Глава 7. No te rindas, no te rindas*

      Смерть.       Она здесь.       Всюду.       Я бью руками в разные стороны, но натыкаюсь на плотные стены из снега — всё тщетно.       Хочется выбраться.       Вдохнуть немного свежего воздуха.       Но я взаперти.       Откуда-то сверху доносятся приглушённые крики и шорканье.       «Лилиана! — Я различаю голос Хавьера. — Лилиана там внизу! Не наступайте на Лилиану! Прошу! Не наступайте на Лилиану! Любимая, я тебя вытащу!»       «Рой!»       «Они все внизу!»       «Фито! Тинтин! Мы вас вытащим!»       «Тащи их! Копайте живее!»       «Коче, помогай!»       «Панчо!»       «Держитесь! Держитесь!»       «Коко! Коко!»       «Помогите достать их!»       «Сейчас, Нума! Я тебя вытащу!»       «Скорее! Скорее!»       Я силюсь издать хотя бы несколько звуков, чтобы меня тоже заметили, но не могу.       Снег жалит. Лезет в глаза, рот и уши. Давит на голову. Проникает под одежду. Царапает кожу. Забивается в нос. Отталкиваюсь от пола в попытке пробиться наружу сквозь толщу засыпавшей нас лавины, и опять безуспешно. Я же лежала. Где мне взять точку опоры? Здесь нет места даже чтобы выпрямить ноги. Я будто в коконе. Могильном коконе. Голова тяжелеет. Сознание плывёт. Я задыхаюсь.       Я умираю?       Вот теперь моё время настало, дорогой Бруно?       Я могу сдаться?       «Лючия! Лючия внизу! Достаньте Лючию!» — кричит Роберто.       Мой ангел хранитель.       Чьи-то руки с силой врезаются в снежную клетку и выдёргивают меня за подмышки. Первое, что я вижу перед собой, оказавшись снаружи, — голову Нандо, скрюченную под потолком фюзеляжа, потому что из-за лавины места здесь стало меньше наполовину. Его глаза выпучены, а губы поджаты. Его трясёт. Секунду смотрю на него, не моргая, и отталкиваюсь руками от снега, чтобы вылезти хотя бы по локти. Глубокий вдох обжигает лёгкие, словно удар холодным оружием. Из груди непроизвольно вырывается протяжный стон. Слюни сами текут по онемевшему подбородку. Мне кажется, что я обмочилась.       — Коко, я тебя вытащу! Коко!       Не без помощи Нандо я выкарабкиваюсь на поверхность, закинув на неё негнущиеся ноги, и оборачиваюсь на голос Карлитоса. Он в отчаянии роет снег, пытаясь добраться до Коко, всё ещё затерянному где-то там, где только что была я, — глубоко внизу. В ушах звенят крики тех, кто уже выбрался из-под завала, их голоса сливаются в безумную какофонию боли и ужаса. Перед глазами мелькают фигуры, хаотично ползающие по огромным сугробам, потому что теперь здесь никак не выпрямиться. Сердце колотится и тут же сжимается. Фюзеляж начинает снова потрясывать. Я замираю.       — Что это за шум?       Я понятия не имею, чей это голос. Все настораживаются.       — Что происходит?       Вибрация возвращается.       Трое лезут туда, где был вход с чемоданами, чтобы увидеть, что происходит снаружи. Я пытаюсь сглотнуть, но горло не слушается.       Гул нарастает.       — Нет! — истошно кричит Карлитос.       Буф!       К этому нельзя подготовиться.       Я даже не успеваю никак среагировать, как снег снова наотмашь бьёт мне в лицо.

───────•••───────

      Так мы и оказались в ловушке — заживо погребёнными под лавиной. В живых из нас осталось девятнадцать. Восемь не выбрались — задохнулись под толщей снега на днище фюзеляжа.       Даниэль Маспонс.       Энрике Платеро.       Диего Сторм.       Последний член экипажа — механик Серджио Роуг.       Хуан Карлос Менедез — друг Нумы и Панчо.       Лилиана.       Марсело.       И Коко.       Теперь сидя в тесном тёмном, занесённом снегом авиалайнере без доступа к внешнему миру и свету, мы передавали тела погибших по рукам. Я всматривалась в их безжизненные, статичные лица и молилась, стиснув зубы, чтобы моё сердце, вырывающееся из груди, не разорвалось от боли. Вместе с каждым следующим телом, прошедшим через мои ладони, внутри назревала пустота. В какой-то момент мне стало мерещиться, что время остановилось — застряло в моменте, когда мы все лежали и хохотали, слушая стихи друг друга. Как всё могло измениться так быстро? Буквально в мгновение ока. Почему Анды были настолько безжалостны к нашим попыткам выжить? Природа здесь не терпела жизни. Но она была. Жизнь была там, где места для жизни не предусматривалось. Мы были здесь. Мы есть здесь. Мы опять выжили. Не все, но многие. Марсело, Коко, Лилиана... Почему я не с ними? Почему я всё ещё здесь, а они умерли? Настанет ли долгожданный момент тишины и для меня?       Я дотронулась до кудрей Коко, когда его тело перетащили в кучу к другим погибшим, и вытерла тыльной стороной ладони нос. Мои слёзы закапали ему на побелевшие щёки. Кончики пальцев очертили крест на лбу, покрывшемуся трупными пятнами. Я бросила взгляд на лежащего рядом Марсело и коснулась его подбородка. «Прощай, и прошу, веди Бруно и на том свете, как вёл на этом», — подумала я и протёрла глаза, щиплющие от грязи. Я бы попрощалась последним прикосновением и с Лилианой, но Хавьер не отдал её тело и сжимал его в объятиях, сидя в противоположном конце авиалайнера — у носовой части. Он тихо плакал. Я отвела взгляд, чтобы не нарушать уединение его горя, и мысленно помолилась за остальных мёртвых. Потом я подумала, что надо бы помолиться и за нас — живых.       Я неуклюже уползла по плотному снегу обратно на место, как и все, не имея возможности нормально разогнуть шею, села, поджала ноги, уткнулась лбом между коленей и бесстыдно расплакалась. Не думая. Не анализируя. Всё случившееся было выше моих сил. Чьи-то руки практически сразу легли мне на плечи. Я подняла голову и увидела рядом с собой лицо Фито.       — Лючия, — тихо прохрипел он, нахмурив брови, — твой порез.       Я попыталась посмотреть сверху вниз на свою ключицу, но не разглядела ничего сквозь пелену слёз и мрак фюзеляжа. Фито дотронулся дрожащими пальцами до шнуровки на моём горле и поднёс их чуть ли не впритык к моему носу.       — Видишь?       Меня удивило, что помимо внешнего сходства с совами, у Фито, похоже, было и их превосходное ночное зрение.       Я кивнула. Порез разошёлся. На кончиках пальцев Фито была моя кровь. Риск, что я занесла инфекцию, вернулся. Густаво был слеп — он не мог даже осмотреть рану. Роберто видел, но в такой тесноте, темноте, антисанитарии и полном отсутствии необходимых средств для санации он вряд ли мог оказать хоть какую-то помощь. Ко всему прочему, мне самой не хотелось в очередной раз беспокоить и без того изнеможденных ребят своими проблемами. Всем и так было непросто.       — Немного надорвалась, пока выкарабкивалась, — шмыгнула я носом. — Всё в порядке. Не беспокойся.       Фито с недоверием посмотрел на меня, но промолчал и отвёл взгляд.       Это было последнее, что кто-либо из нас сказал другому. Следующие два дня мы провели в оглушающей тишине. Возможно, мы просто старались не тратить силы. Возможно, мы всё ещё не отошли от шока. Возможно, мы слишком пристально вслушивались в бурю, гадая, ждать ли нам очередной сход лавины. Время шло, а мы, живые и мёртвые, были заперты под толщей снега. Самая пугающая часть нашего удручающего положения наступила, когда нам всем ожидаемо захотелось есть.       Страучи не могли больше сделать так, чтобы «пища» оставалась просто мясом без имени, без лица, без конкретной формы. Они больше не могли разделывать тела вдали от наших глаз. На их долю выпало самое непростое бремя, потому что они были старше или потому что по какой-то иной причине чувствовали ответственность за судьбы выживших. У меня ещё не было возможности поговорить с Фито на эту тему, хотя порой мне хотелось предложить ему хоть какую-то помощь. Поддержать словом, быть может, банально выслушать. Но этого не случилось и до схода лавины. Сейчас же любые слова казались бессмысленными, поэтому я, как и все, молча сверлила рассеянным взглядом пространство перед собой и старалась не думать о голоде.       Буря не унималась. Её звук исказился из-за толщи снега. Ветер выл, меняя тональность на завихрениях, то превращаясь в шуршание, то уходя в свист, а чуть погодя — и в гул. Фюзеляж потрясывало, и мы вздрагивали, страшась очередного схода лавины, который мог бы лишить нас и без того угасающей надежды вновь увидеть небо. Беспомощность перед волей природы стала подобна мучительной пытке. Ограниченное пространство давило. Уязвимость пугала. Всеобщее молчание, уже откровенно граничащее с коллективным безумием, было нарушено только на третий день. «Давайте молиться!» — вскрикнул вдруг Мончо и схватился за крест у себя на шее. Карлитос, Бобби Франсуа, Рой, Коче последовали его совету. Я же не могла шевелить губами от слабости. Вопреки всем моим попыткам оставаться в сознании, моя голова тяжелела, а веки слипались. Кровь перестала идти из пореза ещё за прошедшие сутки, но голод… Голод никуда не уходил.       Когда молитва ещё не закончилась, я клюнула носом в колени. Они медленно разъехались в стороны, и весь мой торс потянуло вперёд прямо на сидящего напротив Роберто.       — Эй, — он ловко поймал меня в свои объятия, — Лючия! — И вновь у меня не было сил, чтобы ответить. — Лючия! Ты чего, Лючия?       Молящиеся замолчали.       Роберто перевернул меня и уложил себе на колени. Пока он убирал волосы с моего лба, чтобы измерить температуру прикосновением своей холодной ладони, я смотрела ему в глаза сквозь полуприкрытые веки и видела в них страх. Кто-то выпрямил мои ноги, — должно быть, это был Фито — и они упёрлись в корпус авиалайнера.       — Нам надо есть, — отрезал Роберто, оторвав взгляд от меня и бросив его на всех выживших.       Никто не проронил ни слова.       — Вы что, серьёзно? — Роберто повысил голос.       Я почувствовала, как его рука, лежащая на моём лбу, задрожала.       — Мы не можем просто так взять и сдаться. После всего, что было. После всего, через что мы прошли!       — И что ты предлагаешь, Роберто? — тихо спросил Фито.       Мы знали, что предлагал Роберто — разделывать тела восьми погибших при всех присутствующих.       — Чтобы выжить, нужно есть, — ответил Роберто, и на его очертившихся скулах заходили желваки.       С минуту все переваривали услышанное. Не дождавшись решения остальных, Роберто аккуратно переложил мою голову на колени сидящего рядом Густаво, достал из-под себя припрятанный осколок стекла и пополз к телам. Я отвернулась, чтобы не видеть, как он отрезает куски плоти от наших ещё некогда живых товарищей, и мой взгляд упал на виднеющееся во мгле лицо Нумы. Вжав голову в плечи, он сидел слегка по диагонали от меня и дрожал. Дрожали все. Все восемнадцать выживших. Дрожала и я. Мы морщились и кривились, слыша, как Роберто вгоняет осколок в кого-то из умерших. Мне не хотелось знать, кто это был. Диего? Маспонс? Серджио? Марсело? Коко? Только не Коко. От мысли, что нам предстоит съесть его плоть, моё сердце пропустило пару ударов. Я зажмурилась и почувствовала, как по щекам покатились слёзы. Они обжигали.       Казалось, Роберто орудовал над телами вечность. Эти звуки были невыносимы. Хлюпанье, шварканье, треск рвущейся кожи, хруст. Когда он наконец-таки отпрял от тел и начал передавать куски другим выжившим, некоторые плакали, кладя их в рот через силу, некоторые отказывались брать «пищу» в руки. Коче, Нума, Хавьер, всё ещё не отпускающий труп Лилианы, — все они ели по минимуму даже в обычных условиях. Отвергнув ужасающее подношение Роберто, Нума словно взбесился. Он бросил что-то в духе: «Ну уж нет, я не останусь здесь, нам нужно выбираться отсюда» и полез к носовой части, откуда, как мы заметили ещё на второй день заточения, слегка пробивался свет.       Я медленно жевала кусок, который Густаво распотрошил и в приказном порядке наощупь засунул мне в рот, пока я лежала и смотрела на уползающую по снегу фигуру Нумы. Панчо, Нандо, Даниэль, Роберто, Фито отговаривали его от сумасбродных решений, но Нума не слушал. Добравшись до кабины капитана, он принялся бить по лобовому стеклу первой попавшейся под руки палкой. «Осторожней, Нума!» — кричали ему вслед ребята. Но Нума лишь перевернулся на спину и принялся бить по стеклу ногой. Раздался треск.       Примерно через полчаса интенсивных барахтаний Нума таки пробил толщу снега.       — Небо! Я вижу небо!       Он пролез через разбитое лобовое стекло капитанской кабины, поранив при этом ногу о торчащий осколок, но несмотря на боль, вырыл палкой туннель и в конце концов привёл к окончанию наше трёхдневное заточение.       Первым на свежий воздух вылез самый миниатюрный — Мончо, вслед за ним постепенно все, кто мог двигаться. Васко, Артуро, Альваро и я остались внутри с телами умерших. Ребята что-то обсуждали снаружи и хохотали от счастья. «Что там? Что вы видите?» — кричал им Альваро. «Тут твоя подружка. Она ждёт тебя», — кричал в ответ Тинтин. «Она в бикини!» — смеялся Роберто. «Скажите, что я иду к ней!» — Альваро едва не сорвал голос.       «Мы выжили! У нас получилось!»       Я выдохнула.       Вскоре все выбравшиеся взялись за дело: принялись откапывать фюзеляж из-под лавины.       — Лючия, — подал голос Артуро, пока я вслушивалась в звуки шорканья и скрежета по всему корпусу.       Лёжа всё в той же позе и на том же месте, где меня оставил Густаво, я повернула голову в сторону гамаков Артуро и Васко и выдавила из себя лишь тихое «М-м-м?»       — Не сдавайся, — сказал он и улыбнулся.       Я молча кивнула.       — Не теряй веру. У тебя ещё есть шанс дожить до возобновления поисков.       Васко что-то ляпнул Артуро, завладев его вниманием, а я практически сразу упустила нить их разговора. Мне казалось, будто всё, что случилось, — крушение, смерть младшего брата, холод, жажда, голод, вынудивший нас прибегнуть к поеданию плоти погибших, новости о прекращении поисков, ранение, лавина, гибель ещё восьми наших близких — больше не имело никакого значения, стало неважным, словно оно происходило с кем-то другим, а не со мной. Возможно, я просто сдалась и перестала верить в лучшее. Возможно, я потеряла не столько веру, сколько здравый рассудок.       Бросив взгляд в сторону хвостовой части — туда, где лежали тела восьми погибших — я поняла, что больше не отличаю себя от умерших. Медленно, но верно я сходила с ума. У меня совсем не осталось сил.

───────•••───────

      У нас ушло несколько дней на то, чтобы полностью откопать фюзеляж и вернуть его в пригожий вид. Сперва те, кто выбрались, расчистили нос и вход с чемоданами. Затем они влезли внутрь и стали выгребать из салона снег. Я хотела внести свою лепту, но Роберто, осмотревший порез, строго-настрого запретил мне напрягаться из-за «риска ещё большего расхождения тканей», поэтому всё, что мне удалось сделать, — втайне протереть иллюминаторы и подоткнуть под спины Артуро и Васко свежие подкладки из тряпок, только-только высохших под палящим солнцем. Буря в долине постепенно сошла на нет. На небе не стало ни единого облачка. Где-то в ближайшем будущем ненавязчиво замаячило начало оттепели. Мы стали периодически вытаскивать приёмник наружу, чтобы включать его на пару часов, и теперь, уже без помощи длинных рук Коко, он каждый раз ловил только одну волну с аутентичной джазовой музыкой.       Краем уха слушая неизвестную мне французскую композицию, я посчитала и вычислила, что было пятое число. Я снова загнула пальцы на обеих руках, проверяя подсчёты на второй раз, и тяжело выдохнула. Всё верно — настал ноябрь. Миновало двадцать четыре дня в горах. Мы находились в Андах практически полный месяц. Это не укладывалось в моём сознании. Ну ещё бы. Оно и без того прилично дрогнуло. Я обречённо хмыкнула, вытащила пачку Montag из кармана бесхозной бежевой кожаной куртки, которую носила нараспашку вместо пиджака уже как два дня, и достала из неё сигарету и зажигалку. Вообще-то я была вынуждена сменить всю одежду. Несчастную, неоднократно испачканную кровью, разрезанную и перештопанную водолазку на вязаную кофту болотного цвета с открытым горлом из багажа Фито; брюки, пропитанные… — мне бы хотелось поскорее забыть, что я всё-таки обмочилась при сходе лавины — на махровые серые штаны из багажа Лилианы — их мне дал Хавьер; ботинки с каблуком на регбийные бутсы Артуро, пусть и не подходящие мне по размеру, но зато очень удобные для ходьбы по вязким сугробам за счёт шипов на подошве. Он сказал: «Раз уж моя участь здесь — быть прикованным к гамаку, пусть они послужат тому, кому сейчас нужны больше, чем мне — калеке». В благодарность я обняла его и поцеловала в лоб.       Ещё остальные перетащили тела тех, кто погиб под лавиной. Я стояла в стороне и смотрела, как они всё добавляли и добавляли в общую кучу очередной труп.       — Лилиану не трогаем, — сказал Нандо, когда все вернулись в фюзеляж и попадали на пол, валясь с ног от усталости. — Как и моих мать и сестру и Бруно. — Он шумно сглотнул.       Вспоминая его слова теперь, спустя два дня, я зажгла сигарету и затянулась. Дым больше не обжигал лёгкие, зато табак всё ещё хоть как-то перебивал вкус «пищи», словно фантом, постоянно остающийся у меня во рту. Закинув ногу на ногу, я сидела снаружи на стуле, вновь приставленном к фюзеляжу, и щурилась под ярким полуденным солнцем, пока остальные, собравшись в круг, стояли на фоне Анд и решали, когда идти в горы. Нандо был готов выходить хоть сейчас, но другие были более благоразумны и предлагали всё же дождаться оттепели, плюс сперва поднатаскаться на тренировочных вылазках. Нандо сказал, что Роберто должен будет составить ему компанию. Он бы взял и Маспонса, как одного из самых крепких игроков Old Christians, но тот погиб под лавиной, так что его место занял Тинтин.       Участие ранее вызвавшегося Нумы вызывало вопросы.       Я бросила взгляд в его сторону. Нума сидел на стуле, воткнутому в снег чуть поодаль от фюзеляжа, и молчал, пока другие вели оживлённый спор. «Мы будем просто сидеть и ждать?» — возмущался Нандо. «Не ждать, а тренироваться», — парировал Фито. «Нума, что ты скажешь?» — вопрошал Нандо, на что Нума лишь пожимал плечами. Я видела, что с ним что-то не так: потупленный взгляд, тяжёлое дыхание, серый цвет кожи, поникший вид. Из-за раны Нума терял силы, хоть и старался держаться стоически. Должно быть, он не хотел доставлять неудобства. Я понимала его как никто другой. Не имея ни достаточно физических сил, чтобы как Нандо идти в горы и найти там спасение; ни умственных возможностей, чтобы подобно учащемуся на факультете картографии Артуро составить для экспедиции верный маршрут; ни крепкого рассудка, чтобы вместе со Страучами разделывать плоть и обеспечивать всех пропитанием и энергией; ни золотых рук, как у лечащих нас Роберто и Густаво, я старалась хотя бы не учинять проблемы.       Наверное поэтому я решила как можно дольше не говорить Роберто о своих опасениях, возникших сегодня утром.       Я дотронулась до своего горла, перевязанного лёгким шарфом сестры Нандо, Суси, и шикнула от тупой боли в шее.       Кажется, я всё-таки умудрилась подцепить инфекцию.       Я запустила пальцы под край шёлковой ткани.       Вот тебе и «не сдавайся, Лючия».       Порез уже гноил.