II. крокодиловая ева

В коридоре было тихо и пусто. Тусклые потолочные лампы освещали пространство, иногда мигая и потрескивая. В начале коридора, возле прохода в другое отделение, прозябал медицинский пост, а в конце, за вереницей закрытых палат, находились ванная и туалет с разбитой стеклянной дверью. Там же было и окно, через которое можно было увидеть бескрайнюю сырую ночь, обволакивающую соседние корпуса и двор. Часы под потолком у поста указывали полвторого. Пожилая хамоватая медсестра, которая работала вместе со мной, сегодня не явилась на дежурство и оставила всю работу мне. Совсем недавно я мог обматерить её, но сейчас я был ей даже благодарен. Врач, который заведовал постом, также куда-то пропал — я даже не заметил, когда и как он ушёл по каким-то своим делам. Я остался наедине со спящими пациентами и медленно гниющей ночью. Я прошёл по коридору, перебирая взглядом безвкусные картины-пейзажи, развешенные по стенам. Напротив двери санузла была заветная палата. Я в предвкушении открыл дверь и вошёл внутрь. Было темно, но внутренности помещения были отчётливо видны благодаря свету из палатного окна, откуда с улицы светил фонарь. Меня здесь явно ждали. — Здравствуй, — тихо сказал я. Когда я только начинал работать медбратом, я терпеть не мог ночные дежурства. Районная больница в нашем маленьком городе была запущенной, затхлой и безнадёжной. Бесконечные тела стариков, которые в основном здесь лечились, будто слились в одну кашу из дряхлого мяса, гноя, крови, мочи и дерьма. И несколько дней назад в огромной массе этой каши вдруг всплыло что-то по-настоящему прекрасное, уникальное и по-особенному живое. Эта женщина лежала в той самой палате в конце коридора, без соседей и, казалось, без постоянного наблюдения. Она находилась в этом отделении около четырёх дней. Её перевели из отделения гнойной хирургии, где до этого ампутировали обе ноги. До попадания в больницу она активно употребляла наркотики — насколько мне было известно, дезоморфин и соли. Я подошёл к её койке и сел. Она дремала, положив под голову правую руку. Я тронул рукой её лицо, провёл ладонью по щеке, оттянул красное глазное веко и всмотрелся в воспалённый белок. Потом потрогал сухие губы, чуть приоткрыл пальцем рот. Зубов у неё было мало, изо рта разило гнилью. Я давно привык к подобным запахам, но эта гниль была особенной. — Эй, ты спишь? Я слабо похлопал её по щекам. Она промычала, открыла глаза, повернулась ко мне и улыбнулась. — Ты опять ко мне пришёл?.. — сказала она. Её речь была невнятной и нарушенной, однако я понимал каждое слово. — Если честно, я ждала. — Я здесь работаю, — ответил я. — Конечно, я к тебе пришёл. А ты что думала? Она откинула одеяло. Под ним она была почти обнажённой, не считая трусов и свежих бинтов на культях, которые когда-то были полноценными ногами. Одна нога была ампутирована по колено, а другая — почти полностью. — Я знаю, что работаешь, что никуда не денешься… А трахать меня будешь снова?.. — Я не знаю. Я действительно занимался с ней сексом в одну из прошлых ночей. Признаюсь честно, до этого подобное было для меня недостижимой фантазией — сильнее я мечтал только о трупах в морге во время пребывания в медицинском училище. Да и сама пациентка напоминала труп, что даже в коей-то мере утоляло жажду задушить её прямо во время сношения и попробовать себя в некрофилии. Однако она всё ещё была очень красивой — пусть и с выпавшими волосами, и с растяжками на тощем животе, и с зеленоватым оттенком кожи, покрытой синяками и вспухшими венами, и без обеих ног. Она чем-то напоминала женщин с тех картин, которые я видел где-то в Эрмитаже, когда в школьные годы единственный раз в жизни ездил в Петербург из своего убогого посёлка городского типа. Я положил руку на её голую грудь, потом провёл до живота, поддел трусы… — Тебе не стыдно? — Она снова улыбнулась. Мне было стыдно. Мне хотелось больше никогда не приходить в эту палату, и сама палата будто бы хотела вытолкнуть меня, как чрево. Я подумал, что в таком случае я был бы мертворождённым плодом. — Да, мне стыдно. Стыдно, то что я почти тебя не знаю — а у нас уже была такая близость. — Я отвернулся и уставился в чернеющую стену. — Да и знаешь… Не особо правильно с моральной точки зрения заниматься сексом с пациенткой. А ведь я даже не врач… — А ты хочешь узнать меня ближе? — Что, расскажешь, как ты докатилась до отделения хирургии, как по всяким притонам шастала? Или про своих родителей, которые тебя довели до жизни такой? Они пили, да? — У меня нет родителей. — Детдомовская, что ли? — Нет, ты не понимаешь… — Она резко замолчала. Мы сидели в тишине. Все мысли в моей голове превратились во что-то непонятное, похожее на поражённую гепатитом распухшую печень. — А вообще… Я мало помню что-то из своей прежней жизни. Можно даже сказать, что ничего… За весь недолгий опыт работы я уже встречал подобных пациентов. Женщина, которая не помнит свою жизнь до того момента, как её тело начало гнить изнутри, сама по себе, как концепт, не являлась чем-то необычным. Но эта женщина — являлась. Я не мог для себя это объяснить. — А ты хоть помнишь, как тебя зовут? — Да, помню. Ева. — Как первую женщину на земле? — я сказал это почти с сарказмом. — Да, как первую женщину на земле. Хотя, почему — «как»?..