Глава 8. Сердца и шрамы.

       Лес поглотило тщедушным молчанием, оборвавшимся так же непредвиденно, как оно и осело.        Инеж как можно осторожнее двинулась по скользким каменистым выступам, ведущим вниз, как созданная природой лестница. Тревога неумолимо просачивалась за плоскости согнутых рёбер, достигая до самого уязвимого и поселяя в неё самые удручающие мысли. Отчаяние пробежалось по ней табуном скручивающей дрожи, нанизывающей кожу прорвой стальных игл.        — Каз! — снова окликнула Инеж его, завидев развалившегося на плотной песчаной глади волка, надеясь, что тот услышит и отзовётся на её голос.        В ответ — болезненный глухой стон зверя, выныривающего из тепла кинутой бессознательным состоянием темноты. Толща его век отворилась с трудом, будто через силу, и издалека она увидела, как Каз подслеповато воззрился на раскрывшуюся над его косматой макушкой гвоздично-розовую небесную пустыню. Ухо его слабо дрогнуло, уловив едва звучавшее журчание расстеленной в метре от неподвижно сжавшихся лап реки, а бок его вяло вздымался, чтобы после снова опуститься.        Из плеча его так и торчал тот нож, а под шеей, пачкая шкуру, растекалась карминовая лужица.        Инеж бы облегчённо выдохнуть, завидев, что Врангели не угодил Казу в брюхо, горло или грудную клетку, а то и вовсе в голову, но сказ вылечившего волка сулийца из родного каравана, сказ о том, какое обилие кровеносных сосудов, нерв и артерий располагалось под их шкурой, напротив, вселяло в неё всё больше опасений.        Подбежав, она, тяжко дыша, рухнула на колени, и волк судорожно дёрнул лапой.        — Тш-ш-ш, — ломано шепнула Инеж, погладив несчастного зверя по шее, зарывшись дрожавшей ладонью в спутавшуюся шерсть и с ужасом обнаружив, как бронзовые пальцы залило багрянцем. — Ты… ты спас меня, Каз, — надломленно произнесла она, гладя его мохнатые щёки. — Это ведь я должна была тебя спасти…        Инеж возвела глаза ввысь, на выпирающий из скалистого свода удлинённый выступ, после чего обернула обеспокоенный взгляд на бездыханно валявшееся на речной поверхности тело Врангели. Ей не потребовалось много времени, чтобы сложить общую картину из полученных деталей: сцепившись в единый комок и пав с обрыва, волк и охотник стукнулись о выступ, обеспечивший им своеобразное мягкое падение, и если же Каз приземлился на сушу, то Тадеуса отбросило в воду.        «Возможно, он просто без сознания» — подумала Инеж, не замечая никаких признаков жизни охотника, но не веря, что его могло убить падение в мелкий водоём. С другой стороны, он упал на спину и…        Это было неважно.        Все эти нюансы одинаково неважны — если он жив и попытается напасть, ей не составит труда одолеть и без того поверженного человека, которого Каз успел растерзать когтями и клыками перед падением.        Вскочив на ноги, она быстро вынула из кобуры кинжал и юркнула к охотнику. Вода громко захлюпала под обувью, а пика ножа, воткнувшись в ткань сорочки Врангели, провела полосу и отрезала от одежды наиболее сухой кусок, который Инеж неаккуратно смяла в тряпку, прежде чем двинуться обратно к Казу. Взор её так и сверлил оружие, выпирающее из плеча волка, и разум накрыло гнетущими раздумьями.        Получится ли у неё правильно вынуть нож? Имело ли смысл то, что по ночам он превращался в человека? Влиял ли хоть как-то этот факт на степень заживления раны?        Присев у его шеи, Инеж в утешающем жесте провела пальцами по чёрному меху на его затылке.        — Потерпи немного, — без всякой надежды попросила она, кладя руку на рукоять ножа.        Секунду спустя Каз жалостливо заскулил и вздрогнул, а остриё вырвалось из него с хлюпаньем растёкшейся по шерсти крови. Сразу, боясь хоть немного промедлить, откинувшая оружие Инеж приложила к ранению кусок тряпки, пытаясь остановить кровотечение. На её глазах светлая ткань, обзаводясь большой уродливой кляксой, постепенно окрашивалась в сангиновый, и она, отведя взор, оглянула нож, которым Врангели его атаковал. С учётом того, как красные разводы доходили до основания орудия, лезвие было всунуто достаточно глубоко.        «Идиот» — даже не удостоив охотника разгневанным взглядом подумала Инеж.        После — снова воззрилась на волка.        Каз вяло дёргал веками, и она забеспокоилась, что нанесённое увечье могло ударить по нему сильнее, чем ей думалось изначально. С животных уст сорвался сдавленный скулёж, когда давление на разрыв немного усилилось, и Инеж поразмыслила о том, не будет ли опрометчивым с её стороны ослабить хватку и даже отбросить ветошь, чтобы снова двинуться к Тадеусу и оторвать от его одежды ещё кусок ткани, тогда как старый, превратившись во влажно-красное тряпьё, уже не был годен.        Волк слабо приподнял голову, глядя на неё как за плотной завесой тумана, и мешкотно потянулся, чтобы провести языком по её окровавленной длани.        Сердце вдруг защемило от боли: она хотела помочь Казу, а, возможно, сделала всё только хуже. Может, не приди она в лес, не попытайся она остановить охотника, и он бы не услышал её голос в хвойной глуши, не ринулся бы, чтобы спасти из-под падающего на неё серпа смутьяна.        «Или, наоборот, тогда бы и было всё хуже».        Слишком много размышлений, лишённых всякого смысла.        Жизнь любила игры, но эти игры не любили Жизнь. Они её боялись, как вассалы-гончие своего дражайшего хозяина, возвышающего над ними кнут.        Инеж старалась не думать об этом, старалась тешить себя надеждами на лучшее.        Виджая ведь говорила, что Каз выживет, что либо он будет рвать каждого противника подобно добыче, либо она сама явится к нему на помощь.        Инеж твердили в детстве, что даже ясновидящие могли ошибаться или увидеть предоставленную святыми картину в тумане, но какая-то вера, новая и ещё не изведанная душой, не позволяла думать, что Виджая могла ошибиться настолько фатально.        В переполохе звуков прозвучал придушенный мученический стон.        Не звериный — человеческий, это вне всяких сомнений.        Вновь посмотрев на павшего в реку Врангели, Инеж узрела, как вяло открылись его глаза, как в малахольном порыве дрогнули бледные губы фьерданца, что-то бессвязно бормочущего, как в бреду. Он не спешил встать, и вскоре она, обнаружив небольшую выпуклость под ним, поняла, почему: Врангели рухнул спиной прямо на выпирающий камень, разрубивший ему позвоночник и, судя по отсутствию движений, обеспечивший паралич конечностей.        Инеж нахмурилась: убить охотника, проведя ножом по его глотке, было бы актом милосердия с её стороны.        Но волк думал иначе.        Под её ухом раздалось гневное рычание. Решив закончить начатое, Каз совершил неуклюжую попытку встать на шатающиеся лапы, и если же первая окончилась тем, что он едва ли не шмякнулся на кровавую лужу, обессиленный от раны, то во второй раз ему удалось, дрожа от боли и ярости, принять стоячее положение, чтобы после проковылять к бескровно разлёгшемуся врагу. Хромая от падения девятилетней давности, задняя лапа насилу касалась песка и речной воды, норовя компенсировать безвольно влачившуюся по воздуху переднюю.        — Нет… — оторопело зашипел Врангели, завидев несущуюся к нему кончину. — Нет, не смей! Уйди от меня, фу! Ты, девчонка! Сделай что-нибудь, он же слушает тебя! А-а-а! А-А-А-А-А-А-А!        Однако панический вопль Тадеуса утонул в разъярённом волчьем рёве. Разинув пасть, Каз вцепился клыками в голову охотника, и меньше, чем через полминуты, по речной местности прокатился отвратительный треск ломающегося черепа, а за ним — чавкающий шлепок выпавших из бреши в макушке мозгов.        Инеж хоть и приходилось видеть не мало расчленённых людских туш за месяцы, что она провела с Отбросами, но что-то в ней заставило отвернуться и зажмуриться.        «Представь, что это скорлупа ореха трескается под ударом молота» — повелела она себе.        Кровавый смрад проник в неприкрытые ноздри, и Инеж, отбросив природное отвращение, повернулась к раскрывшемуся перед ней ужасающему зрелищу: морда Каза ткнулась в дыру, проделанную в голове Врангели, но волк, недовольно фыркнув, принялся рвать с него куски мяса на застывшем лице. Мощные челюсти разорвали щеку почившего противника, обнажая ровные ряды теперь уже залитых багрянцем резцов, а следом с воспламеняющимся в естестве ражем он смял носовые хрящи, превратив те в безвольно свисающие комья плоти.        На миг Каз, передвигающийся по больше части на двух лапах и пытаясь хоть как-то двигать хромой, чуть было не потерял равновесие и не свалился на бок, разбередив тем самым рану ещё сильнее.        — Каз, — окликнула его Инеж, поспешно вскочив и торопливо кинувшись к волку. — Тише, тише. Каз, посмотри на меня, — пальцы её нырнули в шерсть на мохнатом загривке, дабы пленить зверя внезапной лаской. — Давай, пошли отсюда. Не трать на него силы, ты же ранен.        Скоро они покинули столь прекрасное место, запятнанное искромсанным человечьим трупом и водой, окрасившейся в красный, словно жидкий рубин разгонялся по тонкой паутине речной зыби. Неподалёку Инеж заприметила напоминавший кручу склон, по которому можно было провести наверх волка. Каменная лестница, по которой она спустилась к реке, чересчур узка и скользка для него, и пришлось искать другие альтернативы, чтобы суметь без помех провести огромного зверя в безопасное место.        На ходу Каз время от времени спотыкался, норовя упасть плашмя на пологую гранитную гладь. Инеж хоть и мала для волка, но пыталась его придерживать, и взгляд то и дело опасливо обращался к ране, будто боясь, что та могла подхватить инфекцию.        Надо бы где-то спрятать его. Где-то, где до него не доберётся ни снующий по лесу человек, ни какое-то другое хищное животное: пусть Каз и мог сразиться хоть со своими волчьими собратьями, хоть с медведем, но в таком состоянии велика вероятность потерпеть поражение и оказаться разорванным на части.        Инеж не знала лес так же хорошо, как он, поэтому они остановились на небольшой обросшей вереском и брусникой зеленеющей рощице. Волк улёгся под одну из сосен, небрежно кинувшей на лишённую травяного покрова почву скалящиеся пасти теней, и сжался калачиком. Язык потянулся к зияющей ядовито-алым ране, слизывая испачкавшую чёрный мех кровь, и тело зверя мелко вздрагивало каждый раз, как приходилось притрагиваться к прорехам обнажившего мясо увечья.        Инеж забилась в сомнениях.        Как ей вылечить его? Как волка? Как человека? Или же лишённые человеческой подмоги звери могли излечить себя сами, используя лечебные травы и свою слюну?        «Я слишком много думаю и слишком мало действую» — упрекнула она себя.        — Каз, я быстро пойду в город и наберу всё, что может понадобиться, чтобы помочь тебе, — пробормотала рассёкшая расстояние между ними Инеж, как если бы докладывала ему, как паук своему лейтенанту, добытую информацию, и погладила его под подбородком, — а ты будешь здесь и никуда не уйдёшь. Хорошо?        Звериного языка она не понимала, но почему-то его ответное мычание почудилось ей согласием.        Инеж стремительно понеслась к выходу из леса. Листья громко шелестели и хрустели под обувью, игольчатые сучья ветвей разламывались под острой гранью рассёкшего воздух кинжала и исчезали в груде разлёгшейся на земле травы, а птицы беспокойно отлетали, завидев несущуюся по их родному дому девушку.        Голос мёртвого Врангели сверлил затылок несуществующей спиралью, обращающей лобную долю в кровавый фарш:        «Лес — дом людей, дом керчийцев, а не какой-то твари, которая пожирает бедных горожан».        Зубы против воли стиснулись до зычного скрипа.        Сулийцы, сколько она помнила, не смели заходить в лес: старшие мудрецы всегда нарекали, что эта территория им не принадлежала, что от одной ели до другой то был дом обитающих в нём зверей и да будет проклят самими святыми врывающийся туда с ружьём в руке охотник, пришедший, чтобы забрать из леса мёртвое тело одного из хозяев этого дома. После таких заверений взгляды иноверцев на господство людей над животными претили, побуждали разочароваться себе подобными и самостоятельно рыскать в поиске отобранной справедливости. Если бы охотников было меньше, если бы люди не намеревались отобрать у зверей дом, который принадлежал им по праву, ей бы не пришлось так трястись за Каза, пока тот был волком.        В Клёпку Инеж ворвалась привычно бесшумной поступью, не привлекая к себе лишнего внимания. Благо, большая часть банды в это время находилась в Клубе Воронов и занимала себя работой, что уменьшало риск столкнуться с кем-то по пути к комнате и навлечь на себя нежеланные расспросы.        Прошмыгнув к некогда принадлежавшей Казу мансарде, которую она занимала в недели пребывания в Кеттердаме, Инеж принялась лихорадочно рыскать в поисках спрятанной в ящике аптечки. В сознании разбушевались все воспоминания о предоставлении помощи пораненному, обо всём, чему её учили в сулийских степях и в рядах Отбросов. Вопреки частоте ранений, которые приходилось получать на особо опасных заданиях, Инеж никогда не приходилось зашивать кому-то шрамы, какими бы глубокими они ни были, и она впервые пожалела об этом: первым, на ком ей придётся потренироваться, окажется Каз (и если во время обучения в кругу банды за практикой следил специально нанятый лекарь, то в её ситуации придётся действовать без чьей-либо помощи).        «Игла, нитки, полотенце, контейнер с чистой водой…»        В процессе сбора она умудрилась выудить из кухни увесистый кусок мяса. Совесть тяжело заворочалась в одночасье с мыслью, что придётся соврать банде и сделать вид, будто она понятия не имела, куда делась еда, но ближайшее время Каз, возможно, не сможет прокормить себя на охоте, когда плечо так назойливо саднило, и потому Инеж пыталась закрыть уши на лепет человечности.        Когда всё оказалось подготовлено и она двинулась обратно, над головой бесконечной полосой во всей красе расширялось залитое тлеющим золотом закатное небо, готовое вот-вот обзавестись вечерним мраком. Первые звёзды приветливо мерцали, как путники, которые часами позднее станут единственными, кто осветит ей путь.        Инеж ступила в теснившийся лесной проход так, точно возвращалась к себе домой.        Земля здесь пахла хвоей, дождём и кровью — жертвенным цветом, пролитым не во имя выживания и утоления естественного голода, а из жадности.        Ей показалось, что она ощущала этот лес каждой клеточкой своего тела, начиная от шороха бегающих по ветвям рыжих белок и заканчивая аккуратным взмахом совиных крыльев. Показалось, что она чувствовала все его запахи, каждую каплю смолы, катившейся по сосновой коре, каждый пух, разлетающийся с головки облысевшего одуванчика.        Наверное, это и чувствовали сердцебиты, впервые вдохнувшие юрду-парем.        — Я вернулась, — уведомила Инеж всё ещё лежавшего под игольчатой кроной волка, обернувшего морду к ней сразу, как до него донёсся её голос.        «Живой» — заверещало в ней, чем мигом напомнило охваченные пеплом околотки обожжённого леса и искалеченное тело хищника, когда минутой позже она, очнувшись от кошмара, схватилась за Каза, боясь его отпустить и утерять связь с реалией. Воспоминание о том, что ей пришлось испытать, что она ощутила, проснувшись и осведомив, что ей всё приснилось, накатывало на неё волнами-великанами, окатывали с гомоном приближающегося прибоя и пробирало до кончиков тёмных волос.        Аптечка упала рядом с ним, и Инеж, завидев, что спустя столько времени после получения раны он не валялся обессиленной тушей под сосной, вырвалась из стальных тисков явственного испуга. Она вытащила полотенце и обмотала в него кубик льда, чудом не превратившегося в лужицу, а за ним и контейнер с водой. Инеж оглянула порез, скрытый за шерстью, по обыкновению хватающуюся всякой грязи, способной запросто попасть в разорвавшую плоть кровавую прореху. Выдохнув, она подалась ближе и попыталась раздвинуть чёрный ворс его меха, дабы добраться до зиявшей травмы.        «Лишь бы не размазать грязь по всей ране» — забилось в мыслях, пока взгляд сосредотачивался на приблизившемся к Казу контейнере.        — Только не дёргайся, — попросила Инеж, капнув совсем немного и проследив за реакцией зверя.        Волк зашипел от неприятных ощущений, чуть было не отдёрнувшись, но она тут же осторожно схватила его за шею, пресекая любую возможность сделать ещё одно резкое движение.        Вторая капля, сверкнув на угасающем свету, исчезла в багровом росчерке, пока следом за ней не полилась тонкими струпьями вся оставшаяся вода.        Когда с промыванием было покончено, Инеж потянулась за пузырьком с перекисью, стараясь не думать, что лечила она волка методами, которые могли помочь только человеку, и что животному они, быть может, напротив, могли сделать только хуже. За перекисью пришёл черед льда, и, обмотав его в полотенце туже, скрутив, образовывая небольшую твёрдую выпуклость, Инеж приблизила своеобразный компресс к плечу Каза.        — Будет немного больно, — поморщившись, решила она честно признаться.        Как ни странно, наложение компресса Каз пережил относительно с завидным стоицизмом, хоть в какой-то момент звериные повадки и взяли над ним верх, из-за чего Инеж чуть было не лишилась руки до самого локтя.        К тому времени, как начальные стадии подготовки к зашиванию подошли к концу, над лесом вспыхнул мглистый аметист, покрывший мироздание безбрежным звёздным пологом. Через час, а то и меньше, Каз снова обратится в человека, и Инеж решила, что только тогда примется за кройку раны. Пока что, пока приходилось ждать очередной метаморфозы, она мягко потрепала волка по щеке и вспомнила, что наведалась к нему не с пустыми руками.        — Поешь, восстанови силы, — изрекла Инеж, уложив перед изголодавшимся хищником мясо.        Пока Каз расправлялся с угощением, она отсела недалеко, к развалившемуся на траве заскорузлому бревну, укладывая лечебные припасы обратно в аптечку. Опыта лечения диких зверей у неё ещё не было, лишь раз Инеж видела, как дядя лечил лапу угодившему в охотничий капкан лисёнку, да и то это произошло в детстве, когда ей даже не позволили притронуться к зверушке под предлогом, что та могла перенести заразу. Услышь дядя, что ей пришлось лечить раненого волка, то засмеялся бы и, потрепав по волосам, как маленькую девочку, сказал, что не поздно ещё научиться чему-то новому.        Что ж.        Иллюзий о своих целительских навыках Инеж не питала, и потому львиная доля потраченного времени ушла на её мысленные самоугнетения, что что-то да могло пойти не так. Одно радовало: Казу не стало хуже, пока она собирала нужные ему атрибуты и снадобья.        Может, отсутствие всякой компетентности в зашивании шрамов у его спасителя всё же не помешает ему чувствовать себя в полной мере здраво, даже если она совершила пару ошибок.        Небесная сирень сменилась на светлую синеву, а солнечный свет постепенно рассеивался, превращаясь в тусклую жёлтую ленту одиноко стелившегося по травянистой мулине луча, да и та погодя немного померкнет, слившись с теменью опустившейся на Кеттердам ночи. Птицы в эту пору выходили из дупла и окутывали пространство своей трелью, но те почему-то молчаливо прятались по домам, словно всё ещё пребывали в страхе после прибытия кровожадного охотника и его бойни с раззадоренным азартом охоты зверем.        И вдруг в кустах что-то зашелестело, выдавая, что в рощице они не одни.        Инеж напряглась в один миг с Казом, пробуравившим боевым взором скрывающегося недруга.        При ней всё ещё в готовности вступить в драку высились именованные святыми кинжалы, но она не могла ручаться за то, что Каз, желая защитить её от опасности, не кинется в бой вместо неё и не сделает тем самым хуже себе. Ирония набивала оскомину: стоило ей только возрадоваться, что что-то в их жизни шло так, как надо, как сие пресловутое «что-то» стремглав издевательски трещало, будто надрывно хохоча над её упованиями, надламывалось и с размахом кувалды било в мозг веществом, название которого Инеж не ведала.        В этом мире либо закон подлости, либо ничего.        Шорох в кустах стал громче, и Инеж напряглась, стоило неизвестному проходимцу двинуться в их сторону. Листва раздвинулась, и скоро на звёздный свет вышел…        «Волчонок?» — недоуменно вопросила она сама себя в уме.        Хвост детёныша завилял, и следом за ним выбрался второй волчонок, а после него и третий. Первый, самый смелый, без всякой опаски шагнул к Казу, увидев валявшееся между лапами старшего волка мясо, и остальные его попутчики, хоть и не сразу, неуклюжим ходом последовали за ним. Каз же, алчно прикрыв свою дичь увесистой когтистой лапой, угрожающе зарычал на волчат. Мглистая шерсть на пушистом загривке мигом встопорщилась, встала дыбом, а детёныши, испуганно завизжав от неожиданности и страха, поспешили отпрянуть от него.        — Каз, это же дети, — пожурила его Инеж, шутливо отвесив несильный подзатыльник негодующе фыркнувшему в ответ волку.        И тут в ней всколыхнула нежданная догадка:        «А вдруг это его дети?» — подумала Инеж, и в том скрывался смысл: будучи зверем Каз зачастую не осознавал, что делал, и мог запросто покрыть какую-нибудь одинокую волчицу.        Она отрезала небольшой кусок от туши, такой, чтобы как минимум один волчонок смог наесться, и попыталась подозвать одного из щенят к себе. Либо же Каз запугал малышей и посеял недоверие своим недружелюбием, либо людей те опасались, но никто не подошёл, лишь боязливо забился в кучу.        Внезапно тот, что первым осмелился шагнуть к старшему волку, просеменил к ней, замедлившись всего в паре шагов, будто его одолевали сомнения. Принюхавшись к угощению, тот несмело обхватил его ещё маленькими клыками и бегом ринулся обратно, откуда он и пришёл. Остальные волчата же, возмущённо затявкав, устремились за прытко убегающим собратом в надежде получить свою долю, и вскоре детёныши, виляя мохнатыми крупами, прыгнули в кусты и снова исчезли из виду.        Инеж тряхнула руками, глядя на то место, где только что были волчата.        Они с Казом снова остались одни.        Под ухом раздался пронзительный скулёж, и она обернулась в тот миг, когда волк скрючился на траве, словно внутри его дробил на куски вихрь заточенного ножа. Он становился меньше, искажаясь и теряя прежний облик: в чёрном зверином теле промелькнула белая полоса, а шерсть сменилась надлежавшей человеку светлой кожей. Вместо меха — копна взъерошенных на голове чёрных волос, на её памяти всегда величественно приглаженные назад, а вместо лап простые человеческие пальцы, которыми ни исполосовать лицо охотника, ни разорвать зайца, чтобы прокормить себя на ближайшие часы.        Инеж нагнулась, бережно проводя пятерней по его здоровому плечу, придерживая, чтобы он не упал, обессиленный перевоплощением.        С плотно прижатых друг к другу губ вырвалось истомленное «уф-ф-ф», когда Каз встал, опираясь на растущее рядом дерево, и неторопко вскинул рассеченное тремя шрамами бледное лицо.        — Иногда я думаю, что с каждым разом перевоплощение становится всё болезненнее, — полушёпотом заявил он, массируя двумя пальцами переносицу.        В порыве неописуемого облегчения Инеж подалась, чтобы обнять его за талию и уткнуться ликом Казу в исхудавшие рёбра, скрытые за тонким хлопком.        — Оболтус, — только и сказала она, стоило ему прижать её к себе в ответ.        — Неожиданно, — с напускной флегматичностью заявил Каз.        — Заставил меня переживать… — наигранно-укоризненно продолжила Инеж, уткнувшись щекой ему в грудь.        Проведя ладонью по её волосам, заплетённым в слабую косу, раскачивающуюся маятником за спиной, Каз хмыкнул:        — Я делаю это последние несколько лет.        Инеж же ломано засмеялась на то:        — Поэтому и оболтус.        Она приподнялась на цыпочках, чтобы следом мягко поцеловать его в щеку, якобы нечаянно прижавшись устами к уголку одного из шрамов, но только Каз прильнул к ней, желая продолжить начатое, как Инеж приложила к его губам указательный палец, за что и получила от него хмурый взгляд.        — Сначала я зашью твою рану, — безоговорочно пояснила она.        На глубоком вздохе Каз нехотя прислушался к ней.        Рубашка — Инеж нередко спрашивала себя, как та не рвалась в процессе метаморфозы — небрежно улеглась на одну из веток, открыв ей вид на голый торс, и она, смелее, чем обычно, взяла его за руку.        Человеческую, тёплую.        Лишённую перчаток и оттого наконец-то доступную ей.        Мгла окутала пространство, и светлячки выбрались наружу янтарной кавалькадой.        Он уселся на бревно, спиной к ней, но мелко дрогнул, когда кончики её пальцев прошлись по коже в миллиметрах от компресса. Задумчиво осмотрев его сзади, Инеж вдруг наклонилась, чтобы коротко поцеловать Каза в слегка опущенную шею и выбить из него сдавленное «ох».        — Я думал, ты решила оставить это на потом, — хрипло напомнил он, слегка оттолкнувшись назад, так, что их взгляды тут же пересеклись.        С Инеж сорвался смешок. Пальцы её припали к горлу Каза, нащупывая выпирающий кадык, и сама она нагнулась, целуя в росчерк бледно-розовых губ.        — Считай, что я морально готовлю тебя к наложению швов. Процесс всё-таки не из приятных, — без всякого раздолья оповестила Инеж, проведя ладонью по его шее.        Каз понимающе кивнул, пока с него снимали компресс.        Иголка, вынырнув из маленького футляра, блеснула серебром.        Инеж на собственном теле знала, сколь мучительным мог оказаться процесс зашивания раны, но почти всегда у их целителя находились действующие анестетиком снадобья. На крайний случай, если и того не было, приходилось использовать опиум или морфий, но травму Каза доводилось зашивать без обезболивающих средств. С другой стороны, Инеж не сомневалась, что он выстоит это так же, как у него получалось не сломиться, когда на него гурьбой кидались с кулаками шестеро и больше.        — А те волчата… — смято начала она, прервав осевшее между ними молчание. — Они твои?        Изумлённый таким предположением, Каз оглянулся на неё через плечо, одним красноречивым взглядом давая понять, что большего абсурда он в жизни не слышал.        — Просто спросила, — торопливо бросила Инеж.        Сменившись в лице, Каз озорно усмехнулся.        — Уже ревнуешь меня к какой-то неизвестной волчице?        Игла воткнулась в разорванную кожу миниатюрным копьём, в ту же секунду заставив Каза болезненно зашипеть. Инеж, пробормотав тихое «прости», выудила острый атрибут маленькой проворной рыбкой.        Первый шов насилу скрепил разрыв, и её дрожащие пальцы принялись за работу с новой силой.        За ним пошёл и второй шов, и третий, и четвёртый.        Медленно, шаг за шагом, игла продвигалась, соединяя края раны. Порез постепенно стягивался, как разъехавшаяся ткань, сшиваемая умелыми руками мастера.        Последний стежок, узел — и ранение было зашито.        — Готово, — с облегчением подытожила Инеж, накладывая на швы повязку. — Пару дней, возможно, рана будет досаждать. Просто пытайся не делать резких движений левым плечом.        Она отошла, направившись к отброшенной поодаль от бревна аптечке, но так и не успела дойти до неё: её ладонь невесомо, не сразу усилив хватку, обхватила рука Каза. Он уткнулся лицом в бронзовый тыл её тонкой длани, по-волчьи жмурясь от прикосновения, того, чего он годами был лишён из-за одной непростительной ошибки.        — Я бы пропал без тебя, — сорвалось не предвиденное признание с Каза, но вопреки всему тому звучало оно как никогда искренне.        Инеж с немым возражением покачала головой.        — Или смог бы не столкнуться с этим ненормальным, — мрачно произнесла она.        И всё былое воодушевление Каза, и без того редкое, померкло, отдав место чопорной степенности.        — Или нет, — буднично ответил он. — Возможно, он бы напал на меня со спины и разделал, как и любого другого волка. Возможно, я бы истёк кровью или умер от инфекции, если бы ты не залечила мою рану. Возможно, мне бы не хватило сил одолеть его.        — Я бы не сказала, что ты уступал ему по силе.        — Он пытался убить тебя, Инеж, — чуть ли не прорычал на то Каз, но в голосе его всё равно сквозило характерное ему бесстрастие. — Я был зол именно из-за этого. Я привык к тому, что люди целятся на меня, и неважно, человек я, или волк, но он направил оружие на тебя, хотя пришёл сюда именно за мной.        Воздух вырвался из приоткрывшихся уст Каза, и он, оттолкнувшись от бревна, переместился на шёлковую зелень. Рука его приподнялась, этим недвусмысленным жестом подзывая её к себе.        — Иди ко мне, — слегка смягчившимся скрежетом попросил он. — Мне тебя слишком сильно не хватает… последние полтора года.        Ей тоже его не хватало. Непозволительно-долго — так, как не могло не хватать человека, с которым она виделась по луноликим ночам и солнечным утрам, пускай в час последнего он представал в другом обличье.        Инеж прижалась к нему, не ощущая ни капли смущения от столь тесного соприкосновения с его голым торсом. Только ощутив близость прижавшегося к нему тела, Каз обнял её настолько крепко, насколько позволяло сделать то больное плечо, и приник ней, целуя в лоб, висок, покрытую румянцем щеку, тянувшиеся в улыбке губы. И все проблемы — как на ладони. Ладонь бы эту сжать, чтобы обратить всё в пыль, дать дыханию ветра унести то прочь и зажить новой жизнью, где её окружали лишь хвойные ароматы да тепло рук Каза.        Её мысли прервало то, как он, словно не ему когда-то была дана прерогатива выклёвывать сердца своим холодом, игриво провёл кончиком носа по чувствительной коже на её шее. Инеж, хихикнув, попыталась сжаться и укрыться от его шаловливых прикосновений.        — Инеж, — обратился он к ней, стиснув сильнее в объятиях, и она с тревогой обнаружила, что её имя Каз произнёс с каким-то неведомым отчаянием. — Я никогда не говорил этого вслух, но часто думал об этом и… и мне жаль. Жаль, что у нас было так мало времени друг для друга.        Её снова кинуло в юдоль, восстающую из ниоткуда уродливой химерой.        Правда же: времени им дали непосильно мало, всего полгода, из которых пару месяцев она провела не в Керчии, чтобы успеть провести досуг в кругу семьи и заняться ловлей работорговцев. Они ждали дня, когда Каз беспрепятственно прикоснётся к ней без перчаток, когда она перестанет ёжиться под его касаниями, будто к ней притрагивался жаждущий чужого тела развратник, и шли к этому так, точно карабкались по вечно осыпающейся под ногами узкой тропке.        Инеж приподнялась, чтобы заботливо пригладить его всклокоченные волосы.        — Мне тоже, но… — она прервалась и слабо тряхнула головой, почувствовав неладное, и из тёмной шевелюры на волю вылетел светлячок, одинокой жёлтой звездой взлетевший в небеса, — надо благодарить хоть за то, что у нас есть сейчас.        Но ложью будет утверждать, что она так уж благодарила святых.        Жизнь неотступно отбирала у неё Каза. Он, будто заключив с ней не оглашённый союз, отбирал у неё самого себя.        Каз делал так всегда: сначала, когда она стояла на одном пьедестале со всеми членами банды и ненавидела то, что ей было велено невесть кем предаться чувствам к человеку, которому никогда не будет нужна. Позже, когда он отважился снять броню ради неё, но постоянно пятился при одном соприкосновении пальцев, качая головой и лихорадочно твердя, что он не готов.        Память воззвала к ночи, пришедшей в Кеттердам спустя недели после того, как Инеж столкнулась с волком и застала его перевоплощение. В сизых переливах сверкающего месяца Каз выглядел чересчур серьёзным, но Инеж, научившаяся угадывать его настоящие эмоции по мельчайшей смене в мимике, понимала, что вся эта строгость поддельная. На тяжёлом понуром вздохе он заговорил, предложив прервать всё, разойтись, чтобы у неё появился шанс начать другую жизнь, с кем-то, из-за кого не будет столько ограничений, а Инеж была так зла его высказываниями, что прервала их, толкнув Каза в грудь и воззрившись на него столь грозным взором, коим она на него ещё не смотрела.        — Ты бы бросил меня в такой ситуации?! — парировала она, тем самым ставя точку на их распрях.        Но в том вопросе теснилась, будто выглядывая из прорех разорванного лживого гобелена, жестокая правда: кроме Каза у неё были любящие родители, всегда ждавшие её дома вместе со всем караваном. У неё были друзья, с которыми она проводила свой досуг, стараясь отгородиться от насущных проблем. У неё был экипаж, ставший ей второй семьёй.        У Каза кроме неё — никого.        Но он, тем не менее, мог отпустить её, пустился до такой наглости, что не то, что предложил вслух, а просто подумал об исходе, чтобы она полюбила кого-то другого и построила с этим другим быт, как будто его никогда в её жизни не было. Как будто не с ним она выстраивала их общий тесный мир, маленький и всё ещё нуждавшийся в том, чтобы его достроили. Как будто не с ним она избавлялась от своих кошмаров, не ему помогала зажить без отторжения тактильного контакта.        Это считалось чем-то само собой разумеющимся.        Со всеми пережитками и мало-мальским катарсисом Каз — висельник, из-под ног которого исчезла опора. Билось в предсмертных конвульсиях тело, но сам он не умирал. Слишком просто и легко для человека, над которым реяли аллегорические знамёна страдальца, а она…        …а на неё боль смотрела глазами Каза: волчьими и, в какой-то день, — Инеж уже не помнила, какой — человеческими.        Устроившись удобнее и улёгшись макушкой ему под подбородком, она посмотрела на шелестящий пух кустов так, как если бы алые ягоды на них являлись чьими-то глазами, кровожадно выслеживающими добычу. Когда-то в венах у неё вместо крови бурлило снотворное, усыпляющее тогда, когда она хотела быть как можно дольше с Казом.        Теперь — ничего.        Как у пустого сосуда.        И только она подумала про сон, как Каз нагнулся, чтобы коротко поцеловать её.        — Хочешь, направимся к лежанке? — полюбопытствовал он, проведя ладонью по её спине.        Инеж же протестующе замычала.        — Только если тебе неудобно сидеть на траве, — озвучила она вьющуюся слабым бризом мысль, и тогда же, когда слова все затерялись, утеряли смысл, приподнялась, чтобы продолжить прерванное.        И имя, вышитое на сердце, принялось кровоточить.