Кейске Баджи/fem!Чифую Мацуно

      Баджи ломает карандаш, видя, как с Чифую, кажется, флиртует какой-то пацан из параллели.       Бессмертный, ептить.       Древо трещит, грифель торчит, а Кейске раздраженно сопит, едва ли не высовываясь в проход: вид с его парты как раз открывается самый удачный. Ну или неудачный, черт его знает. Наблюдать, как к подруге — подруге ли, — клеится какой-то расфуфыренный чел, оказывается не слишком приятно.       Кейске готов вот прям здесь встать на колени перед Мацуно и признать: да, дурак, да, надо было быстрее лапой чесать свои патлы и звать на свидание. Не то чтобы девушка от него подобного ожидала: к такому готовился морально сам Баджи, репетируя речь уже которую неделю и все никак не собираясь с мыслями.       Потому что: «ты такая, ну, ну короче, ну ты поняла».       Потому что то маленькое нечто в голове, что оставило Кейске на второй год, при виде Чифую делает сальто, надевает лучший наряд и улетает на Мальдивы, а он не может и двух слов связать о том, что хочет позвать её в кино. Или в кафе. Или покататься на великах.       Что он влюблен в неё, кажется, давно и надолго.       От приторности на зубах самому противно.       Чифую же такая волшебная, проносится в голове.       Маленькая, крохотная, — обними и исчезнет в недрах толстовки или чужих рук, — и готовая вмазать ему по заднице собственным ботинком, если не перестанет пялится.       — Ты чего? — спрашивает, нависая над партой. В руках — баночка с молочным коктейлем, во рту — трубочка. Перекатывается на носках, — Кейске отсюда видит, — вскидывает брови, мол, чего завис.       Он мотает головой. Молчит. Мацуно молчит тоже.       — На свиданку позвал? — спрашивает уже тогда, когда раздается звонок на урок, шепотом, наклоняясь к садящейся за соседнюю парту Чифую.       Та косится на него, закатывает глаза и раздраженно отворачивается, укладываясь на локоть.       — Я только с тобой на свиданку пойду, идиотина тупая, — бросает, когда урок заканчивается. Рывком кидает вещи в рюкзак, — больше занятий нет, можно идти домой, — набрасывает на спину и срывается с места, скрывая алеющие щеки.       Баджи самолично и буквально прописывает себе оплеуху. Хватает собственные вещи, срывается с места следом.       На улице — весна, теплое солнце и цветущие деревья сакуры. Чифую несется впереди, — он выхватывает взглядом качающуюся при беге юбку и тонкие щиколотки в гольфах, — несется, бежит и убегает от него, а он позволяет.       Пока не скроются от любопытных глаз школьников и учителей. Он знает, куда она направится; как ему не знать. На полной скорости сворачивает на углу улицы следом, видит, как Чифую чуть замедляется, — устала, — и все ещё позволяет обогнать себя.       До того момента, пока не окажутся в маленьком парке.       В нем — тишина, журчание небольших фонтанчиков и шелест розовых лепестков.       Чифую оборачивается лишь на секунду, хочет проверить, оторвалась ли.       Баджи прижимает её к одному из деревьев следующим мгновением, скользит руками по шее, обнимает ладонями лицо. Тыкается носом куда-то в щеку, — неловко и так искреннее, — ведет кончиком по нежной персиковой коже, собирает ответную дрожь.       Целует, едва касаясь, смелея с каждой секундой.       Чифую — весна, оттепель и лучи ярких рассветов, и он пьет её, не останавливаясь, пьет, пока она отвечает ему так же пылко, привстав на носочки и сжимая тонкими пальцами смоляные волосы.