Ясухиро Мучо/fem!Нахоя Кавата

      Мучо решает, что цветы все-таки, наверное, нужно купить.       Они, правда, скорее всего окажутся либо в мусорке, либо у него на голове, либо сначала на его голове, а потом — в мусорке. С Нахои станет.       Нахоя вообще что угодно может выкинуть.       Прошло чуть меньше полугода с их последней встречи, с той самой битвы Поднебесья и Тосвы. Непосредственно Нахои там не было, но он с ней виделся буквально в тот же день, когда повязал Такемичи.       Вспоминать те сумбурные моменты не хотелось. Мучо сначала не понял, что за чувство. Потом осознал — стыд.       За глупые совершенные ошибки. Пусть и ради близкого друга, но совершенные через жепу. Видимо, мозгов у всех янки все-таки маловато.       Нахоя тогда словно чувствовала: стоило ему на пару минут поймать её около школы, окатила подозрительным взглядом и на его молчаливое «всё окей» лишь многозначительно хмыкнула. Мучо сказал ей, что хочет встретиться через час, назвал адрес, отличающийся от того, где должны были напасть на четвертый отряд.       Мысль о том, что Нахое может прилететь по голове, внезапно испугала.       У него было практически шесть месяцев, чтобы понять. У всех них, на самом деле.       Со старшей Каватой его связывало, на первый взгляд, лишь общение на посту командиров Тосвы: ей, в целом, хватало компании брата, а Мучо себя супер разговорчивым никогда назвать не мог. Но это в теории. На практике же он обнаружил себя с номером Нахои в первых строчках сообщений, а при встречах — что-то непонятное внутри.       Это неопределенное и неосязаемое, повисшее между ними, сбивало с толку. Нахоя ничего такого в его сторону не высказывала: всегда держалась, как своя, всегда угрожала разбить кому-нибудь морду, посмотри не так.       Как теперь он будет смотреть ей в глаза, Мучо не представляет.       У него за плечами вторая отсидка и потеря ориентиров: в этот раз колония переломала мировоззрение каждому. Особенно, когда еле откачали от ранений Изану и Какучо. Мучо долго смотрел на потрескавшийся потолок в камере, решаясь. Выйдет — увидится. Пускай получит пару ласковых в уши и кулак в лицо — все равно придет.       Полгода в колонии его не покидают мысли о рыжих волосах и задорной улыбке.       В одну из ночей он просыпается, чувствуя, как липкий пот течет по телу. Кошмары — их главные сокамерники. Потом, отдышавшись, засыпает и просыпается вновь, только теперь уже с тяжестью в паху и спутанными мыслями.       В голове крутится ласковый образ из сна, шепчущий его имя.       Нахоя написала ему письмо лишь в самом начале. Передала через Майки — тот пришел, чтобы посмотреть ему в глаза, и у Мучо впервые за долгое время не хватило сил, чтобы выдержать взгляд.       Хвала всем, что Эмма выжила.       Что там Майки с Изаной решают, впрочем, не совсем его дело.       В письме Нахоя чиркнула пару строк о том, что он полнейшая мразь и идиот. И что она его прощает, выводя на последней строчке, что переезжать из своего дома они с братом не планируют.       Мучо хранит это письмо под подушкой все чертовы полгода.       И как дурак мнется перед калиткой небольшого домика, не решаясь зайти. Там внутри — тишина, и непонятно, есть ли вообще кто дома. Наверное, стоило Нахою хотя бы предупредить, но он зассал, боясь, что его просто пошлют.       Нахоя выходит на крыльцо с каким-то тазом. Мучо видит через низкую решетчатую дверцу: выливает воду в какой-то бак, стряхивает пластик и собирается вернуться внутрь.       Замечает его. Чуть не роняет таз, глядя прямо в глаза.       Мучо нервно сглатывает. Выражение лица у Нахои — не понять. Либо прямо в него сейчас этим тазом зашвырнет, и плевать, что тот о калитку ударится, либо же сама в морду пропишет с правой, либо что.       Кавата чуть отворачивается, прикрывая глаза. Мучо забывает, что, вообще-то, нужно дышать.       Идиот. Искал себе что-то, прикрываясь бандами, а оно-то вон где ходило.       Нахоя лишь говорит:       — Калитку закрой за собой. И обувь сними, я только пол помыла.       В доме у них так же тихо: ни Сои, ни родителей, лишь Нахоя.       Шлепающая босыми пятками вперед. Куда-то на кухню. Мучо был у нее дома один раз и все ещё помнит. Нахоя, не разворачиваясь, кивает ему на стул, мол, садись. Включает электрический чайник, гремит кружками. Мучо кажется, что у неё дрожат руки. Мучо сам, кажется, дрожит.       С Нахои бы сталось врезать ему хорошенько и вышвырнуть прочь из дома. Мало того, что предатель, так его глава еще чуть не убил девушку, а такое она не прощает. Пусть Мучо об этом не знал, пусть Эмма жива — не прощает.       Он, кажется, готов впервые в жизни признать поражение и встать на колени, пока наблюдает на маленькой фигуркой. В растянутой футболке и коротких шортах — Мучо не смотрит ниже положенной линии на тонкие стройные ноги и проглядывающие очертания фигуры.       С Нахои сталось бы убить его, но она почему-то молчит. Выключает чайник, разливает кипяток и разворачивается к нему, упираясь бедрами в столешницу гарнитура.       — Это мне? — кидает скомкано на цветы, которые он все еще сжимает в руке. Мучо заторможено кивает.       Нахоя ведет плечами. Ежится. Обнимает себя руками, а Мучо давит порыв встать и оказаться рядом.       Какой же он был идиот.       Нахоя имеет полное право его прогнать — Мучо пытается подготовить себя к едким словам и вновь проигрывает. Получить от Майки по-свойски — в норме, услышать, как она скажет, что он ей противен — слишком больно.       У них ведь было что-то неосязаемое, что позволялось только между ними — и он все похерил.       Нахоя отлипает от столешницы, оставляет чай позади. Вновь шлепает босыми пятками, — господи, какая же она крохотная по сравнению с ним, — к нему. Ближе и ближе, пока не встает между разведенных ног. Лицом к лицу: Мучо даже сидя едва ли ниже её.       — Мне Майки все рассказал, — шепчет глухо куда-то, — он вас всех простил. И Эмма. И Дракен.       Мучо думает, что похер ему на всех — лишь бы простила она. Не в письме с её едким «извинений не нужно, прощаю», а чтобы как сейчас, глаза в глаза.       Если не увидит — будет преданным псом волочиться за ней по улицам.       Нахоя, — такая своя, такая пацанка, такая влетающая во все битвы и прикрывающая брата, — сейчас поджимает губы и сжимает ладони в кулачки.       Мучо не выдерживает. Нагибается вперед, обвивает руками тонкую фигурку, — под широкими ладонями напрягается тело, — и утыкается головой ей в живот. Прижимает к себе ближе, касается невесомым поцелуем через футболку, чувствуя, как начинает непривычно дрожать. Ощущая чужую дрожь в ответ.       Нахоя лишь прерывисто вдыхает. Медлит пару мгновений, будто не решаясь, а потом опускает свои ладошки ему на голову. Гладит едва-едва, скользит пальцами на затылок и ниже, прижимает к себе тоже. Мучо кажется, что он прямо здесь сейчас умрет. Вскроется и воскреснет.       — Только тебя, — шепчет неразборчиво, задевая губами тонкую ткань футболки, — только о тебе все это время…       Нахоя оттаскивает его голову от себя. Мучо думает — вот оно. Сейчас оттолкнет, осознавая.       Нахоя забирается к нему на колени одним рывком. Усаживается, упираясь ногами в обивку маленького диванчика. Поднимает его голову, заставляя смотреть только на себя. Руки у Мучо действуют как-то сами по себе: он обнимает её за талию, прижимая к себе, другой скользит где-то по бедру, чувствуя бегущие мурашки. Вжимает ещё сильнее, — ни в коем случае не до боли, но чтобы поняла, что он, дурак, сказать не может, и вновь бормочет:       — Нахоя, я…       Она целует его. Легко и неумело — вжимаясь губами в его собственные, прикрывая глаза и впечатывая ладошки в кожу головы.       Мучо теряет связь с миром.       Стонет болезненно, словно от поцелуев должно быть так тоскливо — скользит рукой выше, касается хрупкой шеи, зарывается в короткие волосы. Отвечает, сминая её губы своими — и одновременно с этим не сдерживает поток слов. Нахоя сквозь шум в ушах и грохот сердца разбирает лишь «идиот», «прости», «родная» и что-то про любовь.       Отрываясь, грозится вмазать ему по кое-чему, если ещё раз вздумает такое учудить.       Мучо согласно кивает.       Нахою он теперь не отпустит.