Глава 9. Во́роны и волки.

       Любовь к Казу зародилась давно, ещё когда он нарекал её своим пауком, а она отсчитывала дни до той поры, когда возместит долг перед Хаскелем. Тогда эти чувства виделись чем-то эфемерными, чем-то, от чего она примется избавляться сразу, как корабль, качнувшись на болкатых волнах, унесёт её прочь из Кеттердама, но они, напротив, въелись в неё клещом.        Годами позже, в ничего не предвещавшую летнюю мглу, это обратилось в идеологию, что она ринется за ним в любое пекло.        Оцепеневший на небе лунный овал заляпал перламутровыми масляными пятнами тёмно-синюю гладь воды, вяло раскачивающей снующего к песчаному берегу «Призрака». В эту ночь Инеж приплыла в Керчию без экипажа: у них с Казом было дело, в которое она не алкала впутывать свой маленький отряд, но этот нюанс не помешал ей по пути в Кеттердам вцепиться в схватку с работорговцем, который однажды уже умудрился сбежать от неё. Его шхуна пустовала, сколько Инеж ни оглядывалась в поисках посаженных на цепи невольников, но мысли, что негодяй мог переквалифицироваться и найти себе занятие менее грешное, чем поимка и продажа людьми, она не допустила, и связанный работорговец уплыл с ней к Кеттердаму.        Минуя полог густо охватившего мелководье тумана, Инеж смежила глаза, высматривая очертания пятой гавани. Она должна была встретиться с Казом в Клёпке на час раньше, но внезапно очутившийся неподалёку от неё противник вынудил её опоздать.        «Надеюсь, он не сильно беспокоится из-за моего опоздания» — понадеялась уже причаливающая к берегу Инеж, как вдруг сама же смущённо заулыбалась от своих раздумий: надо было очень постараться, чтобы заставить Каза Бреккера беспокоиться за что-то, что не похоже на деньги.        В шелесте волн и путах размышлений она не сразу услышала шарканье за собой.        Стоило звуку стать отчётливее и ближе, как Инеж, сделав кувырок, перекатилась в сторону как раз за секунду до того, как остриё холодного орудия впилось в удерживающий штурвал деревянный столп. Глаза её расширились, узрев искажённое в явственной кипучей ненависти лицо работорговца.        «Как он выбрался?!» — заголосил внутренний голос.        — От сука… — пробормотал тот, сжав эфес рапиры до белеющих костяшек.        Выпрямившись и вооружившись кинжалами, Инеж без слов приняла вызов, и палубу «Призрака» сотрясло беспрерывное лязганье соприкасающейся стали.        Жилистый и не особо молодой, работорговец насилу уступал ей в драке. Быть может, не напади она на него со спины на той шхуне, и их битва затянулась бы на дольше. Факт того, что ей удалось отбить из его хватки рапиру, пару раз крутанувшую в воздухе и исчезнувшую в водах с гулким всплеском, его нисколько не смутил, и противник не растерялся от идеи вступить в рукопашный бой против её ножей.        «Настолько не хочет угодить в Хеллгейт».        Инеж не знала, что хуже: подобная решимость отбить свободу кулаками или слезливо вымаливающий не трогать его работорговец, падающий перед ней на колени.        Действия разворачивались стремительно, и каждое движение походило на насыщенный опасностью танец.        У неё было твердокаменное преимущество, и даже мысль, что нападать с ножами на обезоруженного — величайшая низость, не останавливали Инеж. Её шаги по обычаю легки и бесшумны, как у дикой кошки, готовящейся к решающему прыжку, и этим она могла запросто сбить с толку судорожно следящего за её действиями соперника. Кинжалы вились в небольших круговых движениях, словно вот-вот нанесут последний сокрушительный удар.        Инеж устремилась к нему, целясь в солнечное сплетение, но работорговец, вовремя поняв её намерения, сноровисто отступил в сторону и уклонился, и её клинки безрезультатно рассекли воздух в том месте, где он только что стоял. Он сделал выпад, пытаясь схватить её за руку, но Инеж, полагаясь на скорость, увернулась и успела оставить глубокий порез на его боку. Используя выданный Гезеном момент, наглец ухватился за её запястье в попытке выбить Санкту Елизавету из её пальцев, но Инеж, резко дернув рукой, не только освободилась, а ещё и нанесла удар вторым кинжалом. Работорговец успел отклониться лишь для того, чтобы его не разорвало метким попаданием в печень, но незащищённое бедро всё равно ощутило, как разорвало кожу.        Дыхание — общее — сбивалось.        Инеж чувствовала, что была физически вымотана.        Будь с ней её экипаж, с которым она бы окружила негодяя, ситуация из напряжённой перетекла бы в весёлую, но сейчас, когда приходилось бороться в одиночку, эта дефиниция казалась самой неподходящей.        — Гляньте! У легендарного Призрака началась одышка!        На последнем его голос нисходил до шёпота. Он пытался спровоцировать её на продолжение баталии, даже не думая о побеге, словно перед этим хотел избавиться от потенциальной угрозы для его работы.        «Разумно» — невольно похвалила Инеж наглеца, но собственный внутренний голос это слово цедил, шипя от злости.        Работорговец понёсся на неё неотвратимо, едва ли не сбив ударом пронёсшегося в миллиметре от её лица кулака, но ей удалось не только вовремя отпрыгнуть, а ещё и отрезать палец завизжавшему от боли врагу. Она совершила перекат назад и за шумом крика и стука дощечек палубы Инеж не услышала свист ветра, а когда выпрямилась, ей в голову прилетело что-то твёрдое. Что именно — разобрать она не смогла, но оно сбило её с толку, из-за чего Инеж, пошатнувшись, рухнула в открытый люк, ведущий к трюму.        Падение выдалось более, чем болезненным.        Заполненные пылью лёгкие затряслись, и из уст сорвался надрывный кашель. Напряжённые мышцы ныли, а тело отказывалось подчиниться своему хозяину. Попытка встать так и не увенчалась успехом: только туловище слегка приподнялось над полом, как руки, на которые Инеж опиралась, не выдержали её веса и, скривившись, безвольно засучили под деревянной поверхности трюма.        Работорговец спустился по ступеням. Рука его держалась за кровоточившее запястье, но от этого едва ли легче. Он в полной мере осознавал её шаткое положение, сложенное из бессилия от перепалки и возможной перенесённой травмы. Её кинжалы, которыми она секла ему в самые уязвимые места, остались наверху: Инеж выронила их, потрясённая спонтанным ударом валявшимся на палубе предметом, а потянуться к лежавшим в кобуре ножам ей не хватило физических сил. Она привстала, стараясь отползти в сторону, скрыться в тени трюма, хоть в том и не было никакого смысла.        Возможно, этой ночью её убьют.        Её трепыхания и безнадёжные усилия незамеченными так и не остались, и противник, в осевшем тягучей завесой мраке выглядевший ещё более устрашающим, разразил помещение рокочущим смехом.        — Куда ты отползаешь, букашка? Я думал, мы не закончили ещё мериться силами.        Работорговец настиг её за пару шагов. Ручища его пала ей на висок, грубо придавив Инеж к полу и ограничив любые попытки сбежать.        — Вы, сулийки, так и не поняли или забыли, где ваше истинное место. Оно явно не за штурвалом корабля.        Вторая ладонь, залитая алыми разводами, улеглась ей на колено и приподнялась, пачкая кровью одежду, и мужские пальцы слегка оттянули край штанов, чтобы после издевательски-медленно нырнуть под ними и прикоснуться к ней чуть выше бедра.        У Инеж захватило дыхание от ощущений.        — П-прочь…        Но работорговец глумливо усмехнулся на её бессмысленный протест.        — Давай я немного освежу тебе память и, так уж и быть, выброшу твоё тело акулам, чтобы ты не жила с этим позором.        И его голос доносился до неё чётче, пусть громче говорить он не стал. Он лишь приблизился к ней, но Инеж, дрожа от ужаса, не смела смотреть на него.        Раздробленный в порох механизм потенциальной жертвы по мановению дьявольской руки обращал своевременную реакцию в ничто.        В одном он был прав: это не сведёт её к заново воскрешающим травмам, которые нанесли ей стены Зверинца.        Это станет её позором.        Девушку, годами боровшуюся против работорговли, изнасиловал работорговец на её же корабле.        Но не успели её лишить одежды и обнажить на слабый лунный свет то, что она так скрывала, как напряжённую тишину пронзил возмущённый вопль отшатнувшегося насильника, а когда Инеж более не чувствовала веса чужой руки на своей голове, раздались звуки побоища: взмахи кулаками, хруст костей, агонизирующий визг человека, едва не взявшего её на её же корабле, удар тяжёлой стали, превращающей чьё-то тело в кожаное тряпьё.        Сквозь какофонию звуков она различила сбитое и шумное дыхание третьего участника схватки, а рябь в глазах дала разглядеть лишь смутные очертания. Когда туман рассеялся, Инеж увидела, как Каз, покрытый липкой и неважно чьей кровью, избивал бездыханно лежавшего под ним работорговца.        В ту ночь тот негодяй так и не отправился в Хеллгейт: сначала Каз, ослеплённый яростью, размозжил набалдашником трости его причиндалы, после чего ту же операцию проделал с рёбрами, за считанные секунды превратившимися в белое крошево и впившимися острыми концами поверженному мужчине в разорванные лёгкие. Не выдержав и отбросив трость в тёмный угол трюма, он принялся остервенело наносить серию ударов кулаками по лицу уже почившего противника, троща череп и выбивая испещрённые сетками лопнувших сосудов глаза.        Когда он выпрямился, Инеж, дрожавшая от страха повторить ту же участь, что и в Зверинце, видела: Каза тоже колотила неистовая дрожь.        Но им, в отличие от неё, довлел чистейший гнев.        — Инеж, — осторожно позвал он, ступив к ней, протянув руку, от которой она инстинктивно отпрянула, будто и та могла причинить ей боль. — Инеж… всё хорошо. Он уже мёртв. Иди сюда.        Разрываемая охватившим тело скручивающим тремором, она так и не двинулась к нему, оставшись лежать на холодных деревяшках и поражённая осознанием, что могло произойти, не приди Каз к ней на помощь. Старые кошмары отыскали бы выход из западни, взяли бы контроль над разумом, изводя избитый рассудок. Может, при таком раскладе событий она бы и впрямь умоляла своего насильника из последних сил, которые и на слёзы не удавалось потратить, чтобы её как можно скорее выкинули за борт и скормили зубастым акулам, избавив от патетической участи лицезреть, как этот позор разносился по всему Кеттердаму.        Терпение Каза двигалось к исходу. Подойдя к ней самому, он сгрёб её в охапку и чересчур торопко для калеки метнулся в сторону Клёпки. Некоторые члены банды очнулись от гомона топота их предводителя, кто-то, увидев её на руках Каза, принялся активно расспрашивать, что произошло, но Казу достаточно было раздражённо рявкнуть и приказать не лезть не в своё дело, как вопросов более не последовало.        Они не проводили долгих разговоров ни о чём, чтобы попытаться извлечь из неё хоть что-то. Он не делал то, что сделал бы любой другой на его месте: не прижал к себе, не стремился растворить горечь пережитого ласковыми прикосновениями, не утешал высокопарными речами о том, что убьёт каждого, кто осмелится хотя бы подумать о том, чтобы совершить с ней что-то подобное.        Каз молчаливо уложил её в свою постель, на рассеченные складками-трещинами чистые белые простыни, а сам в качестве тахты воспользовался диваном. Он старался скрыть того, нацепить машкеру апатии и сделать вид, точно произошедшее нисколько не отразилось на нём, но она отчетливо видела, как дёргались его пальцы, что сам он — оголённый нерв.        Инеж была благодарна ему за это хладнокровие.        И, засыпая, пребывая в омуте всесильного чувства, что она под самой надёжной защитой, думала, что последует за Казом куда угодно.        Напоследок её поглотила диковинная мысль, что она сделает это, даже если пути назад уже не будет, а утром, под жалящими огненными кудрями восходящего солнца, надуманное почудилось едва отошедшей от оторопи Инеж сплошной гиперболизацией, взращенной на том, что она чувствовала к Казу.

* * *

       Разрисованный колоритным орнаментом деревянный гребешок, купленный в Малой Равке, проредил угольную волчью шерсть, выуживая клочки спутавшегося меха и кругляши лопухов. Витиеватые сплетения жёлтой сферы, поднятой незримыми руками святых над ватагой высоченных сосен, плясали на чёрных космах вальяжно лежавшего в зеленеющей чащобе волка. Он провёл по нахватавшимся дряни лохмам на шее языком, но мигом скорчил гримасу негодования и громко сплюнул на ближайший пенёк пару сосновых игл.        Зачарованно оглядывая блеск тёмного меха, Инеж убрала гребень и провела пятерней по его гладким ворсинкам.        В память неожиданно прокрались слова провидицы, с которой она встретилась незадолго до своего четырнадцатилетия. Прокралась строгость в старческом голосе, отторжение в затерявшихся в складках морщин глазах, и речи, навеки породившие в её сердце горько режущую безнадёжность:        «Санкт Пётр передаёт, что ты разделишь свою жизнь с человеком циничным и хладнокровным, погрязшим в своих страхах так, что он больше не может выплыть из них».        Инеж не осмелится то оспорить: с Казом было больше, чем не просто.        Но он выплыл. Сразился со своими страхами. Разорвал их стальные цепи голыми руками, чтобы быть с ней.        И сейчас, вспоминая, как лежавший перед ней хищный зверь послушно укладывал большую лохматую голову ей на колени, как человек, которым он становился по ночам, прижимал её к себе, обращая в пепел тревоги, ей чудились все предостерегающие речи Малайки чем-то далёким.        «Так вот ты какая… судьба».        Провидица, правда, не уточнила, что у этой судьбы когда-нибудь появится шерсть, которую придётся вычёсывать через день, и что та пару раз попытается её съесть, пока ей не удастся установить с ним связь.        Но тут Инеж омрачилась, и невесомая тень раздосадованности улеглась ей на лицо тысячной маской, которая всё равно погодя немного разобьётся так же, как и все предыдущие. Нарекания Малайки она помнила смутно, как в тумане, лишь обрывки разносило ураганом по черепной коробке, но суть их Инеж запомнила так же отчётливо, как и то, что из шатра той провидицы она вышла как никогда подавленной.        «Дитя моё, жизнь будет ставить тебя перед выбором, и если ты решишь выбрать его, то пожертвуешь почти всем, что у тебя только есть».        Она потеряла здоровый облик: от недосыпа под глазами пролегали кварцевые полумесяцы мешковатых пятен, а собственное тело ощущалось чем-то неимоверно тяжёлым. Она жертвовала возможностью дольше сидеть в кругу родни, потому что там, в Кеттердаме, её ждала банда, которой необходим лидер. Она отдавала свою мечту ловить работорговцев, потому что времени на то не оставалось и приходилось передавать полномочия капитана наиболее доверенному в экипаже лицу.        Инеж лишилась свободы, будучи там, где она не должна быть.        Ипостась генерала Отбросов принадлежала кому угодно, но только не ей, взявшей руководство на себя только по причине близости с Казом — это неоспоримый факт. Сколько ей исступлённо хотелось сойти с проторенной стези, а всё без толку.        Но пожертвовала ли она уже этим самым «всем», скрипевшим на истёртых зубах Малайки в день, когда ей захотелось узнать свою судьбу? Или ей все ещё было, что терять, что отдавать взамен на то, чтобы преград между ней и Казом становилось всё меньше? Инеж ведь и не предполагала, какая ещё страшная дилемма отгородит их друг от друга и в мочь ли ей будет отказаться от всего ради него.        — Посмотри, — пытаясь отвадить от себя дурные думы, заговорила она, нежно проведя ладонью от спины до хвоста волка, — какой ты стал красивый.        Хлеща хвостом по земле, Каз недовольно замычал.        — Я не сказала, что в другое время ты страшный, — насупилась Инеж, уже, кажется, принявшаяся понимать язык зверя как человеческий. — Святые, какая же ты в облике волка… принцесса.        Треугольное ушко Каза раздражённо дёрнулось, а воздух с гамом вынырнул из его расширившихся ноздрей.        — Ну всё, всё. Хватит дуться. Посмотри лучше, какая у тебя прекрасная аккуратная шерстка. Аж светится на солнце. Попытайся не нахвататься репейника так быстро, ладно? Ох, святые… — протянула Инеж, погрузив руку в чернильный мех. — Представь, какая элегантная шуба из тебя бы получилась и сколько крюге отдал бы за неё какой-то аристократ. Ай! — скорее от неожиданности вскрикнула она, когда Каз мстительно, но несильно цапнул её за ладонь. — Да шучу я, шучу. Что такому красивому волку делать на плечах какого-то самодовольного сноба? Пусть лучше твой мех на тебе красуется.        Отпустив Инеж, Каз, словно извиняясь за своё дикарство, лизнул тыльную сторону её руки.        Умиротворяющее безмолвие чащи потревожило низкое раскатистое «кар!», и они синхронно возвысили взгляды на источник шума. За долю секунды они уловили, что на согнувшемся игольчатом сучке за ними внимательно наблюдал одинокий ворон. Голова его качнулась сначала в один бок, а потом в другой, и, как будто не найдя в происходящем ничего примечательного, птица зарылась под своё приподнятое крыло и принялась чистить перья.        Всё ещё хромая после недавней стычки с охотником, Каз осторожно взметнулся и встал на лапы. Хвост его пару раз вильнул, а в недрах опаловых очей воспылал огонь задора при виде пернатого обитателя леса. Он напоминал ребёнка, увидевшего нечто удивительное, и лапы, косясь при ходьбе, неуклюже повели зверя к дереву, на котором невозмутимо отдыхала птица.        Инеж с украдкой вздохнула, с некоей доле разочарования отмечая, что в выдохе том крамольно проскальзывало разочарование.        «Даже сейчас в душе он ворон» — настигло её понимание.        Ей невдомёк, до чего Каз алкал сорвать засевшую в себе гниль, перевоплощающую его в зверя с каждым восходом солнца, как и не понять, сколь много в этом звере от человека. Он вёл себя по-волчьи от заката до рассвета, но с неустанной силой юлило в этом волке что-то, что подвластно одному только людскому разуму. В нём — в любой сущности — содрогались воспоминания о минувших порах, когда за спиной безрассудными глашатаями поспевала его банда, когда против воли давние враги склоняли перед ним головы, признавая в нём победителя, а Бочка, от одного края до другого, надлежала ему и могла превратиться в пыльную горсть, стоило ему того захотеть. Теперь всё, что он строил, что окроплял своим потом и кровью годами, кануло в громадное ничего, а ей было велено то вытащить и удержать на себе, пока кости не затрещат от тяжести.        Инеж тряхнула головой. Шероховатая змейка косы качнулась и шлёпнула по плечу.        Вполне вероятно, что она углубилась в бессмысленную философию и Каз, привставший на задних лапах, чтобы передними припасть к стволу дерева и ощутить рельеф прочной коры, просто хотел съесть ворона.        Ненадолго обратив взор на волка, пташка глупо заурчала и, взмахнув крыльями, устремилась прочь, скрываясь в ощерившемся грациозными соснами лесу. Не успела Инеж окликнуть Каза, как тот, кое-как передвигаясь на двух лапах, слишком уж быстро для покалеченного поплёлся за исчезнувшим вороном и скрылся в рваных кустах.        Нахмурив прочерки тонких бровей, она неспешно встала и всплеснула руками, стряхнув прилипшие к одежде мелкие травинки. Перспектива рыскать за волком по всей территории ей не особо прельщала, но Инеж, поборов в себе это нежелание и мысленно бросив сетующее «ей Богу, как с маленьким ребёнком!», прогулочным шагом ступила вслед за волчьими следами, надеясь, что Каз, всласть побегавший за птицей, либо сам отыщет её по запаху, либо даст знать о своём местонахождение поднятым шумом.        Минуту спустя природа, содействуя обожавшей жестокие шутки жизни, пустила с посеревших облачных нагромождений первую влагу. За ней вторую и третью, пока то не переросло в дождь, стрекочущий по влажным камням и в миг намокшим кронам.        «Этого мне только не хватало» — про себя пожаловалась Инеж, несясь в поисках чего-то, что будет мало-мальски напоминать укрытие.        Но вскоре дождь принялся набирать силу. Местность заполнило монотонным гомоном окропляющих её стылых капель, покрытая листвой и травами земля повлажнела, превращаясь в громко чавкающую слякоть, а промокшую кожу то и дело неприятно холодили порывы студёного ветра. Инеж даже поразмыслила над тем, что могла бы бросить всё и развернуться, чтобы умчаться в Клёпку, но к тому моменту, как она ступит за порог пристанища Отбросов, то подавно продрогнет и сляжет в постель с горячкой, и ни о каких встречах с Казом, ни ночных, ни дневных, и речи не пойдёт.        Сквозь дробь дождя пронёсся протяжный волчий вой, и Инеж, срывая хлеставшую по лицу зелень высокорослых кустов, устремилась на зов.        Прервала свой путь она в паре метров от небольшой пещеры, из которой выглядывала морда терпеливо выжидающего её Каза, и волк, только увидев её, юркнул поглубже, приникнув почти не намокшим телом к щербатым сводам грота и оставив ей больше свободного пространства. Не раздумывая, Инеж забежала внутрь и завалилась на бок, в полной мере ощущая, как она прозябла под дождём. Водянистые бисеринки стекали с волос и кончика носа, окропляя каменные бугры пещеры.        Каз над ней заскулил. В тот час звериные лапы неумело обняли её, а сам он наклонился, прижался к ней горлом, стараясь согреть, и Инеж прикрыла глаза, нежась дарованным им теплом. Она обняла волка за массивную шею, ероша мех на загривке, зарываясь лицом в шерсть под его подбородком и вдыхая запах влажных зарослей да хвойных игл.        Уже скоро Инеж лежала, уткнувшись щекой в гревший её поднимающийся бок Каза, укрывшего покрытые мурашками худые ноги хвостом. Зверь потянулся, дабы заботливо провести языком по её лбу и потереться косматой мордой об лицо, показать во всей красе, как выглядела истинная дикая любовь. Будь он человеком, это был бы долгий поцелуй, это были бы крепкие объятия, согревающие не хуже густой животной шерсти, и будораживший нутро шёпот о том, чего она уже не услышит.        Когда Каз отвернулся, следя за тем, как дождевое марево поглощало лес, Инеж гладила его бок. Разум поглотила пугающая чистота — ни единой лишней мысли, ни единой жалобы о том, как несправедливо обошлось с ними поросшее грязью мироздание. Ей впервые за долгое время не хотелось честить этот мир, впервые всё наоборот: ей хотелось полюбить его, как будто деспот в её глазах во мгновение ока деформировался в редкостного благодетеля, даровавшего ей то, о чём так отчаянно грезила истерзанная нескончаемым бременем душа.        Даровавшего ей Каза, такого родного и тёплого.        Зарывшись тонкими пальцами в щекочущие кожу смолистые лохмы, Инеж исторгла выдох, и уголок рта дрогнул в лёгкой улыбке.        — Я люблю тебя.        Вот так вот просто.        Слова, которые она так трепетно хранила годами, которые хотели обрести свободу всякий раз, как взгляд обращался к нему, прозвучали за секунду. Она не услышит ответ на них, лишь порадуется, что он, перевоплотившись в человека, не забудет, как сорвались последние цепи, удерживающие их друг от друга.        Уши Каза стремглав навострились от услышанного. С сомкнутой пасти прошелестело недоуменное вопрошающее скуление, а обсидиановые глаза, два глубоко посаженных в глазницу лунных затмения, покрывающих собой ивово-белую склеру, ошеломленно обернулись к ней, словно он не верил своему слуху. И тут, точно отбросив все дряхлые сомнения, разрывая их в клочья, Каз прильнул к ней мордой, принялся ластиться, да так, что нечаянно повалил её на спину, и Инеж, вцепившись пальцами в вороные космы на его загривке, хихикнула, когда волк любяще лизнул её шею.        — Ох, Каз, я не думала, что это сделает тебя таким сентиментальным, — игриво протянула она, поглаживая мех на его пушистых щеках, чувствуя, как проходила по телу вибрация от урчащих звуков, которые издавал волк.        Ей захотелось, до скрежета страшнейшего, чтобы дождь лил как можно дольше. За сводами грота мир другой — он неправильно трактовал её давние мечты и извращал, делал Инеж их узницей, топил в моросящих тисках и терпеливо выжидал, когда ей будет нечем дышать. А она выбиралась, вдыхала больше, чтобы этого хватило для нового удара, чтобы не утопиться и суметь выплыть в следующий раз.        А здесь, рядом с ней, в её руках, был Каз — единственный и самый любимый, такой, ради которого она умчится в знатно новые будоражившие естество дебри.        В глубинах нефритового леса, в блистающем рое брызг, наконец-то правильно прозвучавшее признание слышалось чем-то сокровенным, и даже если она не услышит тех же слов от Каза, когда очередная ночь дарует ему человечьи тело и речь — Инеж стало так всё равно.        Она потянулась, и холодные губы прижались к переносице зверя. В серпантинах кровеносных сосудов бойко заколыхал окситоцин. Инеж знала: с Казом-человеком всё было бы по-другому. Торопливо, будто наперегонки с истлевающим костром сумерек, он бы целовал её, прикасался, жаждая её резвых невесомых касаний, а она бы, растянувшись на лиановом ложе, в затравленном сумасбродном порыве дёрнулась к нему навстречу, познавая с Казом тот аспект волнительного и когда-то неизвестного для них, знаменующего снятие ассоциативных кандалов.        Но Каза-человека с ней сейчас не было.        С ней был чёрный волк, зарывающийся шероховатым влажный носом ей в нещадно взъерошенные волосы и согревающий своей близостью.        Своей истинной дикой любовью.

* * *

       Забрезживший колоритный рассвет напоминал завораживающий холст. Сумеречную мглу пленили отпечатки светлого терракота, граничившего с оттенком персиковой мякоти, и стелившиеся пустынными барханами мазки утреннего золота. Карминовое зарево на вышине всё темнело, раскрываясь бутоном маслянисто благоуханной розы, разводящей в стороны хрупкие бумажные лепестки и простирающейся к небесам, чтобы выпить воду солнца.        Улёгшись на бугры нагретых камней, Инеж вслушивалась в то, как сплетались преисполненные едва ли не детского задора голоса членов банды, решивших начать утро с тренировок. Роддер что-то изнурённо заворчал, чем вызвал синхронное закатывание глаз у своих сотоварищей, но по-братски боднувший его в плечо Пим бросил какую-то шутку, которая сразу отвлекла остальных от уныния, и по тренировочной площадке засеребрился звон счастливого смеха. Кажется, импровизированное состязание по метанию подошло к концу, так и не начавшись, и Отбросы нашли себе занятие поинтереснее.        — Выглядишь счастливой, — окликнул её радушный голос подошедшего сзади Джеспера. — Рад наконец-то видеть такой… настоящей.        Инеж враз стало совестно за то, что она не только заставляла его так переживать за её состояние, а ещё и всячески отталкивала, когда стрелок пытался выдавить из неё хоть слово. Джеспер в своё время стал ей за брата так же, как Нина стала за сестру, и благодаря ним чувства страха и одиночества, травившие ей душу первые недели в окружении Отбросов, исподволь принялись меркнуть.        — Я подумала, что должна дать себе шанс, — задумчиво ответила Инеж, воззрившись на ленивый ход снующих в никуда облаков. То, что она говорила, могла показаться ложью, но отчасти в прорехах её мелькала правда. — Зажить новой жизнью, попытаться быть счастливой. Не ходить же мне такой мрачной и нелюдимой до самой старости, верно?.        Смягчившись от облегчения, Джеспер довольно усмехнулся.        — Верно, — согласно выдал он. — Ты… сильный человек, Инеж. Все в банде говорят об этом. Может, тебе кажется, что они проклинают тебя за то, как ты иногда переходишь границы, но они уважают твоё умение держаться на ногах в особо тяжёлых ситуациях. Не все… — стрелок нахмурился, сорвавшись на шёпот лишь в конце своих замудренных речей, — не все бы выдержали, оказавшись на твоём месте.        — Жизнь учила меня быть сильной. И не только меня. Посмотри на них, — Инеж мотнула в сторону тренирующейся банды. — Почти все мы пришли в Бочку и стали зваться Отбросами, потому что пережили что-то страшное и хотели либо убежать от прошлого, либо найти того, кто поможет отомстить нашим врагам. Я не могу говорить за всех, наблюдая за происходящим издалека, видя лишь верхушку айсберга, но, думаю, мы все смогли выстоять и не упасть, просто обзавелись оружием и стали опаснее.        Джеспер молчаливо кивнул, оглянув площадку.        Слабо улыбнувшись, Инеж воззрилась на вовсю обмахивающего себя Красного Феликса.        — Фух, жарко, — выдал крепыш, проведя обветренной пятерней по копне вспотевших рыжих волос.        — Какой жарко? — фыркнул возмущённый Роддер. — Не красуйся, нет тут твоей тяпы, так что… эй!        Красный Феликс, не произнеся ни слова, снял с себя майку и швырнул в лицо Роддера.        Инеж от открывшейся картины замерла, и взгляд зацепило обнажённое жилистое тело юноши. Под гладью молочно-белой кожи, как будто вырезанной перочинным ножом, чётко высекалась витая мускулатура, обрисовывающая каждое движение, а на буграх мышц, венчавших широкие плечи и мощные руки, искрились и бликовали растягивающиеся полосой засахаренного крупитчатого мёда солнечные лучи.        Ох…        Реакция на увиденное у Инеж была, пожалуй, самой неправильной.        — Кхм, — прокашлялся всё ещё стоявший рядом Джеспер, норовя привлечь её внимание к себе. — Инеж, я очень рад, что ты решила жить иначе, но у Красного Феликса всё же есть девушка и Джейд вряд ли тебе простит, если ты будешь так пялиться на её полуголого парня.        Она мотнула головой, избавляясь от любой порочной мысли.        — А? — переспросила Инеж, изумлённо уставившись на стрелка, как будто и забыла о его присутствии. — Да я… всё… нормально. Не обращай внимания, просто задумалась. Давай пойдём, посидим где-то как два старых друга. Я жутко хочу есть.        — Сегодня плачу я, — с прежним весельем заключил Джеспер.        В последний раз бросив взгляд на Красного Феликса, Инеж, жмурясь и снова открывая глаза, поспешила пойти вслед за стрелком.        Но назойливый вопрос о том, какова на вкус человеческая плоть, так и продолжал её преследовать.