отвечает совершенно невпопад, не понимая, ни что ему говорят, ни что встречно несёт он сам. Почему всё так ужасно? Так вообще не должно с людьми быть! А уж с Мотей и подавно, она же ничем не могла подобного заслужить. Я бы умер за неё, мрачно думает Глеб, когда уже перед отбоем нарезает тревожные круги по своей комнате, пытаясь понять, как ему теперь уснуть с этим знанием в голове. Останавливается. Возвращается к мысли, сперва промелькнувшей как полнейшее преувеличение.       Ну… вообще-то он может.       Да, действительно, это выход — добровольный поцелуй. Глеб рассчитывает завтра же убедить Мотю принять его, забрать у неё эти проклятые цветы, а дальше… он пока не знает, как там всё сложится, но явно должно быть лучше, чем сейчас. Хотя бы потому, что тогда Мотя уже точно будет в безопасности. А остальное… ну, как-нибудь сложится. Глеб вынашивает эту идею до самого утра, и с каждым часом она кажется ему всё более удачной. Да-да, так определённо будет правильно, это гораздо лучше, чем сидеть, смотреть и ничего не делать.       Но наутро Мотя не появляется на завтраке, и это сразу нарушает все планы и ввергает в тревогу. Конечно, у всех есть только одно короткое сообщение, которое Мотя бахнула веерной рассылкой и в котором просто расплывчато написала, что неважно себя чувствует и выползет из комнаты, когда ей станет лучше. Но Глеб уверен: это цветы. Они её дожимают. Добивают. Глеб вызывается отнести Моте нехитрый завтрак, который для неё девочки тут же собирают в столовой — там ничего серьёзного, чай да несколько тостов, но это всё же лучше, чем если Мотя всё утро просидит голодная, — и с подносом спешит по коридорам к комнате девушки.       Так, только не вывернуть всё это не-совсем-великолепие на бегу. Глупо выйдет.       На стук Мотя открывает дверь очень сильно не сразу. У неё побелевшее лицо, на губах видны розоватые кровавые разводы, она зябко кутается в олимпийку и на Глеба смотрит с отчётливым недоумением. Глеб немедленно выставляет перед собой поднос как универсальное оправдание и повод войти.       — Тебе посылка от сочувствующих, — заявляет он. — Велели мне проследить, чтобы ты тут не умерла от голода и вообще шла на поправку. Впустишь?       Мотя кивает и шире открывает дверь. Глеб проходит в комнату, оставляет поднос на прикроватном столике и использует каждую возможность, чтобы оглядеться, попытаться понять, насколько всё плохо. То, что он замечает, ему откровенно не нравится. Видно, что Мотя пыталась наскоро прибраться, спрятать следы того, как и почему ей было плохо. На кровать наброшено одеяло, но из-под него немного видно, что на подушке остались пятна крови и несколько лепестков. Глеб был кругом прав, когда примерно об этом и думал, но осознавать свою правоту ему совсем не радостно. Наоборот, лучше бы он ошибся. Лучше бы у девушки, просто, допустим, болела голова, и было бы точно понятно, что к вечеру она поправится. А теперь — Глебу скорее понятно, что ей всё хуже. Он видит и знает это не первый день, но каждое новое подтверждение режет его по-прежнему, с неослабевающей силой. Стараясь не выдать голосом, как волнение за Мотю пожирает его изнутри, он спрашивает: — Ну так что, как ты себя чувствуешь? Может, тебе к врачу?       — Нет-нет, к врачу не надо, — мотает головой Мотя. Она звучит очень непривычно, сдавленно и глухо. Полузадушенно. Ещё одно препаршивое предзнаменование. Глеб пытается сообразить, насколько же у неё в лёгких разрослись цветы — они уже как будто выбираются в самое горло, это же какой-то кошмар! — но прежде, чем он успевает додумать мысль до конца и задать вопрос, Мотя давится собственным голосом, зажимает рот ладонью и убегает в ванную. Слышно, как она хрипло, мучительно, надсадно кашляет, так, словно пытается вывернуться наизнанку, потом сплёвывает и тяжело, клокочуще кашляет снова. Глеб попросту не может остаться в стороне; он без приглашения заходит в ванную следом за девушкой.       Мотю колотит кашлем и скручивает над раковиной. Она даже не дёргается, когда Глеб заходит; у неё, похоже, уже совсем нет сил на то, чтобы попытаться спрятать свою уязвимость. Глеб обнимает её за талию, боком прижимает к себе и крепко держит, помогает ей устоять на ногах, пока она всё старается не выплюнуть собственные лёгкие. В раковине прибавляется лепестков и кровавых потёков, а Мотя, когда Глеб ободряюще кладёт ладонь ей на спину, ощущается совсем хрупкой, она вся словно шатается, как карточный домик, и угрожает обрушиться в любой момент.       Её приступ кажется бесконечным, но мало-помалу он отступает. Мотя утомлённо опирается на край раковины, медленными, бесконечно уставшими движениями протирает губы и подбородок и прополаскивает рот. Она ощущается пугающе сломленной и совсем не сопротивляется, когда Глеб тянет её к себе и обнимает крепче, покорно растекается по его груди и роняет голову к нему на плечо.       — Как всё это… жаль. Я думала, у меня будет больше времени, а оно всё… так быстро помчалось, — обессиленно шепчет она. — Так глупо вышло! Ни трикселя, ни карьеры… и о группе ещё впечатление сейчас испорчу… Не сердитесь на меня, пожалуйста, ладно? Я не специально, честно. Я не хотела, чтобы всё так получилось.       У Глеба сердце заходится от боли и ярости, когда он всё это слышит. Он рывком наклоняется к Моте, осыпает суетливыми, бестолковыми поцелуями её щёку и взмокший висок и только крепче сжимает объятия, когда чувствует её слабые попытки высвободиться.       — Не убегай, пожалуйста, не надо. Выслушай меня, прошу, выслушай, — твердит он, продолжая прижимать Мотю к груди, и всё с той же беспорядочной нежностью мажет губами по её щеке. — Хорошая моя, драгоценная моя, я так тебя люблю! Разреши мне помочь тебе, пожалуйста. Отдай мне твои цветы. Позволь понести их вместо тебя.       — Я не могу, — возражает Мотя тоненько, почти испуганно. — Как же это получится? Это же мои цветы. И нести их должна я. Что же будет, если я отдам их тебе? Ты задохнёшься вместо меня? Нет, это нечестно! Я так не могу!       — Я тоже не могу просто смотреть, как ты чахнешь, — горячо спорит Глеб. И старательно убеждает: — И вовсе я не задохнусь. Ну переползут эти цветы в меня, сначала будут во мне осваиваться, приживаться. Время, Моть. У нас время появится на то, чтобы решить, что делать, куда бежать, как спасаться. — На самом деле, сейчас он об этом всерьёз не думает. Ему в эти мгновения важнее убедить Мотю пойти ему навстречу, не упрямиться. А там… ну, там уже как-нибудь видно будет, это проблемы завтрашнего дня. — Доверься мне. Пожалуйста. Я хочу тебе помочь, только и всего. — Мысленно он добавляет: если не можешь полюбить, хотя бы разреши тебя спасти — но вслух этого, конечно, не произносит, потому что это уже отдаёт не очень красивым драматическим надрывом. Мотя смотрит на него тревожно и пристально, словно пытается что-то увидеть в его лице, разглядеть на дне его глаз что-то очень важное. Её плечи вздрагивают, предвещая очередной приступ, и Глеб успокаивающе гладит девушку по спине, хотя это, конечно, не успокоит кашель и ничем не поможет. Ему хочется полезно быть рядом для неё, но пользы от него пока немного.       — Ладно, — наконец неуверенно соглашается Мотя. — Ладно, если ты считаешь, что так будет правильно, что это хорошая идея… давай и вправду попробуем. — И она приподнимает лицо, доверчиво раскрывает губы, чтобы Глеб мог её поцеловать.       Вопреки тому, что повод откровенно горький и неприятный, сам поцелуй всё равно ощущается изумительно. Глебу кажется, что в эти мгновения он чувствует девушку так полно, как только возможно — как она послушно льнёт к нему теснее, дрожаще дышит и осторожно, чуть влажно касается губами его пылающих от волнения губ. Она вся пленительно нежная и гибкая под руками; Глеб ведёт ладонью вверх по её спине, по тёплой шее, зарывается пальцами в светлые почти до белизны волосы и прижимает Мотю к себе за затылок, глубже впиваясь поцелуем в её жаркий рот. Мотя ахает от неожиданности, но не сопротивляется ни единым движением, продолжает доверчиво позволять и даже отвечать. Глеб осторожно оглаживает и изучает языком её рот, запоминает её сбивчивое дыхание, её жар и вкус. Временами он чувствует железистый отзвук крови, и тогда у него щемит в груди так, что дыхание перехватывает, и хочется обнять Мотю крепко-накрепко, вжать её в себя так, чтобы своим телом, как раковиной, от всего защитить, навсегда уберечь, и останавливает его лишь то, что если он ринется обнимать девушку ещё сильнее, чем сейчас, то, скорее всего, просто сделает ей больно.       Цветы переходят в него неожиданно. В один из самых головокружительных моментов поцелуя, когда Мотя вновь горячо размыкает губы ему навстречу, она вдруг вздрагивает. Что-то склизкое прокатывается у Глеба по языку, соскальзывает в горло и проваливается дальше, в лёгкие, и всё это происходит слишком быстро для того, чтобы можно было успеть среагировать. Закашлявшись, Глеб рывком отстраняется от Моти — она тоже кашляет, но уже не так ужасно, как до этого, и за горло держится.       — Я дышу, — ошеломлённо всхлипывает она. И недоверчиво трогает себя за горло, за грудь, словно пытается нащупать в себе цветы прямо сквозь кожу, сквозь рёбра. Постепенно на её лице расцветает недоверчивая улыбка, и Мотя медленно, словно в любой момент ожидая подвоха, выдыхает: — Кажется… кажется, мне правда легче. В груди будто свободнее стало, не давит уже. Я даже как будто… совсем цветов больше не чувствую, — отмечает она, и с каждым словом её голос крепнет, становится звонче. Под конец она и вовсе улыбается ярко, радостно — но почти тут же эта улыбка гаснет, когда Мотя соображает: — Постой! Раз у меня в лёгких больше ничего нет… значит, теперь это всё у тебя? Как ты себя чувствуешь?       — Нормально всё, — заверяет Глеб, прокашлявшись. В целом, ему слегка неуютно, и в лёгких слегка скребёт, как будто туда забрались несколько мелких пауков и ползают теперь туда-сюда, царапают лапками изнутри. Но на страшное, всепоглощающее удушье это не похоже. Честно говоря, это вообще пока удушье совсем не напоминает, так только, слегка отвлекает. Поэтому Глеб даже не врёт, когда заверяет: — Я тоже сейчас цветов не чувствую. Говорю же, они пока приживутся, пока всё остальное… Всё в порядке. — Только в горле по-прежнему ощущается неприятная тень чего-то склизкого, которую хочется смыть, чтобы не таскать в себе ни минуты лишней. Глеб дёргает с раковины стакан, тянется к крану — и уже вполне ожившая Мотя бойко хлопает его по руке.       — Из-под крана пить собрался? Не сходи с ума, — возмущается она, отбирая у Глеба стакан. — Пойдём, нормальной тебе налью. — Она тянет Глеба в комнату, усаживает на застеленную кровать, опрокидывает в стакан начатую бутылочку воды и отдаёт, а сама садится рядом и сочувственно смотрит. Глеб пьёт большими глотками, стараясь смыть неприятные ощущения с задней стенки горла. И ему только чудом удаётся не поперхнуться, когда он вдруг чувствует на плече ласковую тёплую ладонь.       — Нормально всё, — повторяет он, справившись с собственным горлом. Но не с собственной фантазией — ласковое прикосновение будит в нём безудержную, неуёмную надежду, заставляет на несколько мгновений поверить в идеальное и несбыточное. Вдруг его поступок оказался не просто важным, а всё меняющим? Вдруг Мотя теперь смотрит на него другими глазами? Глебу рисуется даже, что за эти несколько минут она его полюбила — эту безумную мечту он гонит от себя. Нет, так даже в фильмах, кажется, не бывает, а в реальной жизни, так и тем более, люди в своих привязанностях более постоянны и по щелчку пальцев их не меняют.       — Я тебя не брошу, — обещает тем временем Мотя почти с нежностью. Её ладонь легко скользит вверх-вниз, гладит Глеба по плечу и обжигает сквозь спортивную футболку. — Ты не переживай, ладно? Я всё-всё сделаю, чтобы это исправить, клянусь.       — Не клянись, — возражает Глеб. Как ни сладко слышать от Моти подобные клятвы — это звучит как я тебя полюблю, — нельзя загонять её в такие условия, ставить в такую ситуацию, где она ощущает себя обязанной полюбить. Насильно мил не будешь — а Глеб сейчас торчит именно в этой откровенно невыгодной позе. Как будто принуждает Мотю полюбить его, будто она теперь должна ему это. Так ничего хорошего не получится, тут и предполагать нечего. Поэтому Глеб старается отвлечь Мотю от этой мысли, привлечь её внимание к чему-то другому. И не придумывает ничего лучше, чем заявить: — Ты вот лучше триксель доучи. И прыгни его на соревнованиях, и всем покажи, какая ты классная и как здорово всё умеешь. Тогда я буду горд за тебя и спокоен. И ни о чём не пожалею.       — То есть сейчас ты жалеешь? — уточняет Мотя. Глеба обескураживает то, как легко она цепляется за нестыковки в его словах, как вскрывает его попытки спрятать свои истинные желания, словно скальпелем. — Ты положил свои лёгкие ради моего гипотетического трикселя?       Глеб отводит глаза, не в силах выдержать её внимательный, пронизывающий насквозь взгляд.       — Нет, не только. Я же сказал: я люблю тебя, — глухо напоминает он. — И своими лёгкими я рискнул ради того, чтобы у тебя было всё хорошо. Ты мне вообще ничего не должна, если уж на то пошло.       Он рассчитывает на этом поставить точку в разговоре — тем более, говорить после этого как будто больше и не о чем, — но, прежде чем он успевает встать и попрощаться, Мотя неожиданно обнимает его сзади.       — Я тебя полюблю, — обещает она, прижимаясь к спине Глеба. И произносит это практически с теми же интонациями, что и в его несмелых фантазиях, и от этого кровь обжигающе бросается в лицо, а сердце колотится в груди так, что Мотя наверняка чувствует его под руками. — Я не подведу тебя. Честное слово.       Глеб накрывает своей ладонью её тонкую ладонь, лежащую у него на груди уютным теплом, и позволяет себе ненадолго раствориться во внезапном объятии. И безоглядно верит девушке. Каждому слову верит.