Один

За почти тридцать лет бесконечных косяков он понял, что извиняться за них и ссориться с матерью — дело морально тяжелое. Собственно, таковым было все, что было связано с его семьей, но отчитывающая его Лея Органа занимала особое почетное место в этом списке. Именно в такие моменты Бен понимал, от кого ему достался столь ужасный характер и осознавал истинный масштаб разрушительного наследия своей семьи. — Я говорил тебе, — пытается вставить слово Бен между двумя раундами яростных криков Леи, надеясь успеть донести свою мысль до того, как мать начнет рассказывать, как сильно она страдала, рожая сына, и как он должен быть ей за это хоть немного благодарен. — Мне жаль. Сколько Бен себя помнил, он все время выражал сожаления, слушая, как вздыхает Лея на другом конце провода, но очевидно, что с течением времени правильно извиняться Бен так и не научился. Это у него от отца: тот вечно ляпнет что-нибудь, вызывая неминуемую бурную реакцию. — Тебе жаль? Это все, что ты можешь сказать?! — ярится Лея. Перед глазами Бена возникает рассерженное выражение ее лица, и его охватывает дрожь, несмотря на то, что сейчас он находится за несколько городов и сотни километров от матери. При виде этой миниатюрной невысокой женщины мало бы кто мог предположить, что ее гнев был способен уничтожить все живое. — Ты обещал, что приедешь! Сегодня день рождения твоего отца, и ты знаешь, как это важно для семьи, но, видимо, тебя просто не волнует ни он, ни мы, ни кто-либо еще! Первая условная реакция — вспылить: мышцы его тела напрягаются, и на мгновение перед глазами Бена полыхает красным, но он больше не озлобленный на весь мир подросток и должен уметь справляться с ее наездами, не теряя самообладания. Теоретически. Он полагает, что именно для таких вещей и нужна терапия. — Ты знаешь, что это не так, — произносит Бен самым терпеливым тоном из имеющихся в его арсенале. Ему требуется каждая капля самоконтроля, чтобы не закричать в ответ (потому что именно такой стиль общения принят в их семье, что ретроспективно послужило причиной, по которой он вообще оказался на терапии). Он задается вопросом, оценит ли мать проявленную им сдержанность или она слишком зла, чтобы заметить прогресс, которого он добился. — Я хотел бы приехать, правда. Я… я знаю, что вел себя ужасно. С тобой. С вами обоими. И вы, конечно, для меня очень важны. Я пытался вырваться, просто… Сноук… Бен прерывается, когда слышит резкий вздох Леи, и в который раз за время разговора проклинает гены Соло, наделившие его замечательной способностью вечно говорить не к месту и не ко времени. — Теперь ты позволяешь этому кошмарному человеку диктовать, как тебе жить? — В ее голосе, пробиваясь сквозь гнев, сквозит разочарование. Не так чтобы это было чем-то новым – очевидно, некая форма разочарования со стороны матери является стандартной формой восприятия его существования в целом. Он бы уже должен был к этому привыкнуть, но почему-то подобная реакция всегда немного задевает. Или больше, чем немного. Бен вздыхает, запрокидывая голову. Он определенно не готов к этому разговору, но вселенную этот факт не слишком волнует. Вся его жизнь – насмешка. — Вовсе нет. — Определенно, — продолжает Лея, как будто вообще его не слышит (история его жизни). — Он уже превратил тебя в своего раба в офисе, а теперь ты позволяешь ему указывать, когда тебе навестить родных? Его левый глаз дергается. Челюсти сжимаются. Пальцы сдавливают переносицу в попытке унять нарастающую в висках головную боль. Это «эффект Соло» в действии. По на протяжении многих лет пытался придумать термин, чтобы описать ощущение, которое возникает через несколько минут общения с Беном. Но Бен полагает, что этот эффект применим и к остальным членам его семьи. — Это всего лишь выходные, — слышит он свой голос сквозь стиснутые зубы. Тот факт, что он не выкрикивает слова, доказывает, насколько хорош его терапевт и насколько усердно он работает над своими проблемами. Но его мать слишком охвачена собственной яростью, чтобы оценить успехи сына. Опять же, своего рода история его жизни. — Просто выходные… — Он все еще пытается ее урезонить, хотя прекрасно знает, что это безнадежная затея. — Если я не останусь поработать на этих выходных, он… — Бен не знает, как объяснить проблему, с чего вообще начать разговор о Сноуке, о жестокости в глубине его глаз и о том, как тому всегда удается угрожать, не произнося ни слова, поэтому он делает глубокий вдох и берет себя в руки. — Я приеду домой в следующий раз, обещаю. Прости, но в эти выходные я никак не могу. Клянусь, я компенсирую вам с отцом это время. По другую сторону воцаряется разочарованная тишина, от которой у него сжимается сердце, и на мгновение ему кажется, что Лея повесила трубку. Но, конечно, она не стала бы так поступать, не нанеся ему последний, сокрушительный удар, потому что это та схема, по которой строятся их отношения. — Я просто надеюсь, что однажды тебя начнет волновать что-то еще помимо работы, — говорит она так тихо, что он едва ее слышит. — Спокойной ночи, Бен, — шепчет Лея и вешает трубку, а он продолжает смотреть на свой телефон, как будто тот может дать ему искомые ответы. Бен делает глубокий вдох, затем еще один, а потом еще два или три, потому что чувствует, как его руки трясутся, плечи дрожат, а дыхание прерывисто вырывается из грудной клетки. Из-за приоткрытой двери слышатся тихие шаги, но он почти не обращает на них внимания — вероятно, это просто По возвращается с работы, а По знает его достаточно хорошо, чтобы держаться подальше от его комнаты даже в лучшие дни. Слова матери все еще эхом звучат в его голове, и Бен знает, что ему следует просто сосчитать до десяти, сделать глубокий вдох или что-то еще, что делают нормальные люди, когда пытаются успокоиться… но терапия пока еще не сделала из него нормального человека, к тому же он сильно измотан, поэтому единственно логичное, что удается придумать его мозгу, — это издать разочарованный стон и зашвырнуть телефон как можно дальше (за пределы комнаты), то есть отреагировать совсем не так, как предписывается взрослому рациональному человеку. Однако вместо глухого звука удара Бен слышит пронзительный крик, совсем непохожий на По, за которым следует болезненный стон и громкий выдох. А затем дверь его комнаты резко распахивается, и внутрь заглядывает знакомое лицо. — Привет! — восклицает Рей, держа в руке телефон, который он только что бросил. Ее брови сведены вместе, а губы искривлены в усмешке — выражение лица, которое, кажется, появляется у нее всякий раз, когда Бен оказывается поблизости. Вот только сегодня она выглядит еще злее — одновременно и вызов, и достижение с его стороны. — В Чандриле что, принято в знак приветствия бросать в людей мобильные телефоны? Должна сказать, что здесь в Корусанте мы так не поступаем. Бен открывает рот, затем закрывает, его глаза устремлены на Рей, которая стоит в дверном проеме и смотрит на него, как будто надеясь, что тот упадет замертво. На самом деле в этом нет ничего нового, поскольку она смотрит на него так вот уже восемь месяцев, но все равно становится немного тревожно. Бену кажется, что будь у Рей такая возможность, она бы убила его сама, не полагаясь на силу взгляда, поэтому он не стремится находиться в ее обществе. Он издает шипящий выдох, как будто в этот момент его покинули последние силы. Вот что с ним делает общение с матерью: у него почти не остается энергии на ссоры с Рей! — Ох, — удается выдавить ему в конце концов. — Это ты. Он произносит это так, словно только что проглотил что-то очень горькое. Рей морщит нос от его тона, как если бы ему каким-то образом удалось задеть ее еще сильнее (что, учитывая природный талант Бена, вероятно, недалеко от истины). Не то чтобы это его заботило. В конце концов последние восемь месяцев они — к большому раздражению По — провели, пытаясь залезть друг другу под кожу, и маловероятно, что когда-нибудь все изменится и Рей станут беспокоить его слова или чувства. Она задерживается на пороге, ее брови подняты, а губы изогнуты в усмешке. — Твоя радость при виде меня каждый раз согревает мне сердце. — Твое присутствие — бальзам для моей души, — отвечает Бен так же безэмоционально, как и всегда. Рей снова морщит нос, как будто даже отдаленная возможность того, что он рад ее видеть, вселяет в нее ужас, и Бен… ну, он не обижается, потому что его ведь не волнует Рей (нет, не волнует), но его самооценке нанесен очередной болезненный укол. Вот почему он в итоге довольно грубо спрашивает: — Какого черта ты вообще здесь делаешь? Она бросает телефон в ящик стола около двери, затем прислоняется к косяку, скрещивая руки на груди, и хотя она никогда не бывала здесь прежде (большую часть времени она проводит в их с По квартире в компании самого По и Финна, ограничиваясь гостиной и кухней), Рей выглядит странно непринужденно, как будто всегда была частью этого пространства. Бен с трудом-то переносит собственное присутствие в комнате, не говоря уже о чужом, но то, как она стоит в небрежной позе с легкой саркастической улыбкой на лице и неотрывно смотрит на него (в равной степени раздражающе и поддразнивающе), странным образом ощущается как нечто естественное, почти родное. Он качает головой, пытаясь стереть эту мысль. — Не переживай, я здесь не для того, чтобы увидеть тебя, — отвечает Рей, как если бы они жили во вселенной, в которой ему вообще могла прийти в голову подобная идея. — Я зашла за книгой, которую мне одолжил По. Он полагал, что ты уехал из города на выходные и рассказал о ключе под ковриком. Я не… я не хотела вторгаться, я просто была уверена, что дома никого нет. Напоминание о том, что Бен прямо сейчас должен был быть на пути в Чандрилу — с раскалывающейся от боли головой и сердцем, одновременно стремящимся к встрече с родителями и замирающим при мысли об этом, — наносит очередной удар по его и без того измученному разуму. Он определенно не гордится своей реакцией, но в следующую секунду падает на кровать, обхватывая голову руками и издавая болезненный стон, который почти (но не совсем) маскирует сорвавшийся с его губ всхлип. Его почти не беспокоит, каким жалким он, должно быть, выглядит в глазах Рей, хотя уверен, что она воспользуется увиденным и припомнит при случае, как он плакал перед ней в своей комнате без всякой видимой на то причины. Бен ждет колкости или насмешки, но вместо этого слышит звук неуверенных шагов по деревянному полу, а затем в поле его зрения появляется сама Рей, которая опускается перед ним на колени. Он этого не понимает. Что, черт возьми, сегодня за день такой? Из-под пальцев, прикрывающих глаза, он видит лишь фрагменты девушки, но ее лицо совершенно точно нахмуренно и кажется… обеспокоенным. Бен никогда не замечал за ней прежде обеспокоенного выражения, и от этого ему становится только хуже, потому что если даже Рей, которая всегда была с ним в состоянии войны, начала о нем волноваться, то дело, должно быть, действительно дрянь. — Эй, — произносит она после затянувшегося молчания. И впервые за восемь месяцев ее голос не окрашен раздражением, сарказмом или яростью. Он звучит почти нерешительно — наречие, которое Бен никогда бы не проассоциировал с Рей. — С тобой все в порядке? Ему удается сдержать готовый сорваться с губ истерический смешок, который бы только еще больше все усугубил. — Конечно. Я в порядке. Просто чудесно. — Его голос надламывается, и Бен делает вид, что прочищает горло. — Лучше не бывает. Он ожидает, что Рей встанет, бросит какую-нибудь колкость и выбежит из комнаты, навсегда оставив в покое и Бена, и его так не вовремя разразившейся экзистенциальный кризис, потому что так поступил бы любой здравомыслящий человек, если бы столкнулся с подобной ситуацией. Вместо этого Рей глубоко вздыхает, продолжая сидеть на коленях на полу его комнаты. — Знаешь, если мы терпеть не можем друг друга, это не значит, что я не понимаю, когда ты врешь. В ее голосе не слышно привычного раздражения, и это ему в новинку, но, по крайней мере, язвительный подтон Бену знаком хорошо. Однако прежде чем он успевает сказать в ответ что-нибудь резкое, Рей снова вздыхает, и следующий вопрос снова застает его врасплох. — Бен, что случилось? Она никогда не называла его Беном. Он даже не был уверен, что она знает его имя. Обычно Рей использовала в его адрес различные оскорбления, а если выдавался день, когда она чувствовала себя в достаточной гармонии с миром, чтобы облегчить жизнь По, не задевая лишний раз его соседа по квартире, то прибегала к фамилии. Его первая инстинктивная реакция — вспылить (как и всегда). Бен убирает руки от лица и смотрит на девушку, как он надеется, суровым взглядом, но вряд ли это у него хорошо выходит, поскольку совершенно очевидно, что он изо всех сил старается не дать волю слезам. — Почему тебя вообще это волнует?! — почти выплевывает он, и интенсивность изданных им звуков заставляет его вздрогнуть. А Бен так надеялся, что стал лучше контролировать вспышки ярости. Какой же он, должно быть, жалкий: почти тридцатилетний мужчина, ведущий себя как подросток. Но поскольку Рей, похоже, не впечатлена подобной реакцией и продолжает просто смотреть на него, Бен снова сдувается, и его гнев угасает так же быстро, как и появился, оставляя после себя еще большее чувство измотанности. Он глубоко вздыхает и проводит рукой по волосам. — Все равно ты меня ненавидишь. Она издает тихий звук, и на ее лице появляется тень, почти напоминающая улыбку, но Бен знает, что этого просто не может быть. — Ну, ты сам делаешь все возможное, чтобы отталкивать людей, — замечает она, и это правда. В тоне Рей нет враждебности, что странно и ново, и Бен не знает, что с этим делать. — И кроме того, хоть ты и засранец, но выглядишь явно расстроенным, и… я не знаю, это как-то неправильно, когда не я тому причиной. Он ловит себя на том, что почти смеется. — И несмотря на то что ты всегда ведешь себя чрезмерно драматично… — (Конечно, было неправильно спускать подобное на тормозах, но сейчас у него не осталось сил для антагонизма.) — … но даже ты не имеешь привычки швыряться телефонами в ничего не подозревающих людей. На этих словах Бен инстинктивно съеживается, обуреваемый внезапным желанием провалиться сквозь землю. К сожалению, в мире не существует идеально рассчитанной по времени пропасти, в которую можно броситься, когда ты в этом сильнее всего нуждаешься. — Послушай, мне очень жаль, — говорит он, прежде чем успевает осознать сказанное. Брови Рей взлетают вверх, и на долю секунды она выглядит удивленной, ее глаза округляются: они ни разу не извинялись друг перед другом. Им едва удается заключить перемирие в тех случаях, когда они своими перепалками настолько достают По, что тот грозится их выгнать. При этом Бен всегда замечает, что это и его квартира тоже, что злит По только еще сильнее. — Я знаю, что мы не в лучших отношениях, но… — Бен снова съеживается, задаваясь вопросом, почему он вообще все это говорит, выставляя себя дураком. Должно быть, от этой привычки трудно избавиться. — Я не бросал телефон в тебя. Я не знал, что ты была там, клянусь, я просто… я не… я не хотел причинять тебе вред. Судя по всему Рей задалась сегодня целью его удивлять: она склоняет голову набок, и ее губы разъезжаются в улыбке — не насмешливой, саркастичной или жестокой, а самой настоящей улыбке, пусть робкой и нерешительной. Бена шокирует, что она такая сияющая, искренняя и красивая. — Я знаю. — Ему кажется бессмысленным подобное утверждение, но Рей продолжает улыбаться, и он забывает, что хотел его оспорить. — Так что случилось? Бен чувствует, как его оборона начинает рушиться: может быть, все дело в том, что у него выдался тяжелый день и он просто устал сражаться, или, может быть, все дело в том, как она смотрит на него сейчас, словно искренне беспокоится. Он вообще не уверен, что хочет знать причину. — Моя мать, — выдавливает Бен, как будто бы это все объясняет. — У меня… сложные отношения с родителями, и иногда они становятся настолько напряженными, что… — Он пожимает плечами и дико жестикулирует, как будто таким образом может обрисовать ей ситуацию. — … что я чувствую себя довольно хреново. Он ожидает, что Рей накричит на него и уйдет. Он мало что знает об этой девушке: только то, что ее самый большой интерес в жизни — дразнить его, и что ее самодовольная ухмылка — это самое яркое, что он когда-либо видел. Но благодаря отдельным клочкам информации он все же в курсе, что ее семья могла в лучшем случае считаться неблагополучной. Он не может сказать наверняка, насколько все было плохо, но почти уверен, что прямо сейчас она находится в двух секундах от того, чтобы заехать кулаком ему в лицо и напомнить, что Бену повезло в этой жизни гораздо больше, чем многим, поэтому ему следует перестать ныть и наконец смириться с действительностью. Однако Рей продолжает его шокировать. Такое ощущение, что каждый раз, как только он обретает подобие устойчивости, она выбивает почву прямо у него из-под ног, причем делает это так легко и изящно, что он не в силах оказать сопротивление. Она встает с пола только для того, чтобы плюхнуться на кровать рядом с ним, оказываясь ближе, чем когда бы то ни было, и совершает самую невероятную вещь на свете. Она прикасается к нему. Ее рука обхватывает его колено — пальцы нежные и нерешительные, как будто она хочет дать ему пространство для маневра, — и все тело Бена, кажется, реагирует на этот нехитрый жест: его сердце на мгновение останавливается, а затем разгоняется, с грохотом барабаня о грудную клетку; мышцы напряжены, а кожа словно наэлектризована, хотя рука Рей всего лишь покоится на ткани джинсов, а не прикасается к нему по-настоящему. Ее взгляд устремлен на его лицо, как будто она хочет убедиться, что все в порядке. Когда Бен не отстраняется и не отвечает колкостью (на что он определенно не способен в данный момент, поскольку все функционирующие клетки мозга сосредоточены на том, как ее рука ощущается на его колене и насколько она выглядит крошечной по сравнению с его бедром. Его мысли идут по опасному пути, по которому идти не должны, потому что эта девушка его не выносит, а он в любом случае не хочет задумываться о чем-то подобном.), Рей снова наклоняет голову, на ее губах играет нежная улыбка. — Хочешь об этом поговорить? Это самое настоящее безумие. Они враждовали друг с другом с тех пор, как познакомились. Они старались лишний раз не пересекаться в пределах квартиры, и даже если Рей всегда каким-то образом оказывалась на их кухне или в гостиной (потому что Финн, ее лучший друг, был парнем По, и с тех пор жизнь Бена превратилась в настоящий кошмар), то в молчаливом согласии держались друг от друга подальше. Короче говоря, Рей скорее бы заплатила бы за убийство, чем утешала его, если только она не собиралась использовать полученную информацию против него позже. Он определенно не должен был ей доверять. Не должен, но… — Я знаю, что сейчас в это трудно поверить, но я был сложным ребенком, — говорит он со вздохом, почти желая вызвать у нее усмешку. Но Рей внимательно слушает, ее взгляд все еще устремлен на его лицо, а рука не спешит покидать колено, поэтому он продолжает: — Я всегда был злым и тревожным, и мог в любой момент взбунтоваться, а мои родители… они замечательные люди, и я знаю, что они любили меня и старались изо всех сил, но их почти никогда не было рядом, и… мне приходилось справляться со всем в одиночку, понимаешь? Неожиданно Рей кивает. Ее хватка на его колене становится крепче, как будто она хочет как-то его поддержать, а у Бена нет сил задаваться вопросом, что это вообще значит. — Поэтому я вырос с обидой на них, и я… я вел себя с ними ужасно. Сейчас я сожалею об этом и пытаюсь исправиться, ну, знаешь, мы все пытаемся стать лучше. Выстроить отношения заново, стремиться к тому, чтобы они были здоровыми, быть рядом друг с другом и все такое прочее, что говорят на терапии. — Он пожимает плечами. — Но это… непросто. — Но ты стараешься, — произносит Рей так тихо, что ему вполне могло показаться. Он ошеломлен ею, этой незнакомкой, сидящей на его кровати, которая робко ему улыбается и заглядывает в глаза. Она так отличается от той Рей, к которой Бен привык: девушки, которая всегда раздраженно хмурится, когда он рядом, и бросает оскорбления в его адрес, когда он в очередной раз из-за дурацкой неуклюжести в общении сболтнет что-то не то. Он даже не представлял, что Рей способна быть тихой и нежной. Но, конечно, она именно такая. В противном случае она не дружила бы с По. Она одаривает его короткой улыбкой, как бы успокаивая и говоря: «Ты стараешься. Разве не это, в конце концов, главное?» Бен глубоко вздыхает. Его тело кажется странно напряженным, но на этот раз не от гнева, а от чего-то другого – как будто прямо под его кожей гудит электрическая энергия, расходясь лучами в месте контакта ее руки с его бедром. Он сглатывает. — Я так полагаю, — произносит он, пожимая плечами и отводя взгляд от руки, лежащей у него на колене. — Просто… сложно все это сбалансировать. Я стараюсь изо всех сил, и они тоже, но… как говорит мой терапевт, с годами у нас выработались дисфункциональные модели поведения, и потребуется много времени, чтобы научиться их избегать. — Он качает головой. — Моя семья — кучка импульсивных идиотов. К тому же, моя мать всегда умудряется нажимать на болевые точки, и, ну, она ненавидит моего босса, так что… — Ты работаешь на Первый Орден, верно? — спрашивает Рей, продолжая в него вглядываться. С такого расстояния Бен может рассмотреть, что цвет ее радужки не зеленый или коричневый, как он всегда полагал, а теплого орехового оттенка, который его завораживает. — Да, — кивает Бен, удивляясь, как много Рей знает о нем в то время, как ему про нее почти ничего неизвестно. — Я в курсе про их методы работы, тебе не нужно мне напоминать. Но Сноук… Он почти содрогается при мысли о своем боссе, о его жестком цепком взгляде; об улыбке, которая заставляет его внутренности леденеть от ужаса; о том, как его слова надолго впиваются в память острыми когтями. Рей, кажется, улавливает тревожный характер его мыслей, потому что хватка на его колене становится крепче, ее пальцы вдавливаются в его мышцы, и самое странное заключается в том, что это совсем не неприятно. Он бы умер, прежде чем признать это, но… все совсем наоборот. Даже если это Рей, к которой при обычных обстоятельствах он бы не приблизился и под дулом пистолета. Особенно потому, что она всегда выглядит так, словно от его убийства ее отделяет всего пара пристальных взгляда, и потом она сама пребывает от него в ужасе с их самой первой встречи. Бен не винит ее, он все про себя знает, но тем не менее ему не становится от этого легче. Он качает головой, пытаясь стереть эту мысль. — Сноук… он ужасен. Я не знаю, как так получается, но ему даже не нужны слова, чтобы пригрозить разрушить мою карьеру, если я попытаюсь уйти, и я не понимаю, как донести это до своих родителей, — почти невнятно произносит Бен. Он впервые озвучивает свою проблему и на мгновение сомневается в том, что Рей действительно услышит то, что он пытается сказать, и поверит ему. — Это звучит безумно даже для моих собственных ушей, и они не… — Это не так, — мгновенно выпаливает Рей, на этот раз ее голос окрашен шоком. Бену не приносит никакого удовлетворения тот факт, что ему наконец-то удалось ее удивить. — Я, конечно, не являюсь ведущим мировым экспертом по родителям, и я понимаю, что у вас сложные отношения, но… они твои родители. Они не оставляют попыток наладить общение, потому что заботятся о тебе. Если они тебя любят, они тебе поверят. Это, типа, их работа. Для него становится сюрпризом, что все может быть так просто, как говорит Рей. Его родители любят его, пусть и выражают это странным образом, но они любят его. После всего того, через что им пришлось пройти, они все же пытаются остаться в его жизни и наладить с ним связь. Они стараются — Бен знает, что они стараются, несмотря на то, насколько им трудно, — и это что-то да значит. — Не позволяй этому куску дерьма отравлять ваши отношения. Я почти уверена, что именно этого он и добивается, чтобы крутить тобой, как ему вздумается, — добавляет Рей. Бен не знает, каким образом ей удается понять внутреннее устройство его мозга, но она это делает, и он ей позволяет – он впервые впускает кого-то внутрь, вместо того, чтобы оттолкнуть. — Ты можешь добиться большего. Черт, ты заслуживаешь большего! В его голове кружится миллион вопросов, но с его губ слетает то, что вызывает у него наибольшее непонимание: — Я думал, ты считаешь меня засранцем, — пытается поддразнить ее он, не скатываясь в язвительность, а Рей… …Рей улыбается. Это уже не та робкая, нерешительная улыбка, которая была раньше, а самая настоящая. Она еще ярче, еще прекраснее, и у Бена перехватывает дыхание. Не то чтобы он не замечал этого раньше (он замечал, даже очень), но его все еще поражает, насколько на самом деле красива Рей без хмурого выражения лица. Мысль застревает где-то в его сознании и отказывается уходить. — Верно, — легко соглашается она. Он настолько удивлен и зачарован, что у него нет сил обижаться, и это совсем на него непохоже, ведь это Рей — девушка, с которой они провели последние восемь месяцев, споря об уместности ананасов в пицце (однозначно нет). — Послушай, мы можем ненавидеть друг друга, но ты выглядишь очень удрученно, и… мне это не нравится, ясно? Ее рука сползает с его бедра. Похоже, она изо всех сил пытается уменьшиться в размерах. Рей отводит от него взгляд, изучая паркет так пристально, как будто ничего интереснее она в жизни не видела. Бену даже кажется, что она слегка покраснела, но, вероятно, это всего лишь игра света и тени. Он моргает. — Ты уверена, что телефон не попал тебе в голову? Фырканье, которое она издает, одновременно обидно и странно приятно. — Не волнуйся, я все еще не выношу тебя, — успокаивает его Рей, снова смотря ему в лицо. Ее губы изогнуты в улыбке, которая уже не такая яркая, как раньше, но далека от обычной ухмылки во время их споров. — Но я наблюдала, как ты ведешь себя с По, как с ним общаешься, улыбаешься искренне, а не как человек, страдающий запорами…. Так что да, я думаю, ты заслуживаешь большего. Бен потрясен. Он никогда не думал, что услышит от Рей что-то помимо подколок и оскорблений. Боже, от ее слов ему хочется плакать, потому что он вел себя с ней как последний придурок, а она вместо того, чтобы послать его к черту, говорит, что он заслуживает большего. Его сердце бу́хает так сильно, что он не удивился бы, если бы она тоже услышала этот грохот. Он откашливается, чтобы спрятать судорожный всхлип. — Я… — начинает Бен, а затем качает головой. Рука Рей покоится на покрывале так близко к его собственной, что его мизинец почти касается ее. Она продолжает смотреть на него, и Бен теряется, не зная, что сказать, и силясь вспомнить, как вообще работают слова. — Мне жаль... Все это время. Боже, я вёл себя ужасно. — Ну, я тоже не была белой и пушистой, — пожимает плечами Рей, как будто месяцы и месяцы оскорблений и криков можно было просто перечеркнуть одной незатейливой фразой. — Думаю, у нас обоих довольно вспыльчивый характер. Это еще мягко сказано. У него явные проблемы с гневом, с которыми ему пока не удается справиться, но Рей смотрит на него, и на ее губах играет легкая, обнадеживающая улыбка, которая лишает его сил протестовать. Прежде чем заговорить, Бен делает глубокий вдох, его взгляд мечется между ее рукой, лежащей на покрывале, и ее лицом. — Спасибо, — наконец удается выдавить ему, осознавая незначительность этого слова по сравнению с той глубочайшей благодарностью, которую он к ней испытывает. Странно чувствовать подобное к Рей, но он не против. Она снова беззлобно фыркает. — Не могу поверить, что ты на самом деле меня благодаришь. Пожалуй, стоит отметить этот день в календаре и при случае тебе напомнить, — произносит она, играя бровями. Она так отличается от той Рей, с которой он знаком — всегда злой, всегда хмурой, всегда смотрящей на него волком, — что он цепенеет. Рей коротко похлопывает его по колену, прежде чем встать, и Бен остро ощущает нехватку контакта. — Ну, пойду найду книгу, за которой пришла, и оставлю наконец тебя в покое. Я тебе уже, наверное, надоела. Его удивляет, что на самом деле это не так. Но прежде чем Бен успевает подумать, как ей об этом сказать, Рей поднимается с кровати и идет к двери, бросая на него последний долгий взгляд. — Просто… береги себя, ладно? — Ладно, — кивает он. Его голос звучит грубо, как будто он провел большую часть часа, крича. — Иначе кто тебя будет бесить? Еще долгое время после ее ухода Бен ощущает руку Рей на своем колене и ее пристальный взгляд на своем лице.