Глава 6. La calma antes de la tormenta*

      Марсело попросил есть всех тех, кто до сих пор отказывался питаться. Я лежала между негласно приставленным ко мне Фито, а также Даниэлем — в моих ногах приткнулся ещё и третий Страуч, Эдуардо, — и смотрела, как Нума пытается запихнуть в себя первый кусок. «Пища» всё никак не лезла ему в горло, вынуждая морщиться и кривиться, а я прекрасно понимала его муки и сочувствовала. Сидящие в разных местах фюзеляжа Чета Метоль, Коче и сам Марсело перешагивали через собственные принципы таким же образом. Причиной столь радикальных перемен в их убеждениях стало известие о том, что поиски нашего авиалайнера прекратились. Хороших новостей так и не последовало.       Шёл двенадцатый день после крушения.       Я попросила сигарету у Эдуардо, и он протянул мне ту, что была у него во рту. Сделав затяжку через фильтр, ещё тёплый от чужих губ, я вновь ощутила гадкое покалывание в грудине. Порез ныл, и я заподозрила, что могла подцепить инфекцию. Хотя Фито трясся надо мной как над хрустальной вазой каждые два часа весь прошлый день и всю прошедшую ночь, он не мог совершить чудо при помощи только одного одеколона. Меня ждала лихорадка, беспамятство, а дальше...       А дальше я старалась не фантазировать о том, как спасатели прибывают в Анды до того, как моё тело оказывается рядом с Бруно среди тел других погибших, потому что уже поняла, что в этом месте не стоило тешить какую-либо надежду. Это могло сыграть злую шутку. Ловя сигнал радио, мы жаждали услышать, что наши поиски достигли положительной динамики, а получили удар, от которого до сих пор не могли оправиться. И хотя мне было неведомо, в каком настроении находились все остальные, потому что мы предпочли спасаться от удручающих новостей молчанием и потупленными взглядами, я видела на их обмороженных грязных лицах всю палитру тяжёлых эмоций: горечь, отчаяние, уныние, страх и даже злость.       Сколько ещё дней мы будем вынуждены терпеть боль, холод и голод? Каков предел человеческого желания бороться за жизнь? Я докурила сигарету Эдуардо, с шумом выпустив последнее облако дыма к обшарпанному потолку фюзеляжа, и оставила эти вопросы без ответов. У меня их не было. Где-то внутри я чувствовала, что уже потеряла все ориентиры. Я понятия не имела, что мне сделать, чтобы протянуть хотя бы ещё одну неделю. Мой организм хилел, а сама я теряла остатки моральных сил.       Возможно, мне бы было гораздо легче, будь рядом Бруно. Но я бы не хотела, чтобы он мучился, как мучились мы. Окинув взглядом всех двадцать шесть выживших, всё так же жмущихся друг к другу в ограниченном пространстве, как и одиннадцать дней кряду, я впервые подумала, что смерть была здесь своего рода облегчением. По крайней мере, мне стало казаться, что я бы предпочла умереть при столкновении с горой, будь у меня выбор. Например, выпасть с хвостом, как выпал Даниэль Шоу. Или вслед за Панчито не пережить первую ночь.       «Побойся Бога, Лючия, — сказала я себе, очнувшись от ужасных мыслей. — Жизнь — это величайший подарок Господа. Лучше быть живым, чем мёртвым».       Не знаю, сколько ещё времени я бы провела, обмозговывая моральную дилемму выживания в условиях нашей ситуации, но из дум меня вывел голос Нумы. С трудом расправившись с единственным куском плоти, он то ли от отчаяния, то ли от помешательства объявил, что собирается пойти на поиски хвостовой части и готов взять с собой любого, кто проявит желание оказаться в числе сопровождающих. Я посмотрела на откликнувшихся Густаво и Маспонса и подумала, что они были невероятно смелыми, учитывая, что прошлая вылазка, прошедшая на второй день, когда я была ещё без сознания, закончилась безрезультатно.       Роберто, Марсело и Нандо пытались отговорить Нуму, но он не слушал. Я внимательно наблюдала за их дискуссией, аккуратно дотрагиваясь до разреза в кофте. Фито заметил моё беспокойство и поправил ткань у горла.       — Надо бы чем-то зашить, но только чтобы оставался доступ для обработки, — прошептал он мне под ухо.       — Наподобие шнуровки? — Я хмыкнула.       — Да, иначе грязь будет попадать, а ты будешь мёрзнуть.       Я убрала руку под накидку и повернулась лицом к Фито. Мне понравилась идея, но кто бы взялся за её реализацию.       — Ты сможешь это сделать? — спросила я, разглядывая полоску золотых усов, прорезывавшуюся над его верхней губой.       Фито задумался.       — Попросим Даниэля. Он хорошо штопает.       Я повернулась в сторону Даниэля.       — Без проблем, — непринуждённо бросил он, стоило мне только открыть рот. — Но сперва найдите нитки и иголку.       — Используйте шнурки, — добавил Эдуардо и потёр мне ноги, чтобы согреть руки.       — И где мы их возьмём? — Я покосилась на него.       — Ну… — Он потупил взгляд. — С тел погибших.       Я не нашла, что ответить, и, поджав губы, уставилась себе в колени.       — Сегодня сделаем, — постановил Фито.       Он дотронулся до моего плеча и слегка похлопал. Я бросила взгляд на Роберто, сидящего напротив меня рядом с Нандо, и увидела, что он смотрит на меня и о чём-то сосредоточенно думает.       Когда Нума, Густаво и Маспонс таки отправились в свою экспедицию, половина выживших вышли наружу, чтобы следить за их медленно удаляющимися в горы фигурами, а я так и осталась в окружении кузенов Страучей. Эдурадо принёс шнурки — я не стала спрашивать, с кого он их снял, чтобы ненароком не разреветься — Фито в очередной раз обработал мою рану и проделал дырки в ткани водолазки, а Даниель соорудил шнуровку. Он завязал её у горла на тугой узел, стянув края разреза, пока я сверлила потолок взглядом в полулежащей позе. Всё это казалось мне слегка ироничным, ведь Страучи, взвалившие на себя бремя разделывания тел в тайне — так, чтобы никто из нас не видел, кем питался — теперь корпели надо мной, словно трое безумных учёных, собирающих Франкенштейна по кускам.

───────•••───────

      К вечеру в долине поднялся ветер.       Я сидела около заляпанного иллюминатора и думала о Густаво, Маспонсе и Нуме. Переживут ли они эту ночь без снаряжения? Не замёрзнут ли насмерть в назревающей буре? Найдут ли то, что искали? Был ли смысл в их спонтанной, а то и вообще толком не организованной, практически самоубийственной авантюре? Вопросы проносились в моей голове, подобно порывам снега, уже ощутимо ударяющим по фюзеляжу. Я бросила взгляд на сизое небо — туда, где над зубцами вершин вспыхнула зигзагообразная молния — и уловила доносящиеся издали вальяжные раскаты грома. Для тройки наших друзей это всё было очень некстати. В Андах назревала гроза.       — Давайте молиться все вместе! — Внезапный вскрик Карлитоса нарушил молчание.       Я обернулась, резко оторвав лоб от иллюминатора, и это аукнулось мне тянущей болью в груди и в шее.       — Отче наш, — начал он, и все остальные сразу подхватили знакомые строки.       «Да святится имя Твоё, да придёт Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого»…       Я шевелила губами в унисон с голосами всех двадцати шести выживших. Мы молились за Густаво, Маспонса и Нуму. Мы молились за наших мёртвых друзей и близких. Мы молились за нас. За наши очернённые души. За наше прощение. За наше спасение. Мы понятия не имели, как дотянуть до оттепели, чтобы дождаться возобновление поисков. Не представляли, какое чудо поможет нам оказаться дома. Но мы верили. Здесь это всё, что нам оставалось — молиться и верить.       Когда молитва закончилась, я вытащила из-под накидки зажатую между ног стеклянную бутылку и сделала пару глотков. Ждать, пока снег растает на солнце и стечёт в ёмкость, было лучшим решением, чем пытаться утолить им жажду в его изначальной форме, но даже это не спасало от невыносимого жжения на губах, давно потрескавшихся от местного холодного климата и обезвоживания. Я подержала ледяную воду во рту, чтобы она немного нагрелась, с шумом сглотнула и сморщилась. В моё поле зрения попал сонный взгляд Коко. Он сидел рядом.       — М? — Я протянула ему бутылку.       Коко кивнул, взял её за основание и тоже принялся пить.       — Лючия, — вдруг сказал он в перерыве между глотками, — как твоя рана?       Я невольно коснулась шнуровки на водолазке и задумалась. Мне не хотелось врать Коко, но и пугать его негативными прогнозами было как-то неправильно.       — Заживает. — Я слегка улыбнулась.       — Тебя зашивали?       — Нет, Коко. Густаво сказал, им нечем.       — Я поищу нитки и иголку завтра утром.       — Где?       — Пороюсь в багаже.       Коко сказал это так естественно, как будто это было проще простого. Я кивнула ему в знак благодарности, в душе догадываясь, что время для правильного заживления пореза явно уже упущено. Потом я подумала, что помимо меня ранены ещё несколько человек, причём их травмы были, как по мне, гораздо серьёзнее моих, и они-то уж точно нуждались в иголке и нитке не меньше прочего: Энрике Платеро, например, после крушения так и остался с куском арматуры в животе. Роберто провёл на нём небольшую операцию при помощи осколка стекла — я тогда была ещё в коме, но позже услышала всё в подробностях от Карлитоса. Васко Эчаваррен распорол ногу так, что кожа просто свисала с неё одним большим пластом. Артуро Ногиейра сломал обе ноги и остался прикованным к своей подвесной койке. Альваро Монгино сломал левую ногу и теперь передвигался, ползая. Нандо практически оправился от своих увечий, но кто знает, как закрытая черепно-мозговая травма повлияла на него?       Я натянула рукава пиджака на костяшки пальцев. Они были грязными и ссохшимися. Спёкшаяся кровь забилась под ногти толстым слоем. Моя кровь. Я дотронулась до раны на лбу и с облегчением выдохнула — она наконец-то начала покрываться корочкой. Одной проблемой становилось меньше. Спасибо, Господи.       — Лючия, — услышала я тихий голос Фито за спиной, — надо обработать рану. На ночь.       Я смиренно кивнула. Фито аккуратно раскрыл мой пиджак, потянул за шнурок на водолазке, и я шикнула, когда через мгновение ватка с одеколоном коснулась пореза. Мои зубы скрипели, кожа горела, по носу бил запах спирта, по щекам текли слёзы, но я старалась не издавать ни звука. Неожиданно чья-то ладонь накрыла мою правую руку. Я повернула голову и увидела наклонившегося ко мне Коко. Он шмыгал носом.       — Лючия, ты потерпи. Ещё немного. Я обязательно найду иголку и нитки, обещаю. Густаво с Роберто зашьют рану, и тогда тебе будет легче. — Коко сжал мои пальцы, а я только и смогла, что молча улыбнуться ему в ответ, и закрыла глаза.

───────•••───────

      Глаза Густаво превратились в глаза слепца.       Роберто старательно перевязывал их, а я смотрела на них двоих, выпучив свои.       Обессиленные, обмороженные Густаво, Маспонс и Нума вернулись на следующий, тринадцатый день и признались, что чуть не погибли в буре. Там, на предгорье в конце долины, они не нашли ничего, кроме смерти. Никакой хвостовой части. Только навеки замёрзшие в снегах тела тех, кто выпал в момент столкновения: Гастона, Гвидо, Алексиса, Даниэля и ещё троих. Нандо сказал им, что в следующий раз нужно идти дальше, но для этого необходимы силы. Он пытался убедить Нуму питаться чаще, потому что знал, что Нума обязательно захочет опять пойти в горы. Нандо верил, что за самым высоким хребтом были Чили. Мы же поглядывали на него, как на сумасшедшего. Так или иначе, но ему удалось достучаться до Нумы, и тот стал есть.       К полудню Коко, находившийся в абсолютно разбитом состоянии, подошёл ко мне, когда я сидела на стуле снаружи, и сообщил, что его поиски не дали ожидаемого результата. Я попросила беднягу не волноваться и не расстраиваться, но, судя по его дрожащим губам, мои слова не оказали на него никакого эффекта. Конечно, я хорошо знала, каким сентиментальным, добрым и эмоциональным Коко был ещё в нормальной реальности, и, надо сказать, мне всегда это нравилось. К тому же он часто напоминал мне младшего брата: практически одногодки (Бруно был старше всего лишь на год), высокие, миловидные, кудрявые, длинноногие, оба — члены клуба Old Christians, и оба — августовские Львы.       Коко сел рядом со мной на свободное, приставленное к фюзеляжу сидение, и принялся молча ковырять ногти. Я аккуратно откинула голову к небу и поправила волосы — они постоянно норовили залезть мне в рот. Сегодня в долине пахло чистым горным прохладным воздухом. Снег искрился под солнцем. На горизонте как обычно виднелись заснеженные склоны и крутые обрывы.       — Чего скучаете?       Будто из ниоткуда перед нами материализовалась фигура Диего Сторма.       Удивительно, но будучи выпускником Stella Maris и близким другом Карлитоса, Бобби Франсуа и Коко, Диего никогда не играл за Old Christians. До катастрофы я знала о нём только заочно — из историй Бруно. Высокий, крепкий, темноволосый, с усами-щёткой. Он получил небольшое ранение на подбородке при крушении. Я улыбнулась ему, щурясь и прикрывая глаза ладонью. Коко демонстративно фыркнул:       — А что прикажешь нам делать? Веселиться, что ли?       — У-у-у, — театрально протянул Диего, поправив волосы набок. — Кто-то сегодня не в настроении.       — У Коко непростой день. — Я прочистила горло.       — Это я уже понял. А как дела у тебя?       Я пожала плечами.       — Нормально, наверное. Даже не знаю.       — Ты ешь?       Вопрос Диего сбил меня с толку. Я закусила губу, силясь вспомнить, когда в последний раз притрагивалась к «пище», выложенной Страучами на поднос из куска обшивки авиалайнера, и поняла, что мой желудок был пуст ещё с утра позавчерашнего дня.       — Ем, — выдавила я.       Диего молча кивнул и окинул меня внимательным взглядом.       — Ну ладно. — В его голосе не было осуждения или любой другой негативной коннотации — только нотки заботы и беспокойства. — Вам с Лилианой нужно беречься побольше нашего.       — Лилиана справится, — внезапно выпалил Коко. — А вот у Лючии рана. Нехороший, как сказал Роберто, большой порез. Ты его видел? — Он провёл пальцем у себя от кадыка до начала грудины. — Вот такущий, чтоб его, по всей ключице.       Он принялся объяснять Диего, в каком опасном положении я нахожусь, загибая пальцы при каждом новом аргументе: «Ей нужны антибиотики!», «Ей нужно обследование!», «Ей нужно зашить большой кусок кожи!». «Но ты посмотри на неё, она же вполне хорошо выглядит», — парировал Диего. «Да что ты говоришь? — не унимался Коко. — Бруно тоже «вполне хорошо» выглядел! И что в итоге? Где он сейчас, Диего? А? Где он? Умер! Ты что, желаешь Лючии того же?»       Я посмотрела на распалённое лицо Коко и только теперь поняла, почему он так сильно хотел меня спасти.

───────•••───────

      Следующие четыре дня мы провели, практически не выходя наружу из-за бури.       Она заметно усилилась и теперь донимала нас не только по ночам. Я старалась лишний раз не покидать фюзеляж, чтобы не обморозиться и не тревожить рану. По наставлению всё ещё мучавшегося от снежной слепоты Густаво, Фито сократил её дезинфекцию до пары раз в сутки. Я совершенно не надеялась, что помимо комы вынесу ещё и эту ношу, однако в какой-то момент мой порез заметно подзатянулся, и Роберто сказал, что самое худшее я уже пережила.       Сейчас была середина семнадцатого дня.       Мы все как обычно тучно лежали в два ряда друг напротив друга, переплетаясь ногами под общей накидкой, и впервые за долгое время позволили себе насладиться жизнью. Васко травил шутки со своего подвесного «президентского ложе», а Карлитосу пришло в голову начать сочинять стихи. По правую сторону от меня расположился Роберто — моя голова покоилась на его крепком плече, пока сама я старательно ковырялась в плотно набитой пачке Montag. По левую сторону сидел Даниэль. Прямо напротив — Коко. Он подмигнул мне, и я, наконец зажав сигарету в губах, подмигнула ему в ответ.       — Произошло много страшных вещей, — сразу вслед за Карлитосом в поэтичном экспромте принялся упражняться и прикованный к койке Артуро. — Но из гамака я вижу супергероев без плащей. И хотя иногда я чувствую ярость, быть с вами вместе мне в радость.       Мы засмеялись.       — Хотя мы замерзаем тут без подмоги, — подхватил Даниэль, — Коко повезло, что я грею его ноги. Но ты, Коко, не привыкай, ведь скоро мы поедем домой в Уругвай.       — У меня вышло сентиментально, — смущённо произнёс Коко. — У мамы день рождения тринадцатого октября. Господи, об одном прошу тебя, верни меня домой. Маму поздравлю с душой.       — Оу, — протянула я. — Молодец.       Мы все умилились, и следующим свои строчки зачитал Фито. Это было настолько ужасно, что в фюзеляже несколько минут стоял громкий смех. «Кошмарно! Отстой» — кричали ребята. «Ну, я старался», — парировал Фито. Я сделала очередную затяжку и прислушалась к голосу Нандо. Он сдержанно произнёс буквально несколько слов и передал очередь Нуме. Тот долго думал, прежде чем заговорить:       — Здесь, среди снегов и ветров, нет ничего кроме пауков, — он хмыкнул и сделал паузу, — а у этой морозилки горные поджилки…       Все засмеялись, и Нума, улыбаясь, закрыл лицо руками. Фюзеляж затрясся от буйства наших эмоций, аплодисментов и возгласов: «Браво! Так держать! Истинный поэт!» Я почувствовала, как земля задрожала, и, вытащив сигарету из губ, посмотрела в стороны. Другие тоже явно заметили что-то неладное. Аплодисменты и смех постепенно умолкли. Обшивка затрещала, а пол завибрировал. Снаружи свирепствовал ветер. Последнее, что я успела увидеть перед глазами, — обеспокоенное выражение лица Коко.       А затем.       Затем ворвавшись в фюзеляж со стороны чемоданов, на наши головы обрушился снег.