Глава 4. La devastación*

      Сперва жизнь плавно возвращается в кончики моих пальцев. Я хочу пошевелить всеми ими, но вместо этого дёргаю правыми средним и указательным. Затем силюсь сдвинуть всю кисть. Кто-то тут же дотрагивается до моей кожи, проверяя пульс на запястье. Нет, это не посмертные судороги. Я здесь. Я в сознании. Просто пока не могу говорить и видеть. «Роберто…». «Густаво…». «Скорее сюда!» — слышу я чей-то голос и напрягаюсь всем телом, чтобы сдвинуть хотя бы ещё и ноги. Они почти не шевелятся, но я не отчаиваюсь и напрягаю каждую мышцу. Снова. Нет, не получается. У меня совсем нет сил.       — Лючия, — бормочет кто-то другой мне прямо под ухо. Удивительно, но я сразу узнаю этот голос. Он принадлежит Коко. — Лючия, — уже чётче и громче повторяет он.       Я делаю глубокий вдох в попытке ответить, но мне кажется, что мои лёгкие будто забыли, как выполнять свою работу. Всё, что мне удаётся, — немного дёрнуть рукой в сторону Коко, чтобы он видел, что я в состоянии коммуницировать, и в это мгновение в моих ушах раздаётся нарастающий топот приближающихся людей. Мне хочется рассмотреть их, увидеть их лица, и я совершаю над собой усилие: сквозь стягивающее давление на веки открываю сперва один глаз, а затем второй. Картинка нечёткая, но мне достаточно. Я вижу! Я вижу фигуру склонившегося надо мной Роберто. Я вижу сидящих напротив Коко, Марсело и Карлитоса. Я вижу, как Густаво тянется, чтобы… Чтобы что? Я чувствую, как он касается моего лба ледяной рукой, и непроизвольно жмурюсь от обжигающей боли, ударяющей меня словно разрядом тока. Роберто что-то говорит ему, но я не вникаю. Эта боль оглушает. Парализует. Что со мной вообще случилось? Я же летела на самолёте с командой брата в Чили.       Бруно.       Где Бруно?       Не открывая глаз, я старательно шевелю губами, но вместо вопроса выдаю нечто похожее на бубнёж.       — Лючия, — доносится до меня обеспокоенный голос Роберто, — не надо. Побереги силы. Тебе нужно восстановиться.       — Где мой брат? Где Бруно? — уже более членораздельно мямлю я и дёргаю одной ногой.       Роберто молчит. Как все, кто находится рядом. Мне не нравится это молчание.       — Он отдыхает, — наконец произносит ощупывающий мои руки Густаво.       Отдыхает? От чего отдыхает? Почему вы здесь, а он нет? Я спешу задать все вопросы, но чувствую резкий наплыв невыносимой исполинской усталости. Сжимаю зубы, чтобы остаться ещё немного в сознании, но понимаю, что с ней невозможно бороться. Она как трясина. Тянет и обволакивает. Мгновение, и меня против моей воли снова засасывает в ничто.

───────•••───────

      Моё окончательное возвращение к реальности случилось, как мне потом сказали, только на пятый день после крушения нашего авиалайнера Fairchild FH-227D. Роберто с Густаво объяснили мне, что я получила серьёзное ранение от чьего-то багажа со стальными уголками, упавшего на меня ещё до столкновения судна с Андами, а я не стала говорить им, что, судя по описанию и траектории удара о мою голову, это был мой собственный чемодан. Тогда же я узнала и подробности катастрофы — как из-за ошибки пилотов нас унесло в вихревые потоки, уронило, разорвало буквально на части и протащило по склону, а потом сплющило и перемешало в кучу: живых и мёртвых; и о нашем пугающе бедственном положении — мы застряли в горном массиве Анд при минусовой температуре без воды, еды, тепла, лекарств и точных шансов на спасение; а ещё… ещё я узнала, что Густаво наврал мне, когда я очнулась в первый раз.       У меня ушло много времени, чтобы принять его поступок. Думаю, Густаво, как и все прочие, просто боялся, что правда добьёт меня. Я ведь была слишком слаба и физически, и морально, чтобы совладать с нею. Но теперь, снова стоя у груды тел всех погибших, погребённых в снегу недалеко от обрубка фюзеляжа, ставшего нам временным домом, я монотонно сверлила глазами проступающее сквозь кристально-чистую массу фиолетово-синее лицо младшего брата и убеждала себя, что ещё должна была чувствовать хотя бы горе, но я не чувствовала ничего. Вообще. Наверное, в какой-то степени я тоже умерла.       Роберто сказал, что Бурно не стало внезапно. Одним ясным утром следующего дня после катастрофы он просто поднялся, чтобы переместить меня из фюзеляжа, потерял сознание и упал лицом в пол. Вероятно, из-за закрытой внутричерепной травмы, полученной в момент торможения, который я пропустила, потому что уже была без сознания. Я точно знала, что и Роберто, и Густаво сделали всё, что было в их силах, чтобы помочь Бруно ещё после крушения, но видя мои раны и моё коматозное состояние, они явно были больше сосредоточены на мне, чем на нём. Все остальные выжившие ребята из Old Christians уверили меня, что он не мучился. Они сказали, что он держался стоически, убеждая всех, что с ним всё нормально, хотя, в действительности, как потом стало понятно, он медленно умирал. Находясь в полном шоке, я переваривала их слова, прикованная к лежанке в фюзеляже, потому что мои конечности всё ещё отказывались слушаться, и старалась сдержать слёзы. Мне было больно и от осознания, что моего младшего брата не стало внезапно и при столь трагических обстоятельствах, и от понимания, что он так никогда и не узнал, что я выбралась.       Когда через пару дней я смогла понемногу вставать на ноги, я попросила Коко и Карлитоса показать мне его тело. Они отвели меня к массовому захоронению с погибшими, где я наконец разрыдалась, и узнала, кто ещё умер. Игроки Old Christians, Гастон, Даниэль Шоу, Алексис Хунини и Гвидо Магри выпали с хвостовой частью при крушении вместе с двумя членами экипажа и одним пассажиром. Пятеро умерли во время столкновения, среди которых была мама Нандо — сам он тоже был тяжело ранен и чудом очнулся от травм на два дня раньше, чем я. Ещё два игрока Old Christians, Панчито и Хулио Мартинес-Ламас, не пережили первую ночь и скончались от травм и обморожения. Вместе с ними не стало ещё двоих.       Мне было непросто принять смерть ребят из команды Бруно, потому что так или иначе я была лично знакома с каждым. Они все, как и мой брат, были выпускниками мальчишеской католической школы Stella Maris в Монтевидео и играли в регби-клубе Old Christians с ранних лет. Наш отец, скончавшийся от рака в шестьдесят девятом, отдал Бруно в секцию ещё во втором классе — сразу, как тот проявил интерес к спорту. Наша мать, погибшая во время несчастного случая на дороге в шестьдесят пятом, не возражала. Регби стало неотъемлемой частью жизни Бруно. Его страстью, отдушиной, движущей силой. Поступив в университет Республики на факультет архитектуры в семьдесят первом, он продолжил играть за Old Christians, как и в Stella Maris, а я по возможности посещала все матчи и поддерживала его.       В тот день я помолилась за всех, кого больше не было с нами, едва уняв слёзы, и по привычке скрестила пальцы, чтобы потеребить подаренное отцом золотое опаловое кольцо. Моё сердце вновь рухнуло, когда я поняла, что его нет на привычном месте. Я судорожно посмотрела на свои обмороженные руки в надежде, что по какой-то причине переодела его в беспамятстве со среднего на другой палец, но, увы, оно бесследно исчезло. Возможно, спало с меня ещё во время крушения. Возможно, после. Утрата столь памятной вещи стала для меня ещё одним испытанием, только усилившим боль от смерти Бруно. Я с шумом выдохнула в попытке не зарыдать снова и попросила Коко с Карлитосом проводить меня обратно. Остаток дня я провела, лёжа рядом с обессиленной сестрой Нандо, Суси, и сверлила каркас фюзеляжа взглядом, перебирая в памяти счастливые моменты с родителями и братом, что помогало мне отвлекаться как от горя, так и от накатывающих желудочных спазмов.       Таким был седьмой день после нашего крушения и мой второй в полном осознании происходящего.       Сейчас же шёл восьмой.       Я оставила захоронение, где покоилось тело моего брата и куда я, сама не понимая почему, пришла во второй раз, и побрела к фюзеляжу, всё ещё испытывая некоторые проблемы с координацией. Причиной тому была и пастозность снега, и моя травма, и общая потеря сил из-за обморожения, и обезвоживание, и, конечно же, голод. Он был невыносимее прочего. В этот раз я не взяла никого из сопровождающих, хотя Коко снова вызвался составить мне компанию, но я сказала, что мне нужно побыть в одиночестве. Приближаясь к огромной дыре в той части фюзеляжа, где должен был быть хвост, я обернулась, чтобы снова посмотреть на заснеженный холм с телами погибших, и принялась протискиваться внутрь через баррикаду из чемоданов и сумок. Кто-то подал мне руку. Это был Марсело.       — Осторожней, — сказал он, крепко сжав мои пальцы в своей ладони. — Ты ещё плохо ходишь.       Я кивнула и пролезла на свободное место между ним и Карлитосом. Аккуратно спустившись по корпусу на задубевшие ягодицы, я с шумом выдохнула и укуталась в чью-то лежащую у моих ног куртку. Она не особо спасала от холода, но это было лучше, чем ничего. Моя водолазка уже сто раз промокла и задубела. Кто-то надел на меня пиджак, пока я ещё находилась без сознания, и натянул под брюки и туфли длинные носки, чтобы моё тело сохраняло драгоценное тепло. Я оставила всё как есть после того, как очнулась, и сразу подумала, что обо мне позаботился либо Густаво, либо Роберто. Сейчас они оба сидели в противоположном от меня углу и молчали. Молчали все двадцать восемь выживших. Никто не издавал ни малейшего звука.       Потому что каждый из нас думал о еде.

───────•••───────

      Суси умерла на руках Нандо на девятый день.       Я смотрела на её бездыханное тело и думала, что хотела бы поменяться с ней местами. Умереть было лучше, чем пытаться выжить там, где не существовало никаких форм сложной органики. Мы не ели нормальной пищи уже больше недели, а весь сухой паёк, что был найден в багаже, давно закончился. Кто-то соорудил конструкцию, позволяющую снегу таять под солнцем и стекать в бутылки, но этого было недостаточно. Я постоянно причмокивала ссохшимися и ноющими губами, потому что безумно хотела пить.       Некоторое время назад кто-то из нас заговорил о том, чтобы начать есть тела погибших, и я не поверила своим ушам. Сидя между Густаво и получившим ранение в живот игроком Old Christians, Энрике Платеро, я выпучила глаза себе в колени, дрожащие от ночного холода, и пыталась осмыслить, насколько подобные разговоры были вообще этичны и допустимы, а потом все принялись громко спорить, и я не нашла в себе силы вставить хотя бы слово. Я просто слушала «за» и «против», твёрдо зная, что не позволю притронуться к телу Бруно. Роберто говорил мне, что спасатели несколько раз пролетали над фюзеляжем, но мимо, потому что нас попросту не было видно с воздуха, и что есть вероятность, что нас не вытащат. Я отказывалась воспринимать его слова, как истину, и не оставляла надежду на спасение, но теперь, глядя на тело Суси, я допускала мысль о том, что, оставаясь в условиях вынужденной голодовки, мы могли просто не дожить до возвращения домой.       Нандо похоронил сестру в общей могиле рядом с Бруно, засыпав её плотным слоем снега. Я стояла у фюзеляжа, глядя ему в спину, и думала, насколько это был сильный человек. Он потерял мать, потерял сестру, потерял самого близкого друга Панчито, с которым они были, скорее, как братья. Он получил тяжёлую черепно-мозговую травму и чудом выкарабкался практически с того света. Он очень сильно хотел жить. Не то что я.       Я тяжело вздохнула, и из моего рта вылетело облако пара. Поёжилась, растирая руки. Потопталась на ногах. Слева от меня стоял молчаливый Карлитос. По правую сторону — Коко. Я бросила взгляд на последнего и увидела, что он едва не плакал. Хотя у меня не нашлось подходящих слов поддержки, мысленно я была с ним. Впереди нас стояли Роберто, Марсело и друг Гастона, Нума. Нандо что-то говорил им, но мне не было слышно. Зато я хорошо слышала голоса остальных выживших, оставшихся внутри фюзеляжа. Они обсуждали «пищу» — так я это называла. Идея питаться умершими всё больше зрела среди нас.       Мне стало не по себе.       Я прошла вперёд и свернула в сторону от фюзеляжа. Роберто озадаченно посмотрел на меня, но я кивнула ему, дав понять, что за меня можно не волноваться. На леднике, где мы разбились, поднималась вечерняя буря, и ветер растрепал мои слипшиеся от крови волосы, пока я шагала, сама не зная куда. На мгновение мне захотелось, чтобы меня замело снегом, и тогда всё бы было кончено. Пройдя несколько метров, я сделала очередной шаг в неизвестном направлении, но кто-то одёрнул меня за руку.       Я обернулась, щурясь от прилетевшего в глаза порыва снега, и увидела, что передо мной стоял один из кузенов погибшего Даниэля. Тот молодой человек с совиной внешностью.       Фито Страуч.       — Не уходи далеко, — сказал он и, приобняв меня за плечи, повёл назад к фюзеляжу.       Я не стала сопротивляться. Фито вёл меня по припорошённым следам своих ботинок, а я молчала. Как я позже узнала, это Роберто послал его, потому что чувствовал, что я «очевидно была не в порядке».       Мы довольно быстро дошли обратно, и Фито помог мне пролезть внутрь.       — Ложись сюда, — прошептал он и указал на место позади Марсело.       Там были постелены всякие тряпки и относительно мягкие спинки сидений, имитирующие подушки. Я шлёпнулась на своё новое спальное место и накрылась бесхозной толстовкой. Фито лёг рядом. Я почувствовала спиной тепло, исходившее от его тела, и впервые за всё время, проведённое в сознании, к собственному успокоению, довольно быстро провалилась в сон.

───────•••───────

      Блаженное счастье продлилось недолго.       Посреди ночи меня разбудили крики, и я не сразу поняла, чьи. Продрав глаза и оторвав свинцовую голову от подушки, я увидела в темноте, что друг Карлитоса Рамон «Мончо» Сабелла мучается от желудочных колик. Он лежал на руках у Лилианы Метоль — среди выживших нас, женщин, осталось только двое — а она, как могла, успокаивала его. Было очевидно, что организм Мончо попросту не справлялся с голодом. Будто в солидарность ему, у меня тоже несносно засосало под ложечкой. Я стиснула зубы, терпя острые спазмы, которые, казалось, простреливали уже не только в желудке, а во всех органах, и перевернулась на другую сторону. Мои глаза встретились с распахнутыми глазами лежащего рядом Фито. Я не ожидала, что он будет повёрнут ко мне лицом, и моментально опустила взгляд, чтобы не добавлять и без того непростой ситуации ещё и неловкость. Нутром я чувствовала, что остальные тоже не спали. Так все мы и пролежали остаток ночи в полнейшей фрустрации, вслушиваясь в завывания уже хорошо разгулявшейся снежной бури, бьющей по шатающемуся фюзеляжу, а Мончо всё кричал и кричал.       К утру мне стало тошно.       Хотя в какой-то момент Мончо уже притих, потому что провалился в сон от изнеможения прямо на руках у Лилианы, уснуть я так и не смогла. Голова кружилась от голода, травмы и недосыпа. Тело ныло от холода и неудобной позы, в которой я провела, ёжась несколько часов на жёсткой поверхности. Желудок сдавливало. Глаза резало. Рана на лбу чесалась и всё никак не заживала. Вдобавок ко всему этому, мне нестерпимо захотелось в туалет, и я аккуратно, чтобы не потревожить подпирающих меня Фито и Марсело, встала со спального места.       — Лючия, — услышала я строгий шёпот лежащего в углу и привставшего на локтях Роберто и обернулась. — Куда ты?       — Помочиться, — прошептала я в ответ и продолжила пробираться сквозь ноги спящих.       Буря в долине слегка утихла. Я закуталась в пиджак, вжала голову в плечи и вылезла наружу. Лёгкие порывы снега сразу окутали мои ноги, но они не поднимались выше коленей, так что я могла спокойно дойти до отхожего места при нормальной видимости и сделать нужные дела. Кто-то из нас соорудил глубокую дыру в снегу и небольшое сиденье в метре от фюзеляжа ещё на второй день после крушения. Расстегнув брюки и присев голым задом на скрещенные балки, я сморщилась от ощущения снега на ягодицах и впервые задумалась, что буду делать, когда к прочим моим проблемам добавятся ещё и регулярные кровотечения. Мне оставалось только молиться, что к этому времени спасатели уже найдут нас.       Тем временем начался десятый день нашего заточения среди Анд.