Часть 3

      На контрольных прокатах Глебу разрешают делать облегчённый контент.       Это, без лишних слов, плохо. И звучит немного как приговор: цветы уже душат так отчётливо, что всем вокруг это видно, что четверные с такими забитыми лёгкими уже едва поддаются. Глеб старается сопротивляться как может. В короткой он упрямо выжимает из себя полный контент, а потом только чудом не складывается пополам на финальной позе, кое-как добирается до бортика и долго сидит, пытаясь снова начать дышать. По ощущениям, он при попытках глотнуть воздух попросту захлёбывается цветами, которые напрочь забивают горло.       Мотя в эти дни льнёт к нему так открыто, что это замечают, кажется, все вокруг.       — Я прочитала, что можно делать ингаляции, чтобы цветов было поменьше и горло ранило не так сильно. Тимьян вот очень рекомендуют, — рассказывает она и дёргает салфетки одну за другой, промакивает взмокший лоб Глеба. — Может, попробуем? Масло я хоть сейчас могу заказать. Как раз к нашему возвращению в Питер приедет.       — Не надо, — мотает головой Глеб. Ему не кажется, что это хорошая идея. Почему-то есть ощущение, что от эфирного масла лепестки в лёгких размякнут и станет ещё хуже, потому что дышать придётся сквозь вязкую, хлюпающую кашу, которая будет мешать только сильнее. — Да нормально всё будет. Не переживай так.       — Ты постоянно так говоришь, — вздыхает Мотя. И бегло целует его в угол рта — Глеба каждое, даже самое мимолётное прикосновение её губ по-прежнему обжигает почти как в первый раз, но он опасается, что для девушки это имеет всё меньше и меньше значения. Из-за того, как она упрямо гонит себя на эти поцелуи, они как будто истираются, становятся обыденностью. Глеб полагает, что надо с таким положением вещей что-то делать. Что поцелуй взаимной любви — это как будто нечто совершенно особенное, отнюдь не обыденное. Что так у них с Мотей ничего не получится, и для обоих это будет печальным исходом, и только. Но хороших идей у Глеба, как назло, нет. Единственное, что ему приходит в голову — что было бы не худо дать Моте немного пространства. Немного свободы. Сейчас она, кажется, всерьёз по максимуму отдаёт своё свободное время, старается чаще его видеть, больше быть рядом. Она всё-таки скатывается к принуждению самой себя, и едва ли из этого получится что-то хорошее.       — Не переживай, — повторяет Глеб. И ободряюще улыбается девушке: — Мне правда не так плохо. Ну да, цветов уже многовато, прыгать мешают, но в остальном… я пока не умираю. Клянусь. Я был у врача перед отъездом, в морг меня загнать пока не пытались. Так что тебе нет нужды стараться так сильно. Не загоняй себя, пожалуйста.       Мотя явно понимает его неправильно. Её глаза тускнеют, и она отодвигается.       — Мешаю тебе, да? Раздражаю? — спрашивает она с тоской.       — Ничего подобного, — горячо заверяет Глеб. Он приобнимает Мотю за плечи и как может старается донести ей свои мысли так, чтобы не обидеть: — Я боюсь как раз обратного. Что это я начинаю тебя раздражать. Что ты мной тяготишься. Разве не так? Нет такого?       Мотя неловко вздёргивает плечи, не отвечая. И эта неловкая пауза оказывается оглушительно красноречивой, проясняет для Глеба всё, в чём он сомневается.       — Не заставляй себя, — настойчиво повторяет он. — У меня нет на тебя никаких прав, и я пойму, если ты захочешь чаще проводить время с другими ребятами или вообще в одиночестве. В общем, любым способом делать это без меня. Ты свободна.       Мотя неуверенно улыбается.       — Но я же должна… — всё-таки пытается она.       — Нет. Не должна. Забудь это слово.       — Но ты ведь ждёшь от меня…       — Жду только того, чтобы у тебя всё было хорошо. Чтобы ты была здорова и счастлива. И всё. Ежедневные поцелуи и свидания из-под палки в вишлист не входят. Честно говоря, мне кажется, они только хуже делают. Причём нам обоим, и тебе, и мне. Не надо этого, Моть. В этом нет нужды, правда.       Ему не кажется, что у него получилось здраво донести свои мысли и убедить девушку. Мотя выглядит очень неуверенной, когда закусывает губу и смотрит на него искоса.       — То есть, ты хочешь сказать, что не обидишься, если я, например, сегодня вечером буду не с тобой? И вообще пойду гулять с другими ребятами? — недоверчиво спрашивает она.       — Не обижусь, конечно, — кивает Глеб. — Почему я должен обижаться? Что мне, в рабстве тебя держать? Ты ко мне не прикована. Если тебе хочется провести время с друзьями или наедине с собой — конечно, у тебя есть на это полное право. Мне удивительно, что ты спрашиваешь. Как мы вообще до этого разговора докатились?       — Ну, у нас отношения такие, специфические. С утяжелителями, — вздрагивает плечами Мотя. — И я подумала… вдруг? Я ведь тебе так обязана, и вдруг загуляю с кем-то, не пойми с кем, брошу тебя.       — И это слово тоже забудь. Не обязана ты, — спорит Глеб и не понимает, как ему наконец девушку переубедить, как выбить из её головы накрепко засевшую разрушительную мысль. — Сколько раз мы это уже с тобой обсуждали? Да вот с минуту назад же? И вот опять к тому же пришли. Перестань, пожалуйста. Я меньше всего хочу навязнуть у тебя в зубах до ломоты, чтобы ты меня терпела и ненавидела. Не заставляй себя. — Он мягко упрашивает и убеждает девушку, старается всё-таки как-то изменить её упрямое мышление. И, похоже, где-то в этот момент он и начинает её терять.       Вечером Мотя заглядывает к нему и честно приглашает его тоже присоединиться к прогулке. Глеб отказывается. В этом же, в конце концов, и план: чтобы девушка немного проветрилась, отдохнула от него, расслабилась и ненадолго позабыла про нависшие над ними дурацкие цветы. Так что он с лёгким сердцем провожает её взглядом из окна, когда она уходит в компании других ребят, и никакого подвоха не ожидает.       Мотя умудряется за считанные дни так быстро, легко и тесно сойтись с Петей, что уму непостижимо. Глеб никак не может на неё обидеться — он ведь сам сказал ей, что она ничего не должна, — но у него и поверить выходит далеко не сразу. Потому что… ну как? Реально ведь считанные дни, всего каких-то два вечера — и вот, перед вылетом они уже обменивались улыбками, обнимались, не стесняясь, и договаривались о встрече в Питере.       Разве бывает так легко? Так быстро? У Глеба ужасно болит сердце, теперь у него грудная клетка трещит не только из-за переполняющих лёгкие цветов. Он, честно говоря, не верит, что всё произошло так стремительно именно на контрольных прокатах. Ему кажется, что-то назревало ещё раньше, до этой проклятой осени. Если уж совсем начистоту — он подозревает, что именно Петя и был тем, из-за кого у Моти в лёгких появились цветы. Получается, Глебу не было нужды вмешиваться — но нет, до контрольных прокатов Мотя рисковала не дотянуть, вмешаться было необходимо.       Он старается не думать о том, что, по сути, спас Мотю для другого, отсекает от этой мысли всё лишнее и уродливое, словно хвост ей рубит. Он взял на себя цветы, чтобы исключить шанс, что такой замечательной, яркой, жизнерадостной Моти вдруг не станет. Точка. Глеб напоминает самому себе, что на большее он ведь тогда, на сборах, и не рассчитывал, ничего не загадывал, просто хотел исправить то, что казалось ему ужасной, вопиющей несправедливостью. Это потом Мотя начала кружить возле него, постоянно подступаться с поцелуями, пытаясь «вернуть долг», и этим совершенно очаровала. И Глеб позорно замечтался, успел представить себе, как у них всё будет прекрасно, даже поверил в собственные мечты. Тем более, что Мотя как будто и правда к нему тянулась, и что-то у них действительно складывалось, получалось…       Всё-таки цветы, похоже, появляются не просто так. Они, похоже, вроде метки — обозначают неумолимую судьбу. И вряд ли что-то получится изменить, если ими жонглировать. Шанс, наверное, есть, но он явно небольшой. И у Глеба, судя по всему, поймать этот шанс не получилось.       Конечно, Мотя не бросает его сразу же, не остывает к нему мгновенно. По возвращении в Питер она ещё пытается поддерживать прежние отношения, держится рядом с Глебом на тренировках всё так же часто, улыбается ему и старается смотреть благосклонно. Но охлаждение всё равно ощущается, у Моти не получается спрятать его полностью. Иногда Глебу удаётся увидеть, как она с кем-то оживлённо переписывается — наверное, с Петей, это логично предположить по тому, как они сблизились на контрольных прокатах и как тепло потом расстались, — и по её лицу скользит особенно нежная, мечтательная улыбка, и в такие мгновения она становится сокрушительно красивой, такой, что Глеб задыхается при взгляде на неё. Или, может, это просто его душат цветы, которые начинают разрастаться всё сильнее.       Ему даже некого обвинить в том, как всё обернулось. Он сам настойчиво твердил Моте, что она ему ничего не должна и ничем не обязана, сам убеждал её в том, что она свободна. Получается, сам и отпустил. Вроде получается, что дурак, а вроде… Глеб не думает, что у него здесь был выбор. Разжал пальцы — упустил девушку. Стиснул бы чересчур сильно — стал бы для неё невыносимым, она сама начала бы рваться на волю и точно не полюбила бы. Как ни выкручивай, а в любом случае выходит, что было бы плохо. И как будто зря он здесь рассчитывал на какие-то шансы, на какую-то удачу.       Насильно мил не будешь — да?       И кто её только придумал такую, эту любовь с её невыносимыми, жестокими законами.       В любом уже случае, теперь выходит, что Глебу надо как-то самому. Справляться так долго, как получится, и стараться сердцем отцепиться от Моти, увлечься кем-то другим. Это, похоже, теперь его единственный реальный шанс — разлюбить. Даже думать об этом отвратительно, неудивительно, что и этого у Глеба не выходит. Он всё-таки пробует прибегнуть к совету, который Мотя дала ему некоторое время назад, честно пытается облегчить своё положение ингаляциями и разрекламированным тимьяном — но, как он и опасался, становится только хуже. От этого лёгкие саднят и чешутся, и внутри заводится подозрительная влажность, и ночью можно даже услышать, как в ней хлюпают цветочные лепестки. И потому продолжать ингаляции Глеб не рискует: он опасается, что такими темпами однажды попросту захлебнётся.       Впрочем, какая ему уже разница.       Самым худшим в этой ситуации почему-то ощущается то, что Мотя делает вид, что всё по-прежнему и ничего важного, существенно меняющего всю ситуацию, не происходит. При встречах она ласкова с Глебом, обещает ему, что всё скоро изменится в лучшую сторону, предлагает выбраться куда-нибудь вечером — а потом берёт в руки телефон, вибрирующий от уведомлений, и можно заметить, как на экране мелькают сообщения и смайлик какой-то рядом с Петиным именем, и Глебу становится дурно от обречённой ревности.       — Хватит этого, — бросает он в один из дней, не выдержав того, в какой невыносимый, насквозь лживый клубок сплетаются все недомолвки. И видит, как Мотя удивлённо вскидывается, словно и впрямь не понимает, о чём речь:       — «Хватит» — чего?       — Притворяться, — прямо говорит ей Глеб. — Неужели ты думаешь, что я не вижу? Я не слепой, Моть. Я же понимаю, что тебе теперь интереснее другой.       По Мотиному лицу всполохом пробегает тревога.       — Нет, — возражает она враз севшим голосом, и глаза становятся тревожными и потерянными, и телефон она едва не роняет. — Нет, не может быть, я ведь… я не хотела, я же это не всерьёз, я просто…       Ох, чёрт. Неужели она и правда умудрилась не заметить, что творит?       — Я тебя не упрекаю, если что, — уточняет Глеб. Ему, конечно, очень горько, что так выходит — но разве он может что-то с этим поделать? Он и так делал всё, что мог. Чёрт возьми, да он согласился обменять свои лёгкие на лёгкие Моти, принял на себя терзавшую девушку болезнь. Если и это её не убедило, не склонило к нему, то… что вообще могло здесь помочь? — Это то, над чем ты не властна, приказывать сердцу у тебя не получается, пусть так. Я просто прошу честности. Если я тебе больше не интересен — что ж, я, наверное, смогу это принять? Как-нибудь. Ты только не дразни меня, пожалуйста, не обещай того, чего теперь уже точно не будет.       Мотя торопливо мотает головой.       — Нет-нет, я не хотела! — настойчиво твердит она. И опечаленно роняет плечи: — Нет, это же… неправда, не должно быть правдой…       У Глеба в груди — противоречивый хаос чувств. Ему одновременно и обидно за Мотину невообразимую безалаберность, и в голове не укладывается, как она умудрилась не понять, что творит, и вместе с тем — жаль её, так искренне расстроенную и растерянную сейчас. И не понять, то ли выругать её хочется, то ли обнять и попытаться утешить.       — Скажи, пожалуйста, — говорит он, не сделав в итоге ни того, ни другого, — это и был Петя с самого начала? Твои цветы появились из-за него?       Мотя прячет глаза.       — Да, — чуть слышно сознаётся она. — Да, это началось с него. Но сейчас я ведь уже этого не хочу! Не хочу в него влюбляться, мне это теперь совсем не надо! Почему так получается? Как я так увлеклась, это нечестно! Нет, так нельзя, я же тебе обещала!       Едва ли теперь уже имеет значение, чего она там хочет или не хочет. Для Глеба её слова сейчас звучат исключительно как припарки — вот те самые, которые мёртвому уже ни к чему. Даже если Мотя искренне верит в то, что говорит, делу это уже не поможет, когда её сердце тянется к другому.       — Ничего, — в который уже раз говорит Глеб. Хотя какое же тут «ничего»? Тут, натурально, вопрос жизни и смерти, переходящий в катастрофу. — Я сразу должен был догадываться, что твоё обещание — не из тех, которые легко выполнить. Я, в общем-то, и догадывался. Не скажу, что я был к этому готов, не думаю, что к такому вообще можно быть готовым, но… я думал о том, что такое возможно. Немножко, наверное, готов всё-таки был. Я понимаю, что если бы всё зависело только от тебя — ты бы сделала так, как считаешь правильным. Ну, верю в это. Но раз уж так получилось… — Он обрывает сам себя, чтобы не брякнуть что-нибудь совсем уж унылое, вроде «начну ползти на кладбище», и смотрит в сторону.       Мотя осторожно подаётся к нему.       — Ты злишься? — пронзительно спрашивает она. И почти тут же кивает сама себе: — Злишься, конечно. О чём я вообще, я же так тебя подвела.       — Нет. Не злюсь, — честно отвечает Глеб. — Я расстроен, это несомненно. Даже, скорее, мне тошно. И пустота какая-то, я не понимаю, куда мне теперь и для чего. Но злиться на тебя… нет. Этого нет. Честное слово.       Мотя придвигается ещё ближе и скованно, смущённо обнимает Глеба.       — Я не хотела, чтобы так получилось, — говорит она тихо. — Но я всё исправлю, обещаю! Ты мне не поверишь, наверное, я же и в прошлый раз тоже обещала и не сделала, но я постараюсь в этот раз, я очень хочу всё исправить. — Её прелестная головка лежит у Глеба на плече, и дыхание вперемешку со словами нежно щекочет шею, и хочется задержать это мгновение как можно дольше. Но Глеб не думает, что ему выпадет что-то ещё, несмотря на все заверения Моти.       — Перестань, — мягко просит он и гладит Мотю по тёплой шее, по светлому нежному затылку, смакует каждое прикосновение, пока ему ещё можно. — Не мучай себя, если не выходит. Я же не зверь какой, чтобы давить из тебя эту любовь. Да тем более, так её и не выдавишь, так бы я, наверное, только отвращения твоего добился. Ничего, Моть. Если тебе нравится другой… ничего. Главное, чтобы тебе хорошо с ним было. В этом смысл, а не в каких-то обменах чем-то там.       — Я не думаю, что смогу, — глухо говорит Мотя ему в плечо. — Делать вид, что всё у меня хорошо и безмятежно? Зная, что я тебя, по сути, вот-вот убью? Нет. Так не получится. Чисто по-человечески не получится.       — Да не убиваешь ты, — возражает Глеб. Он не знает, как сказать так, чтобы стало понятно, потому что донести до Моти свои спутанные мысли у него очевидно не получается. И Глеб не находит ничего лучше, чем прямо попросить девушку: — Отпусти меня. Пожалуйста. Так лучше будет. — Хотя бы ей, раз уж становится ясно, что на счастливый финал для обоих они не вытягивают.       — Подумай ещё раз, — просит в ответ Мотя. — Может, всё-таки?..       — Я подумал. Правда. Отпусти.       Мотя медленно кивает. И напоследок всё-таки целует Глеба ещё раз, словно в последней безнадёжной попытке спасти положение, и поцелуй весь насквозь горчит. Глеб искренне надеется, что после этого ей всё-таки станет легче и спокойнее. В идеале, конечно, полегчать должно бы им обоим, но Глеб не понимает, как ему этого достичь. В теории, ему тоже надо бы отпустить, но этого совсем не выходит, настолько, что хоть плачь. Глеб тщетно пытается направить свой взгляд на какую-нибудь другую девушку, мрачно следит за тем, как Мотя всё сильнее сближается с Петей и, кажется, договаривается с ним о свидании. Профессора Глеб предупреждает, что, скорее всего, планирует карьеру в ближайшее время заканчивать. Ну это и очевидно было, это в воздухе давно витает. Какая ему карьера, ему дышать нечем.       Думать об этом по вечерам наедине с собой невыносимо. Особенно невыносимо оттого, что, очень может быть, как раз в это самое время кому-то другому с Мотей возмутительно, беспощадно хорошо. У Глеба температура подскакивает об одной мысли об этом — и, кажется, после этого уже не снижается, и Глеб только продолжает распалять себя подобными мыслями. Он постепенно, изо дня в день сползает во всё более мучительный жар, едва ли не в лихорадку, и никак не может себя из этого состояния вывести, потому что жаропонижающие совсем не помогают. В один из таких одиноких, душных вечеров Глеб заглядывает в инсту, пытаясь отвлечься, и как-то очень быстро нарывается на свежее обновление из профиля Пети. Фото из какого-то кафе, и три пурпурные розы на столике, и что-то внутри Глеба, захлёбываясь от боли, кричит, что это всё для Моти, непременно для неё, что это она должна появиться на следующем фото. Следующего фото, по счастью, нет, хотя Глеб с упорством мазохиста пытается его найти.       Он умудряется так и задремать, сжимая в руках телефон и думая о том, что Мотя вот прямо сейчас на свидании с Петей, проваливается в тягучий нездоровый сон. И в этом похожем на издёвку сне всё как надо: в нём уже Глеб ждёт в кафе, и Мотя к нему приходит, и пурпурные розы ложатся ей на бёдра так правильно, словно ничего более правильного в мире и быть не может, а её изумительная улыбка светит ярче солнца.       Из жаркой, горячечной дрёмы его выдёргивает резкий, протяжный звонок. Кто-то настойчиво звонит в дверь снова и снова, слишком долго и упрямо для того, чтобы это могло просто привидеться. Глеб озадаченно моргает — он никого не ждёт, так в чём дело? — кое-как стряхивает с себя остатки дремоты и ползёт в коридор, медленно, захлёбываясь клокочущими в лёгких мокрыми лепестками. Дверной звонок всё это время не затыкается, продолжает надрываться. Каждый шаг даётся тяжело, занимает совершенно неадекватное время. Спустя едва ли не вечность Глеб наконец добирается до двери, открывает её — и смотрит в знакомые тёмные глаза, ничего не понимая.       Нет, всё же он спит и бредит.       — Я так не могу, — выдыхает Мотя. Перешагивает через порог и бросается к Глебу, приникает к нему всем телом и крепко обнимает. Её пальто чуть шершавое и почему-то мокрое, и волосы рассыпаются из-под такой же мокрой шапки мягкими прядями, а щёки ощущаются холодными, совсем замёрзшими, и в этом слишком много осязаемых деталей для того, чтобы Мотя оказалась просто сном.       — Откуда ты здесь? — озадаченно бормочет Глеб. Он даже не делает вид, что понимает, как Мотя, которая сейчас должна быть совсем в другом месте и совсем с другим парнем, вдруг оказалась здесь, на его пороге. Но руки словно сами собой обнимают девушку в ответ, обгоняя запаздывающий, забуксовавший разум, и… обнимать её всё ещё до одури приятно, глупо с этим спорить. — Ты ведь ушла встречаться с Петей. Разве нет?       — Ушла, — признаёт Мотя. И тихонько, трогательно шмыгает носом. Глеб вдруг слышит этот нежный звук у себя над плечом, и у него сердце сжимается, и хочется ещё сильнее прижать девушку к себе — Глеб это и проделывает, осторожно, насколько позволяет забитая цветами, ноющая грудь. Мотя тем временем продолжает признаваться, уткнувшись ему в плечо: — Ушла и… пожалела. И покоя не могла найти из-за того, что я тебя бросила. Ужасно вышло. Я на Петю смотрела и не видела его, всё о тебе думала. И не чувствовала ничего, кроме того, как мне стыдно за себя и больно за тебя. Поэтому я ему так и сказала, что мне жаль, но я не могу, и уехала. К тебе. Тебе очень плохо? Звучишь тяжело. Я виновата, я так перед тобой виновата! Что мне сделать, чтобы тебе стало легче? Я ведь… могу ещё что-нибудь сделать для тебя?       Глеб тянет с её головы мокрую шапку и бросает на тумбочку. Проводит ладонью по светлым волосам, от макушки к затылку, чувствует их очень осязаемый, живой шёлк под рукой, и от него словно бы горячка вдруг отступает. Его окутывает уютным теплом, и дышать как будто легче, настолько, что он, пожалуй, даже сможет более-менее не обращать внимания на месиво, клокочущее у него в лёгких, и чудится даже, что в устремлённых на него тёмных глазах, мечется не только тревога, но и что-то ещё, горячее и важное.       — Останься, — просит Глеб, в очередной раз проигрывая её манящей близости, и берётся за Мотино пальто, влажное и тяжёлое от воды, с усилием расстёгивает тугие пуговицы. — На вечер хотя бы. Ты ведь можешь? Раз ты пришла?       Мотя кивает. Глеб закрывает за ней дверь, снимает с девушки пальто, пристраивает его на вешалку — он задерживает дыхание, когда тянется к крючку, чтобы между рёбер не хлюпало, чтобы Мотя не слышала, как ужасно всё стало без неё, — и провожает свою внезапную гостью на кухню.       — Чай тебе нужен, — говорит он, скрывая за заботой собственное плачевное состояние. — Горячий. Возможно, даже с мёдом. Ты замёрзшая вся. Надо с этим что-то делать. — Поставить чайник ему удаётся легко, но когда Глеб склоняется к дверце кухонной тумбы, чтобы попытаться найти мёд, у него вдруг всё плывёт перед глазами, а лепестки бросаются в горло. Глеб хрипит и давится ими, упрямо глотает и загоняет их обратно, не желая плеваться кровью при Моте. Потом. Потом, когда она уйдёт, он выплюнет свои лёгкие и следом тихо сдохнет, хоть бы и прямо на этой же кухне. Но не сейчас. Не при ней.       Мотя рядом испуганно вскрикивает. И почти тут же Глеб чувствует её лёгкие руки, помогающие ему обессиленно стечь по дверце и осесть на пол. А сразу следом — её нежное тепло совсем близко, шёлк её волос на щеке. Мотя льнёт к нему с объятиями, игнорируя то, как он давится спазмом в груди, как в любой момент может выкашлять прямо на неё отвратительное месиво. И Глеб удваивает усилия, стараясь сдержаться, глотает и давит кашель так, что горло болит, словно вот-вот готовое лопнуть изнутри.       — Миленький мой, — причитает Мотя совсем близко. Глеб закрывает глаза, вслушиваясь в её нежный звонкий голос, но толком не улавливая слов. Мотя ещё говорит что-то про то, что она корявая и неуклюжая, что всем из-за неё плохо, но в этот раз она не позволит, не допустит, не вынесет — слова плохо цепляются за слух Глеба. Ему приходит очень-очень отчётливая мысль: всё. Дальше оттягивать неизбежное он сможет едва ли, наверное, пора перестать делать вид, что его ещё ждёт какое-то безмятежное светлое будущее и просто…       Мотя целует его, пресекая это унылое течение мыслей. Её губы прижимаются к его губам настойчиво, и поцелуй ощущается как будто жарче, чем все её попытки до этого — или это Глебу лишь кажется из-за его тяжёлого, лихорадочного состояния, — и вся она как будто более пылкая и напористая, чем раньше.       — Я тебя не отдам, — горячо выдыхает она, оторвавшись ненадолго. — Не хочу без тебя, не буду, слышишь? Держись, миленький, пожалуйста, держись. Я здесь, я с тобой, для тебя, никуда больше не уйду. И ты тоже не уходи, пожалуйста, останься со мной, останься. Вот, я здесь, я рядом, чувствуешь? — и она целует снова, как будто даже жарче, чем в первый раз, и её взволнованно трепещущее тело ощущается близким, как никогда. Глеб обнимает её, ласкает в ответ, задыхаясь то ли от волнения, то ли из-за цветов. И — как это всегда бывало, когда Мотя настолько рядом — тяжесть в груди начинает понемногу отступать.       В какой-то момент Глебу вдруг становится совсем, до безмятежного легко. От него словно бы болезнь отступает совсем, и он, захмелев от подступившей лёгкости, с упоением целует Мотю крепче. А потом — потом грудь вдруг раздирает болью, и к горлу подступает неудержимый спазм, и Глеб едва успевает оттолкнуть Мотю от себя, чтобы хотя бы не выплюнуть содержимое своих лёгких ей в лицо.       Его выворачивает едва ли не наизнанку. Внутри всё горит, боль ворочается в грудной клетке и поднимается до самого рта, и горлом идут мокрые, острые, немилосердно режущие цветы. Глеб понятия не имеет, как долго его вот так выкручивает. По ощущениям — целую мучительную вечность. Он кое-как слышит голос Моти над головой, её испуганные причитания, но в остальном мир сужается до боли, терзающей грудь и горло яростней дикого зверя. Глеб хрипит, бесконечно долго толкает горлом лепестки, почти захлёбываясь ими, и ничего уже не соображает.       Всё заканчивается внезапно. И постепенно приходит облегчение, и успокаивается злая боль, и Глеб не сразу, но кое-как начинает понимать, где он и что он. Он по-прежнему сидит на полу, но сильно перегнувшись вперёд, прижимается щекой к Мотиному плечу и загнанно дышит, торопливо хватая ртом воздух. Сама Мотя продолжает обнимать его — она ни отодвинулась ни на сантиметр, несмотря на всё, что происходило, и Глеб чувствует щекой, что рукав её блузки весь влажный и липкий, — её тёплая ладонь снова и снова гладит Глеба по голове. И Мотя плачет. Глеб слышит её непрерывные всхлипывания, и всё хочет сказать ей, чтобы она не боялась, что он ещё живой, как бы страшно всё ни выглядело, но никак не может вытолкнуть содранным горлом ни слова.       Он долго смотрит на красное месиво из лепестков на кухонном полу, слушает, как Мотя убито просит прощения — я пришла слишком поздно, нельзя было терять столько времени, я так хотела тебе помочь, я правда хотела — и просто ждёт, когда отдышится, придёт в себя и снова сможет внятно говорить.       У него получается дышать. Цветы… чёрт, похоже, они все здесь, на полу, он все их выплюнул в этом ужасном припадке. Лёгкие ещё немного саднят, немного ноют в тревоге, но в них… ничего. Так чисто, как давно уже не было. У Моти получилось. Все её старания, все отчаянные попытки наконец дали результат. У Глеба сердце сжимается от любви и нежности, когда он думает об этом. Он только не уверен, что это всё было правильно, ведь, получается, он вырвал у Моти её симпатию почти насильно, но — у неё ведь и впрямь получилось. Так, может, теперь всё наладится?       — Хорошо, Моть, — скрипит он, как только оказывается в состоянии произносить хоть что-то. — Всё хорошо. Ты умница.       — Да какое же это «хорошо», — горько возражает Мотя. — Ты посмотри, сколько крови вышло! Нет, это ужасно. Мне очень жаль. Прости, что я такая бестолковая и так поздно пришла.       Глеб мотает головой.       — Не поздно, — уверяет он. И наконец заставляет себя разогнуться, выпрямится, чтобы взглянуть Моте в лицо. — Ты не поздно, милая. Ты успела.       Мотя смотрит на него недоверчиво, тревожно. У неё блузка и джинсы в красных пятнах с левой стороны, там, где Глеб на неё навалился, и кое-где прилипли лепестки цветов.       — Разве? — возражает она печально. И бережно проводит ладонью по лицу Глеба, стирает с его губ и подбородка мокрые, липкие следы приступа. — Если бы я успела, это бы тебя исцелило. А ты… сам посмотри, что с тобой случилось! Сколько цветов! Разве это — «не поздно»?       Глеб берёт Мотю за руки и прижимает её тонкие ладони к своей груди, стараясь дать ей почувствовать то же, что чувствует он.       — Ну да. Цветов получилось многовато. Но они, кажется, все вышли, — замечает он. — Чувствуешь? Дышу. Если что-то и осталось в лёгких, то сейчас, по меньшей мере, я этого не ощущаю. Может, это норма и они так и должны выходить при исцелении? Не знаю. Но я пока вроде в порядке. На этот раз — правда в порядке, а не как в предыдущие разы. И мне действительно кажется, что ты успела. Как могло быть иначе? Ты же так старалась. Мне даже до сих пор кажется, что я тебя украл и вынудил.       Мотя ощупывает его грудную клетку, прикасается лёгкими чуткими ладонями. Постепенно недоверчивый испуг на её лице выцветает и сменяется надеждой, становящейся всё ярче.       — Ты дышишь, — медленно соглашается она. И наконец-то улыбается. Ей чертовски идёт эта тонкая светлая улыбка, от которой всё лицо девушки словно бы начинает лучиться особенным нежным обаянием, и Глебу снова сдавливает грудь — только теперь по-другому, совсем не страшно, в хорошем смысле. Потому что лицо Моти светлеет, теряя остатки тревоги, и это замечательно и выжигающе красиво. — Но это же чудесно! Это лучшая новость сезона, честное слово! Ох, я рада, я правда очень рада. Значит, теперь всё в порядке? Ты уверен?       — На девяносто пять процентов. И пять держу в запасе просто на всякий случай, но не думаю, что они пригодятся, — заверяет Глеб. Его горлу и лёгким лучше едва ли не с каждой минутой, это даже как-то удивительно. Чудо. Впрочем, наверное, это анатомически невозможное чудо того же порядка, что и цветы в грудной клетке, так что удивляться нечему. Шутливо Глеб добавляет: — Можешь даже возвращаться обратно на свидание к Пете, если хочешь. Теперь-то что угодно можно, любым свингерством заниматься.       Но Мотя смотрит в ответ очень серьёзно и совсем не смеётся.       — В теории-то можно, конечно. Только зачем теперь? Я не хочу, — пожимает она плечами. И подаётся ближе, смотрит на Глеба пронзительно и жарко: — Неужели ты не понимаешь, что означает этот поцелуй теперь, если он тебе помог? — Под её взглядом легче лёгкого загореться и вспыхнуть, словно хворост, и примерно это с Глебом и происходит.       — Я понимаю, — соглашается он. И обнимает Мотю за талию, притягивая к себе.       Они целуются, так и не поднимаясь с кухонного пола, и в поцелуе отчётливо сквозит остаточный привкус крови, но Мотя не проявляет ни капли отвращения или брезгливости. Глеб держится за неё всё крепче и никак не в силах разжать руки, поверить наконец, что в этот раз она точно не ускользнёт. Хотя оснований не верить вроде бы нет: ему всё легче и легче дышать с каждой минутой, и рубцы в лёгких зарастают словно бы сами собой.       — Надо найти тебе сменную одежду. Я же тебя всю перепачкал, — выдыхает он, кое-как заставляя себя перестать бестолково лизаться и начинать думать и делать что-нибудь более осмысленное. Хотя отрываться от Моти, конечно, не хочется совершенно. Глеб готов просидеть с ней вот так вплоть до самого утра, не чувствуя ни неудобства, ни усталости, и останавливает его лишь та мысль, что, может быть, самой Моте как раз неудобно. — Думаю, ещё успеем спасти твою блузку, если сейчас застираем. У меня пятновыводитель есть. Где-то.       Мотя тихонько смеётся и гладит его по щеке.       — Да. Надо попробовать, — соглашается она. И вдруг просит: — Тогда разрешишь мне переночевать у тебя? Не заставишь же меня идти домой в мокрой блузке?       Мимоходом представив себе эту сцену, Глеб сглатывает.       — Конечно, разрешу! О чём вообще речь! — горячо восклицает он. И откровенно признаётся: — Вообще-то, я сам думал, как удержать тебя подольше. Если ты готова остаться на ночь… да я буду только в восторге.       — Я готова, — просто говорит Мотя.       Глеб даёт ей свою чистую пижаму. Они почти одного роста, так что Моте эта пижама даже не особенно велика — но Мотя всё равно подворачивает рукава и штанины, щеголяет голыми щиколотками и запястьями. У Глеба нет к ней ни единой претензии. Наоборот, ему только нравится, какой по-домашнему уютной и совсем близкой вдруг начинает выглядеть Мотя. Глеб обнимает девушку при любом удобном случае — и пока они вдвоём старательно отстирывают пятна с её одежды, и пока наводят порядок на кухне, вытирают пол и сметают в мусорку уже подсохшие лепестки. Глебу нравится ощущать, как его отделяет от Моти, по сути, всего один слой ткани; от этого сердце стучит быстрее и кровь приятно волнуется. Мотя ни разу не требует убрать руки. Ей, похоже, тоже всё нравится.       — Ты не будешь теперь заканчивать карьеру? — спрашивает она в какой-то момент. И смущённо улыбается: — Я надеялась, мы с тобой сможем ещё покататься… ну, не вместе, конечно, но в какой-то степени рядом, на одни соревнования поездить.       — Посмотрим, — расплывчато говорит Глеб. Ему не хочется давать чересчур поспешных обещаний, но и оставлять всё так, чтобы оно звучало уныло вместо того, чтобы быть оптимистичным, ему тоже не хочется. Поэтому Глеб поясняет: — Прямо сейчас дёргаться и делать каких-то объявлений точно не буду. Подожду, послежу за тем, как пойдёт дело и как я буду себя чувствовать. Но вообще — вообще я думаю, что просто буду потихоньку набирать форму, пока не выйду на прежний уровень, вот и все мои планы. Никаких переходов, завершений карьеры или других резких телодвижений. Надеюсь, всё так и получится.       — Это очень хорошо, — нежно говорит Мотя. — У тебя прекрасные планы. Замечательные просто. Мне нравятся.       Глебу всё-таки удаётся напоить её горячим чаем с мёдом, как он и планировал изначально, на этот раз без происшествий.       И Мотя действительно остаётся на ночь.       Поутру Глеб просыпается под звонок будильника с чётким ощущением, что ему снился прекрасный, удивительный, невозможный сон. И поначалу продолжает ещё лежать, весь увязший в нежном тепле этого сладкого сна, и никак не может отцепить от себя эти ощущения, вынырнуть в реальность.       Рядом неожиданно очень осязаемо, по-настоящему ворочаются.       — Ой, да выключи ты его уже, — сонно ворчит Мотя. Выходит, это не сон. Она лежит рядом, прильнув всем телом, мягкая и тёплая. И разбуженно ёрзает у Глеба на плече, влажно целует в шею, так, что с Глеба разом слетают остатки сна. — Пожалуйста. Орёт очень.       Глеб дотягивается до будильника, выключает его — и всё это на автопилоте, потому что его мысли забиты совсем другим. Он медленно соображает, пытается восстановить в памяти ускользающие вечер и ночь. Ему вспоминается Мотя, её мечтательная улыбка, тёплая нежная кожа, разметавшиеся по плечам и подушке светлые волосы, собственные пальцы на её восхитительных бёдрах, её тихие стоны, пробирающие до мурашек. Получается… это всё не приснилось, а было наяву? Или вчера вечером всё-таки всё кончилось более целомудренно, а остальное Глеб уже то ли сам себе придумал в полусне, то ли вообще увидел в чрезмерно горячем сне? Мотя лежит рядом, охватив Глеба обеими руками, уютнее притирается щекой к его плечу, такая безмятежная, как будто вчера не было ничего смелее лёгких обнимашек. Глеб всё же пытается проверить. Он осторожно касается Мотиной шеи, ведёт ладонью ниже, между лопаток, заводит ладонь под одеяло, движется дальше, вдоль позвоночника, до горячей поясницы и ещё ниже, к нежным бёдрам. Его пальцы ни разу не натыкаются ни на единый клочок ткани. Мотя, похоже, абсолютно обнажена.       — Ты там что, меня щупаешь? — бормочет тем временем Мотя всё так же полусонно. И улыбается сквозь дрёму — это слышно по голосу, — и спину чуть выгибает, подставляясь под прикосновения.       Непостижимо.       — Ты здесь. Ты правда здесь, — растерянно говорит Глеб, снова и снова водит ладонью по спине девушки, осязает её бархатистую кожу и постепенно заставляет себя поверить в реальность всего происходящего и произошедшего. Но своими сомнениями, тем, как он звучит и что делает, он, похоже, будит Мотю окончательно: она ёрзает, потом приподнимается на локте, встряхивает головой, сбрасывая остатки сна, и смотрит вопросительно.       — Ну да. Конечно, я здесь, — соглашается она. И напоминает: — Ты же вчера меня к этой кровати практически пригвоздил. Где же мне ещё быть? — Видимо, у Глеба какой-то совсем размазанный вид из-за того, как вдруг сбылась его дерзкая мечта, в которой он сам себе не рисковал преждевременно признаваться, потому что Мотя вдруг начинает тревожиться. Дрогнувшим голосом она упрашивает: — Только не говори, что не помнишь. Пожалуйста. Мы же… мне казалось, это так важно было вчера, что мы вместе. Неужели нет?       — Важно. Очень важно, — соглашается Глеб. Он снова гладит Мотю по спине, только теперь без тени сомнения или стеснения, наслаждается тем, какой нежной и бархатистой ощущается под пальцами белая кожа. — Конечно, я помню. Просто… было так хорошо, что я даже засомневался, не сон ли это.       Мотя выдыхает с облегчением.       — Ты не пугай меня так больше, пожалуйста, — просит она. — Для меня это правда важно. Я ведь… ну, в общем, ты и сам уже знаешь, цветов же больше нет. Я влюблена. Это, наверное, было неизбежно? Не знаю. Уже неважно. Я очень рада быть с тобой. Ты мне ужасно нравишься. Ты настоящее золото, я уже говорила? Вот, говорю ещё раз. Мне странно, что раньше я была готова спокойно уступить тебя кому-то. Теперь-то уж никому не уступлю, имей в виду. Будешь слишком заглядываться на фанаток — спущу с цепи всё своё коварство, так и знай. Не думай, что его у меня нет. Я так-то страшная женщина. — На несколько мгновений она придаёт лицу суровое выражение — а потом, рассмеявшись и разом утратив всю серьёзность, целует Глеба в плечо и признаётся: — Ладно, если честно, это всё болтовня. Не страшная я. И волосы соперницам дёргать не буду, не переживай, я на такие скандалы не способна. Просто расстроюсь и буду очень стараться тебя удержать.       В эти мгновения она выглядит трогательной и по-особенному, пронзительно красивой — в облаке очень светлых волос, с лёгкой печатью романтизма на лице, обнажённая и оттого как будто вся предельно уязвимая. Глеб порывисто сжимает её в объятиях.       — Я люблю тебя, — шепчет он, покрывая поцелуями её лицо. — Не фантазируй лишнего, милая. Даже не вздумай, слышишь? Я был готов за тебя умереть. По-настоящему. Какие после этого могут быть соперницы? На кого мне заглядываться, если не на тебя? Люблю, люблю, люблю — слышишь, у меня даже сердце так и стучит?       Мотя счастливо улыбается.       — Ты вчера сказал это столько раз, что я почти забыла, как звучат другие слова, — мурлычет она, податливо выгибаясь в руках. — Но ты ничего такого не подумай. Мне нравится. Очень.       Глеб подминает её под себя с твёрдым — во всех смыслах — намерением «пригвоздить» девушку к кровати ещё разок. Мотя звонко ахает. И немедленно уступает, разметавшись по простыне, дышит взволнованно и часто, и улыбку с её лица сметает очень быстро.       Глебу кажется, что сейчас быть с ней ещё восхитительнее, чем в первый раз.       Он верит, что они оба сделают всё, чтобы дальше было только лучше.