Часть 2

      Вопреки ожиданиям, цветы растут в лёгких вовсе не так уж быстро, первое время даже совсем не душат. С ними как будто… можно жить?       Глеб списывает это на то, что Мотя постоянно рядом с ним. Возможно, её близость сдерживает цветы, не даёт им разрастаться так сильно и быстро. В этом как будто есть некоторая логика: у самой Моти ведь такого преимущества не было, тот, из-за кого она получила свои цветы, непонятно где, возможно, даже в другом городе. Объяснять подробнее Мотя не стала, уклонилась от ответа и даже огрызнулась при попытке Глеба чуть надавить и всё-таки выпытать имя. Глеб извинился и послушно отступил. Из смазанных, расплывчатых пояснений Моти он понял только, что это кто-то не рядом, кто-то, кого она редко видит. У самого же Глеба ситуация другая. Всё время, пока продолжаются сборы, Мотя рядом с ним — так часто, как у неё только получается.       — Ты не обязана, — в какой-то момент прямо говорит Глеб. Но Мотя упрямо мотает головой.       — Обязана, — возражает она. — Ты же меня спас. Нет, не отнекивайся, не делай вид, что я преувеличиваю. Я задохнулась бы без тебя. Теперь моя очередь. Я должна сделать то же самое.       Глеб опасается, что как раз в этом и будет проблема. Что установка, которую Мотя сама себе даёт, в итоге только помешает, что принуждение сделает хуже, вызовет только отторжение, если не отвращение, даже несмотря на то, что сам Глеб её ни к чему не принуждает и даже старается не просить.       Как там звучат все эти прописные чемоданы, уже давным-давно всем знакомые? Человеческому сердцу не прикажешь полюбить и всё такое прочее. Мотя же именно что пытается приказать, и… ну как из этого может получиться что-то хорошее? Глеба, впрочем, хватает на то, чтобы не нудеть у неё над ухом и не доказывать изо дня в день, как сильно она неправа. Так он только сильнее её взбесит.       Конечно, внезапные перемены в поведении Моти не могут пройти незамеченными для окружающих. Её желание почаще быть рядом с Глебом, попытки ходить за ним едва ли не хвостиком, конечно же, бросаются в глаза. Глеб полагает, что любопытство других ребят будет только лишний раз давить на Мотю, которой и так непросто, которая и без того сейчас в очень сложной ситуации, причём отчасти сложности она создала своими руками.       — Ты не обязана, — повторяет он упрямящейся девушке ещё раз. — Уж как минимум выносить всё это напоказ — точно не обязательно. Чтобы к тебе потом с дурацкими вопросами не приставали. Наверняка же пристанет кто-нибудь, из любопытства-то.       Но Мотя только отмахивается.       — Ну и пусть пристают. Что плохого-то? Думаешь, кто-то сплетни распустит? Да я сама первая их распущу. Скажу, что мы встречаемся, — заявляет она. И впивается взглядом в лицо Глеба: — Я ведь могу так сказать? Ты не будешь против?       Глеб колеблется, взвешивая «за» и «против».       — Сказать ты, конечно, можешь, если тебе так будет проще, — соглашается он. — Только это ведь будет неправда.       На мгновение Мотя виновато отводит глаза; потом снова поднимает их, и её взгляд становится ещё твёрже прежнего.       — Так давай сделаем это правдой, — говорит она. — Предложи мне встречаться, я соглашусь.       Глеб качает головой.       — Моть, так не работает, — убеждает он, старается убедить девушку как можно мягче. — От того, что мы оба формально согласимся встречаться, правдой это не станет. Получится фиктивная договорённость, да и всё.       — Это что, ты меня упрекаешь? Не надо, пожалуйста, — обиженно говорит Мотя. — Ты же знаешь, я стараюсь. Правда. Но по щелчку не получается. Мне нужно время. Я проникнусь к тебе, обещаю. Просто я ещё подумала: если мы действительно попробуем встречаться, то, может быть, дело легче пойдёт? Быстрее?       — Тебе не нужно торопиться. Я пока не умираю, — заверяет её Глеб. — Более того, я пока практически нормально дышу. У тебя есть время. Я даже думаю, его вполне себе много. Не принуждай себя так сильно. Нам пока не к спеху.       Мотя рывком подаётся к нему, крепко обнимает, прижимается с неожиданным поцелуем. Секунды две или три она настойчиво льнёт губами к губам Глеба, потом отстраняется и почти просяще заглядывает в глаза.       — Нет? — спрашивает она с надеждой. — Ничего?       — Ничего, — честно говорит Глеб. Он по-прежнему ощущает чуть скребущие лепестки в лёгких. Да и глупо было бы ожидать, что за считанные дни мог возникнуть настоящий поцелуй взаимной любви, особенно учитывая, что до этого Мотя на кого-то совсем другого смотрела. Но Глеб солжёт, если скажет, что ощутить этот неожиданный поцелуй было неприятно — приятно, ещё как. Глеб приобнимает чуть поникшую девушку за талию и старается её приободрить: — Не унывай только, пожалуйста. Я оценил попытку. Честное слово.       Мотя доверчиво льнёт к его плечу.       — Я тебя не подведу. Обещаю, — твердит она, и от её настойчивой готовности переломить саму себя, но отдать своё сердце у Глеба в груди щемит сладко и больно.       — Хорошая ты, Моть, — нашёптывает он ей на ушко, обнимает чуть крепче, прижимает к себе теснее, позволяет себе ещё немного насладиться мгновениями близости перед тем, как это всё оборвётся и превратится в ничто, в одну только сладкую иллюзию. — Ты такая хорошая! Это ничего, если у тебя не получится. Я не обижусь. Я знал, на что иду, и понимал, что для меня это может кончиться плохо. Всё в порядке. Это ответственность, и я её взял на себя осознанно. Ни в коем случае себя ни в чём не вини, ладно? Считай, что цветы у меня появились так, сами по себе, потому что я в тебя влюбился. В конце концов, так ведь и было. Я действительно влюбился.       Мотя вздыхает ему в плечо.       — Так совсем плохо звучит, — грустно замечает она. — Получается, ты собой героически жертвуешь ради меня, а я… даже настоящим поцелуем отблагодарить тебя не могу, всё у меня фальшивое.       — Ты преувеличиваешь, — возражает Глеб. — Не накручивай себя так, не надо. Для меня всё было очень по-настоящему. И я тебе за это очень благодарен.       Он слышит, как Мотя тихо шмыгает носом, и ругает сам себя: ах, чёрт, похоже, он умудрился своими словами сделать только хуже.       — Быть таким милым неприлично, ты в курсе? — бубнит Мотя. Но быстро её голос теплеет, словно бы оживает, и уже гораздо бодрее она заканчивает: — А впрочем, будь. Это даже здорово. Мне так будет легче к тебе проникнуться. Ну, я надеюсь. Мне очень хочется в это верить. Я верю, правда.       Глеб слушает её с облегчением. Вот когда Мотя говорит так, всё начинает звучать гораздо менее безнадёжно. И Глеб и сам понемногу верит в то, что всё как-нибудь образуется.       Напоследок Мотя целует его ещё раз. Это всё такой же стерильный поцелуй, лишённый даже тени страсти, лишь немного подслащённый призраком осторожной нежности. Глебу даже немного неловко этот поцелуй принимать: он как будто крадёт его, вырывает его у кого-то, к кому сердце Моти действительно тянется. Но отталкивать девушку ощущается ещё более неловким и неправильным.       Как это… нескладно всё.       Более того, на следующий день выясняется, что этот разговор ни к чему не привёл: отвечая на вопросы мягко любопытствующей Лизы, Мотя прямо объявляет их с Глебом парочкой. Бросать её в этой ситуации некрасиво и нельзя, поэтому Глеб, когда Лиза со своим любопытством подступается уже к нему, стоит на том же самом, тоже уверяет, что они с Мотей встречаются, отвечает на каверзные вопросы, стараясь и лишнего не наболтать, и легенду не разрушить. Впрочем, Лиза особо и не старается выбить из него какие-то шокирующие откровения или докопаться до скрытой правды. Ей явно просто интересно.       — Вы классно смотритесь вместе, — заявляет она в конце, и у Глеба мучительно вспыхивают уши. Это… ему одновременно и нравится это слышать, и в то же самое время он бы совсем не хотел, чтобы Лиза говорила нечто подобное. Её фраза сладко царапает, внушает надежду, заставляет сильнее прежнего поверить в то, что пока остаётся несбыточным. Кое-как отделавшись от Лизы, Глеб после тренировки догоняет Мотю и ловит её за локоть.       — Надо поговорить, — просит он. И тщетно пытается по лицу Моти понять, что у неё на уме, зачем она всё-таки пошла на такой обман. — Ты всё-таки распустила слух? Почему? Разве мы вчера не договорились, что этого делать не стоит?       Мотя ойкает.       — Разве? — тоненько спрашивает она. И кусает губы: — Надо же, а мне показалось… Ты ведь не возразил, когда я предложила попробовать, чтобы стало легче. И я подумала, что ты не против. Что я могу считаться твоей девушкой, а тебя называть моим парнем. И Лизе я так и сказала, когда она спрашивала. Это было неправильно? Не следовало этого делать, да? Прости. Ну, ты всегда можешь сказать Лизе, что я всё придумала и наврала. Я не буду спорить, признаюсь, что всё выдумала.       — Поздно. Она ко мне уже подходила, и я ей уже всё подтвердил. Не мог же я тебя подставить и сказать, что ты ей всё напарила, — говорит Глеб. Но его объяснения Мотю, кажется, как-то совсем не устраивают: у неё огорчённо вытягивается лицо.       — А то, как я тебя, получается, подставила — это типа нормально? Мне как бы можно? — севшим голосом уточняет Мотя. И мотает головой, и уже подрывается бежать: — Не-не-не, так не пойдёт. Я сейчас к ней пойду и всё ей объясню. Скажу, что я выдумала.       Глеб едва успевает поймать её, уже разогнавшуюся бежать, за рукав.       — Да не надо. Тогда мы вообще все будем в некрасивом и неловком положении, — убеждает он. — Ничего страшного. Сказала так сказала. Пусть так и будет. Значит, давай считать, что мы встречаемся.       Мотя мучительно прячет глаза.       — Так получается, что я тебя заставила, когда ты не хотел. Это ещё хуже. Нет, давай я всё-таки пойду и признаюсь, — упрямится она. Глеб тянет её к себе и обнимает, пытаясь так пресечь её возражения.       Что-то часто он позволяет себе распускать руки. Мотя ведь даже не его девушка пока даже фиктивно, она давно должна ему пощёчину дать за такую наглость, а она всё разрешает и разрешает. Вот и сейчас, она утыкается кончиком носа ему в шею и послушно замирает.       — Не переживай. Я не в претензии. Совершенно, — ласково объясняет ей Глеб. — Я, конечно, хотел бы, чтобы это получилось по-настоящему… но мне в любом случае грех жаловаться. Ты ничего дурного не сделала. И уж конечно, я не стану заставлять тебя идти к Лизе и каяться, рассказывая, какая ты фантазёрка. Будь спокойна. Я на твоей стороне.       Мотя обхватывает его за пояс обеими руками и держит крепко, почти страстно, так, что это уже даже похоже на настоящие объятия и способно обмануть.       — Вот. Видишь? Об этом я и говорила. Неприлично, — замечает она. — Ты золото. Кому-то с тобой однажды очень повезёт.       Глеб вообще-то очень надеется, что именно самой Моте, как она выражается, и «повезёт». Он же давно готов к капитуляции, только девушка всё никак не пожелает её принять. Но всё это Глеб оставляет при себе, только молча, невесомо целует Мотю в нежную макушку.       Не навязываться. Эту аксиому он хорошо помнит.       У него всё равно остаётся почти постоянное ощущение, что всё их общение с Мотей какое-то слегка (или даже не слегка) натянутое, вымученное, неискреннее, причём с обеих сторон. Как это исправить, пока непонятно. И поэтому Глеб даже испытывает облегчение, когда сборы наконец заканчиваются, их с Мотей разделяет расстоянием, и они не зажаты в одном пространстве с утра до вечера, лишь с малыми исключениями. Теперь у каждого из них есть минимум полноценное собственное утро и полноценный собственный вечер. Это даже здорово. Им надо друг от друга отдохнуть. Особенно, полагает Глеб, отдохнуть надо Моте. Хоть она и бодрится, и старается не подавать виду, но психологически она наверняка вымотана этими попытками заставить себя полюбить, к которым сама принуждала себя изо дня в день. Ей очень нужен перерыв, и межсезонье для этого отлично подходит.       Думая обо всём этом, Глеб как-то совершенно забывает о себе. И делает это очень напрасно. В межсезонье, во время летних отпусков цветы вгрызаются в него беспощадно. И только глубже отпечатывают в мозгу у Глеба нехитрую связь, которую он предположил ещё в Куршевеле.       Это всё потому, что Моти нет рядом, думает он, когда его впервые начинает всерьёз ломать, и лёгкие саднят и горят, а горлом идут лепестки, ощущающиеся жёсткими, как наждачка. Глеб не видит причин усомниться в этой закономерности, выведенной навскидку. Какими смирными были цветы, пока Мотя оказывалась рядом каждый день и всё пробовала изгнать настойчивыми поцелуями — может быть, неискренними в любви, но очень искренними в желании помочь! И какие агрессивные они сейчас, когда девушка далеко, когда они с Глебом разбежались по разным городам и кое-как связываются друг с другом в мессенджере. Это же несравнимо. Тогда они почти что спали, а сейчас вгрызаются в Глеба едва ли не с яростью. Так они могут, наверное, очень быстро задушить. Это и испытывала Мотя, когда цветы росли у неё в лёгких? Её душило — вот так? И даже сильнее, если она в какой-то момент даже на тренировку выйти не могла. Глебу думать об этом больно — но не потому, что он примеряет эти воображаемые мучения на себя, а потому, что он пытается примерить их на Мотю, и от этого ему, по ощущениям, гораздо больнее.       Впрочем, возможно, что это просто разбушевавшаяся фантазия.       Даже немного удивительно, что Глеб находит время на такого рода душевные страдания. Потому что цветы пожирают его изнутри непрерывно. Глеб чувствует их даже ночью: они, кажется, почуяв, что Моти больше нет рядом, не останавливаются ни на секунду. Если прислушаться — и в ночной тишине это удаётся особенно, — то Глеб как будто даже слышит мерный шорох, с которым они растут, забивая собой лёгкие, слышит, как они шуршат, продираясь из лёгких в горло и дальше, наружу. Стоит один раз обратить на это внимание, и дальше игнорировать уже не получается, шорох непрерывно царапает слух, беспокоит и тревожит. Поэтому Глеб плохо спит по ночам, и всё опасается, что лепестки задушат его раньше, чем он вернётся в Петербург.       Но, по счастью, когда летние отпуска заканчиваются и приходит время снова собираться на тренировки, Глеб всё ещё в состоянии от группы не отставать, хоть ему и гораздо хуже.       Моти в первые дни на тренировках нет. Она пишет, что немного опоздает, что её подтянули на парочку мастер-классов в дружественную группу, и отдельным сообщением уточняет, как Глеб себя чувствует, — последнее она делает почти каждый день. Глеб неизменно отвечает ей, что всё в порядке, чтобы не тревожить девушку. Он крупно подозревает, что она и без того беспокоится, и не хочет давать ей лишний повод нервничать.       Спустя всего пару часов после того, как Глеб в переписке заверяет Мотю, что чувствует себя отлично и волноваться ей не о чем, его рвёт лепестками напополам с кровью прямо на льду. Он тщетно пытается сдержаться и хотя бы успеть выбраться за бортик, но его выворачивает против воли. Просто светлые лепестки были бы на льду не очень заметны, их можно было бы постараться незаметно сгрести к бортику и притвориться, что дело в простом кашле. А вот красные пятна крови так уже не спрятать. Естественно, их замечают. Естественно, на Глеба после этого смотрят сочувственно и вопросительно одновременно. И начинают разгружать, потому что какие ему ультранагрузки с забитыми лёгкими — точно так же, как до этого разгружали задыхающуюся Мотю, — и тренировки сразу как-то теряют свою значимость, потому что в таком щадящем режиме остальных парней, прогрессирующих, кажется, не по дням, а по часам, догнать у него никак не получится.       — Но я не понимаю, — озадаченно говорит Лиза. Она делится с Глебом салфетками, чтобы ему было чем стереть с лица кровь и лепестки, и выглядит растерянной и искренне желающей помочь. — Ты же встречаешься с Мотей, разве нет? Вы друг от друга почти не отлипали на сборах! Так в чём тогда дело?..       — Всё немножко сложно, — уклончиво отвечает Глеб. Не может же он, в самом деле, в лоб рассказать, насколько у них с Мотей всё криво и фиктивно. — Да ты не переживай. Всё хорошо будет. — Он повторяет это в который уже раз, так что это теперь, похоже, его персональная мантра. Но сам Глеб понемногу начинает верить в неё всё меньше. То, как развиваются события, будто бы непрозрачно намекает: нет. всё плохо. глупо продолжать это отрицать.       Мотя появляется на катке только на следующей неделе. Глеб всё это время старается поддержать у неё иллюзию того, что всё по-прежнему в порядке: сам пишет ей бодрые сообщения, умалчивая о лепестках, и упрашивает ребят тоже ничего не говорить. Ни к чему Моте знать о том, что у неё кончается время. Так она переполошится, почувствует себя под многократно увеличившимся давлением, и из-за этого всё только вернее полетит к чертям. Глеб изо всех сил старается оставить своё состояние в тайне. Хотя ему, конечно, непросто скрыть, как он рад снова видеть Мотю. Девушка посвежевшая, отдохнувшая, загорелая — а Глеб подозревает, что сам он несколько зелёного цвета, потому что цветы натурально не дают ему нормально дышать. Вот и Мотя немедленно это замечает.       — И это ты называешь «всё в порядке»? Да ты же бесцветный, — обличающе заявляет она. И с тревогой заглядывает Глебу в лицо: — Что случилось? Мне не нравится, как ты выглядишь.       — Ты красавица, — невпопад отвечает Глеб. И смотрит на Мотю с нежностью — она кажется ему ещё прелестнее, ещё очаровательнее, чем прежде. — Могу я тебя обнять?       Мотя кивает, и Глеб привлекает её к себе. У него не получается сдержать сладкий вздох облегчения, когда он наконец чувствует желанное тепло девушки. Более того, это чувствуют и цветы: они наконец-то унимаются. Да, не исчезают совсем, но хотя бы затихают, перестают давить на лёгкие изнутри ощущением того, что цветы медленно, но верно и неостановимо разрастаются. Вот сейчас, когда Мотя так близко — они стоят. И это неожиданное прекрасное ощущение.       — Ты что? — с подозрением спрашивает Мотя. Она слышит этот невольный вздох и очень быстро начинает уже не обнимать, а ощупывать Глеба, беспокойно ведёт ладонями вдоль его рёбер, словно пытаясь ощупью найти ответ. — Что — цветы? Уже? Чёрт! Насколько всё плохо?       — Да не очень, — заверяет её Глеб. И в который уже раз врёт: вообще-то, всё уже вполне себе плохо. Но мотивация у него всё та же, не изменившаяся ни на йоту, — если Мотя поймёт, что его болезнь на неё давит и вынуждает торопиться, то вообще ничего не получится.       Ох. Он, кажется, начинает понимать, почему сама Мотя в почти такой же ситуации пришла к тому, что лучше будет просто тихо задохнуться.       — Ты это честно? Не обманываешь меня? — тем временем строго спрашивает Мотя. И подозревает, это отчётливо написано у неё на выразительном лице. — Клянёшься?       Глеб не думает, что ему есть куда отступать.       — Клянусь, — вынужденно лжёт он, запутывается во вранье ещё глубже и сам себя старается убедить, что так лучше. Мотя, похоже, верит. Её лицо светлеет, а потом она стремительно подаётся вперёд и чмокает Глеба в губы.       У неё получается так легко и естественно, что Глеба едва не оглушает, что на миг он со своей стороны тоже верит и едва не тянется к Моте, чтобы перехватить и углубить поцелуй. Обмануться ему не позволяет лишь неизменная тяжесть в груди — нет, цветы и не думают никуда уходить, они остаются, — да то, как пристально Мотя следит за его лицом.       — Ничего? — привычно и напряжённо спрашивает она.       Хоть где-то же Глеб должен ей не солгать.       — Ничего, — соглашается он. Мотя печально вздыхает и опускает глаза.       — Жаль, — тихо говорит она. — А я думала, уж на этот-то раз… Мне показалось, я правда почувствовала… Ох. Но ты не переживай. Я справлюсь, обещаю.       От неожиданного «я правда почувствовала» у Глеба на мгновение перехватывает дыхание без всяких цветов, и он растроганно прижимает Мотю к себе крепче.       — Это ты не переживай. Всё нормально, правда, — убеждает он. Позволяет себе погладить Мотю по спине, ощущает ладонью её мягкий, взволнованный трепет и в который уже раз обещает: — Я не умираю. Честное слово. Я тебя дождусь, ты не спеши. Только ни к чему себя не принуждай, ладно? — Ему ведь и правда легче, когда Мотя рядом, и цветы успокаиваются, и Глеб чувствует себя способным выдержать ещё долго, столько, сколько понадобится.       С одной стороны — ему, конечно, совершенно не нравится то, в каком положении они с Мотей застряли. Их отношения всё равно имеют назойливый оттенок принуждения, и никак его не убрать. Но при всём при этом, с другой стороны — Мотя ведь обронила, что она что-то почувствовала. Значит, они не в тупике? Значит, есть ещё надежда, что из этого всё же выйдет что-то жизнеспособное и настоящее? Глеб размышляет об этом полдня лишь с небольшими перерывами, взвешивает разные варианты — дистанцироваться и не давить? или всё-таки рискнуть сделать шаг навстречу и постараться сблизиться сильнее? что из этого может стать ошибкой, которая только всё усугубит? — и всё-таки решается пригласить Мотю на свидание.       — Только если ты сама хочешь, — сразу же обговаривает он. — Если тебе самой будет хоть сколько-нибудь интересно.       Мотя кивает.       — Мне будет очень интересно, — говорит она и кажется в этом вполне искренней. — Сегодня, наверное, уже ничего не получится придумать… но мы можем договориться о чём-нибудь на завтра. Как насчёт завтра?       Они действительно договариваются на завтра, строят незамысловатый, даже в чём-то банальный план — кино, кафе, прогулка, и Глеб заранее покупает билеты, бронирует столик и проверяет прогноз погоды. Он очень хочет показать себя с лучшей стороны, чтобы Мотя всё-таки его разглядела, заметила, полюбила. Тут даже не в удушающих цветах дело. Ему просто хочется рядом с этой девушкой быть, ему с ней хорошо. И это уже достаточная причина стараться сделать так, чтобы и ей было с ним хорошо, чтобы ей остаться хотелось. На несколько мгновений у него даже возникает идея проявить дополнительное внимание и купить для Моти букет — но от этой идеи он быстро отказывается. Нет, цветы в их ситуации вызывают совсем не радостные ассоциации и будут, пожалуй, неуместны. Впрочем, в основе своей сама идея небольшого знака внимания не так уж плоха. Глеб продолжает размышлять об этом, и в итоге не уходит от банальностей далеко, останавливаясь на коробке конфет.       Подарок Мотя встречает благосклонно и смущённо.       — Ой, ну что ты! — восклицает она, очаровательно зардевшись. И благодарит, и смотрит так тепло, что у Глеба сердце в груди бестолково бултыхается, трепещет глупой бабочкой. В этом нет ничего неожиданного, он ведь давно и наглухо влюблён, и теперь, естественно, захлёбывается собственным сердцебиением уже в самом начале первого свидания. И всё-таки он даже и это ощущение, ещё когда ему совсем ничего не обещано, находит головокружительным. Сладкое предвкушение окутывает его, перемешивается с тревогой, с опасением сделать что-то не так, всё испортить — и с кипящим восторгом, потому что пока всё идёт очень хорошо, едва ли не идеально, и Мотя рядом, близкая, улыбчивая и отзывчивая, и её легче лёгкого коснуться, если захочется. Глебу, конечно же, хочется очень сильно.       В кинозале совсем мало зрителей, и потому Глеб и Мотя позволяют себе шёпотом обсуждать фильм, не особенно опасаясь помешать окружающим. Они то перебрасываются шутками, то обсуждают какие-то моменты на полном серьёзе, и большую часть фильма Глеб держит Мотю за руку. Он взял тёплую девичью ладонь в свою, забывшись в какой-то момент, а Мотя не отняла руки. Глеб поглаживает большим пальцем нежную кожу на тыльной стороне её ладони, и ни одного замечания в ответ не получает, и продолжает эту тихую ласку. Мотя приникает к нему на финальных сценах, почти перед самыми титрами. Тянется к самому его уху, шепчет, опаляя шею дыханием, почти задевает кожу губами — и Глеб весь покрывается мурашками, и шепчет в ответ что-то воркующе-беспорядочное, сам толком не разбирая, что именно, но точно что-то, не имеющее значения.       Мотя не отнимает у него руки и после того, как по экрану начинают плыть финальные титры, а над головами вспыхивает свет. Глеб выходит с ней из кинозала, продолжая крепко держать её ладонь в своей, и ему чертовски хочется обнять девушку и прилюдно расцеловать. Всё какое-то идеальное, запредельно тёплое и слишком гладко идёт. Глеб думает, что по закону подлости в какой-то момент просто обязано стать хуже. Но пока Глеб, насколько это от него зависит, старается поддержать общее впечатление, что всё проходит идеально, и ничего резкого не делать.       В кафе они с Мотей засиживаются надолго: болтают, обсуждая сперва только что увиденный фильм, а потом просто беспорядочно перепрыгивая с темы на тему, дважды заказывают ещё кофе и в целом теряют счёт времени. Глебу легко — так, как давно уже не было, он даже про лепестки в лёгких забывает напрочь, не чувствует их совсем. Мотя улыбается ему, её разрумянившиеся щёки красиво горят, а в тёмных глазах пересыпаются шальные искры, и всё как будто по-настоящему. Очарованный этими мгновениями, Глеб верит каждому слову, каждому жесту. В какой-то момент, расхрабрившись, он приобнимает Мотю за плечи — и девушка тут же придвигается к нему в ответ, без стеснения прижимается теснее.       — Ой, как у тебя сердце бьётся! — удивлённо замечает она, когда тянется обнять Глеба в ответ. Глеб чувствует её тёплую ладонь у себя на груди, и мысленно радуется тому, что в этот раз девушка прикасается у нему, чтобы ощутить не что-то плохое, как его удушье в прошлый раз, а нечто хорошее.       — Это я волнуюсь из-за того, как ты близко, — честно объясняет он. И всё-таки рискует зайти ещё дальше: — Я поцелую тебя, можно? — Они, конечно, уже не раз целовались раньше, но… не так. У поцелуев всегда была чёткая, отнюдь не романтическая цель: попытаться так или иначе избавиться от цветов, облегчить положение другого. Сейчас же Глеб впервые пробует изменить это, сделать поцелуй просто поцелуем, а не каким-то средством терапии. Правда, он не уверен, что Мотя это ему позволит. В конце концов, должны же быть установлены какие-то пределы его наглости.       — Нужно, — заявляет в ответ Мотя. Это звучит как-то… странно. И как будто возвращает их на привычную тропу — нужно, потому что цветы, нужно всё время пробовать и надеяться, что рано или поздно сработает, и это как раз и есть та ловушка, в которую они угодили и никак выбраться не могут. Пока они думают, что это нужно, пока в их взаимоотношениях нет искреннего желания, никуда они не продвинутся. Поэтому Глеб надеется совсем на другое. Ему хочется верить, что Мотя перестанет руководствоваться расчётом и необходимостью и всё-таки почувствует, когда он наклоняется к её доверчиво подставленному лицу.       Её губы знакомо мягкие и нежные. Глеб не позволяет этому поцелую остаться поверхностным, настойчиво углубляет его, заключая Мотю в тесные объятия, ласкает языком горячий девичий рот, стараясь от каждой отпущенной ему секунды получить максимум. Мотя ошеломлённо всхлипывает под его напором, упирается ладонями ему в плечи, впивается пальцами. Но почти сразу её сопротивление гаснет, и нежные руки проскальзывают по шее и затылку Глеба, обнимая в ответ, а горячо трепещущий язык осторожно толкается навстречу, дарит ответную ласку. Глеб искренне тонет в этом поцелуе, напрочь забывает о том, что так лизаться на людях вообще-то не очень прилично, жадно обнимает Мотю, не умея остановиться. И Мотя не отстраняется, продолжает отвечать, ластится и жмётся ближе, а эхо её помады быстро стирается, оставляя только чистый, пленительный вкус её губ.       Они проводят много времени вот так, нежно прильнув друг к другу, и спохватываются довольно поздно, вспоминая, что завтрашнюю тренировку никто ведь не отменял и нужно быть нормально готовыми к ней. Глеб расплачивается, отговаривая Мотю от попыток поделить счёт — это я тебя пригласил, я хочу за тобой поухаживать, расслабься, пожалуйста, всё в порядке, — а потом провожает девушку до дома.       Его скручивает кашлем у самой её парадной. Глеб до последнего пытается сдержаться, подавить этот приступ, чтобы не плеваться лепестками на глазах у Моти, не волновать её лишний раз, — но его попытки оказываются тщетными. Он выкашливает много лепестков — если собрать их все, то получится, наверное, ком примерно с кулак — и немного крови, и этим очень пугает Мотю.       — Боже, Боже, — сдавленно бормочет она и тянет Глеба к скамейке рядом. — Присядь. Вот так. Дыши. Ты ведь… дышишь ещё, да? Ох, да что ж такое! — Она помогает Глебу сесть, и сама опускается на скамейку рядом, растерянно сжимает руки. — Я не понимаю. Я правда не понимаю! В этот-то раз что было не так? Мне казалось, всё так хорошо шло… и ты мне нравишься, правда нравишься, и… неужели этого недостаточно? Или что, я делаю что-то неправильно? — Она совсем расстраивается, и Глеб, отдышавшись, накрывает ладонью её сжатые в замок руки, стараясь успокоить девушку.       — Не переживай, — говорит он ободряюще. — Это пока не очень страшный кашель, время у нас ещё есть. Зато посмотри, какой огромный шаг вперёд мы сделали! Ещё на сборах я был просто парнем, который за тобой таскается, раздражает и лезет туда, куда не просили, а сейчас — ты уже говоришь, что я тебе нравлюсь, и свидание нам удалось. Нормально же было? Тебе понравилось?       — Не ври. Никогда ты меня не раздражал, — нежно ворчит Мотя и клонит голову к Глебу на плечо. — Сегодня было очень хорошо, это правда. Просто… так хорошо было, что я поверила. И думала, что мы уже сегодня этот вопрос снимем, и можно будет за тебя больше не бояться. Получается… нет, я не сдаюсь, ты не думай. Уже слишком много сделано для того, чтобы теперь просто взять и остановиться. Мы с тобой до конца пойдём. Да?       — Да, — соглашается Глеб. Обнимает приникшую к нему Мотю и думает: если она говорит, что хорошо, что ей нравится, то это очень, очень обнадёживает. И как будто понемногу смывает неприятный налёт принуждения с их калечной истории отношений.       И кажется, что всё сбудется, что начавшаяся откровенно криво история имеет шансы закончиться чем-то хорошим и всё-таки здоровым, вопреки всему.