Сколы и преодоление

      Нёвилетт сидел-полулежал на стуле в своём кабинете, откинув голову назад и вперившись глазами в потолок. Он старался не моргать, но когда жжение на глазных яблоках давало о себе знать, ему приходилось смыкать веки. В этот момент он жалел, что он не рыба, которая и так всю жизнь находится в воде, поэтому моргать ей необязательно, ну или почему он не змея?       Обеденный перерыв скоро подойдёт к концу. Нёвилетт даже аппетита не чувствует, голода тем более. Так он и просидел все полтора часа в не самой удобной позе, сверля взглядом потолок. Шея уже начинала болеть.       Стоило ему закрыть ненадолго глаза, как в сознании одна за другой вспыхивали картинки недельной давности, когда он обнаружил Фурину в собственной разгромленной комнате. А два дня назад у них состоялся не очень удачный разговор.       — Почему Фокалорс оставила меня в живых?        — Потому что она считала, что ты достойна прожить счастливую жизнь. И при этом долгую.        — Да она надо мной просто издевается! Я столько лет… — На этом моменте Фурина замолчала. Она никогда никому не говорила, как тяжело ей приходилось все эти пятьсот лет, пока однажды не начала думать, будто её так называемый дискомфорт (надо же, какое безобидное слово для того отчаяния, которое заставляло девушку задыхаться и давиться беззвучными рыданиями каждый раз, когда она оставалась наедине с собой) — это сущий пустяк. Ничто по сравнению с пророчеством. Поэтому она недостойна того, чтобы её выслушали, ведь это полная ерунда!        — Она сказала, что и ты, и я бы жалели, если бы ты… — Нёвилетт не договорил, так как его резко перебили:       — Какое ей вообще дело до нас?! Если, по твоим словам, она любит меня чуть ли не как родную дочь, то почему она просто не убила меня вместе с ней, как и положено?! Думаю, Фонтейну было бы лучше без такого отвратительного Архонта, как я. Мало того, что я никогда им не являлась, теперь я ещё должна полноправно вступить на этот пост?!       — Фокалорс попросила меня взять на себя основную часть обязанностей. По идее, тебе не должно быть так тяжело. Тем более Фокалорс хотела…       — ДА МНЕ ПЛЕВАТЬ, ЧЕГО ОНА ХОТЕЛА!! — Голос Фурины пропитан холодной, но при этом жгучей яростью. — Почему никто никогда не спрашивал, чего хочу я?!        — Фурина…        — А сейчас я хочу просто умереть.        И она расплакалась. Она плакала так горько, что отказывалась принимать руки Нёвилетта и абсолютно не воспринимала его слова. Она кричала, просила оставить её одну. Он и послушался. Но остался просто за дверью, чтобы в случае чего вовремя помочь. Фурина плакала так долго, что под конец у неё разболелась голова, и она начала царапать свои узкие плечи, просунув руки под ночную рубашку. Когда она заснула от переизбытка эмоций, Нёвилетт устало принялся обрабатывать её раны, благо Фурина спала достаточно крепко, чтобы ему не мешать.        Сейчас же, вспоминая её последнюю фразу, Нёвилетт до боли сжимал зубы, чувствуя каждый раз неприятный укол в области сердца.        Фурина его больше не любит. Она слишком устала чувствовать, поэтому всё, чего она сейчас хочет — так это умереть. Это будет единственным верным решением.        Нет.        Нёвилетт понимал, что ей очень тяжело и больно сейчас, поэтому вполне справедливо, что она думала вовсе не о любви. Её можно понять. Хоть и не совсем понятно, как ей помочь. Оставлять её наедине со своими проблемами и мыслями было слишком опасно, несмотря на то, что Фурина не покидает своих покоев, и Нёвилетт собственноручно вынес оттуда абсолютно всё, чем можно причинить себе вред. Даже сам подстриг ей ногти. Надел на зубы специально капы, дабы не прокусила себе ничего, и заколдовал их, чтобы так легко не снимались. Со стеклом на окнах балкона поступил так же, чтобы не разбивалось. Вообще, он проделал это со всеми теми немногочисленными предметами в её комнате. При иных условиях Фурина бы уже давно сделала петлю из ночной сорочки и удавилась бы ей.       Возможно, теперь комната Фурины мало чем отличается от бараков в крепости Меропид, а она сама похожа на заключённую. Но ведь заниматься делами государственными кто-то должен. Поэтому как бы Нёвилетту ни хотелось, он не мог проводить с Фуриной всё время. Тем более она сама по большей части лишь спит, поэтому она вряд ли могла подумать о своём сходстве с обывателями Меропид.        По крайней мере, так Нёвилетт уворачивался от угрызений совести.        Хотя он иногда тоже мысленно обращался к Фокалорс. Хотел спросить, правильно ли она поступила и правда ли не было иного решения, но каждый раз просто стоял как мек на подзарядке и смотрел, как Фокалорс легко и беззаботно танцует, прежде чем над ней свершится казнь. Эта картина уже успела стать частью ночных кошмаров Нёвилетта, а потому он иногда просыпался среди ночи в холодном поту и с трудом потом засыпал обратно.       Вдруг в дверь постучали. Три негромких удара как гром среди ясного неба вырвали Нёвилетта из его тяжких раздумий.        — Войдите, — в своём обыкновенном спокойствии сказал он, принимая подобающую позу за столом.        Дверь открылась, и на пороге появился парнишка из Дома Очага, один из любимых тройняшек Арлекино. Фремине. В руках он нёс прямоугольную коробку и делал это предельно аккуратно.        — Здравствуйте, месье Нёвилетт, — поздоровался он. Пытался казаться невозмутимым, но было слышно, как он волнуется.        Сам же Нёвилетт чуть было не вскинул удивлённо брови. Не потому, что поразился дерзости этого юнца так бесцеремонно вторгаться в его кабинет без заранее запрошенной аудиенции, а потому что в принципе не ожидал увидеть воспитанника Дома Очага во Дворце Мермония. Вдруг Арлекино запретила им приближаться к обиталищу их безответственного Архонта, кто знает…       — Здравствуйте, мистер Фремине, — отозвался Верховный судья. — Чем могу быть полезен?        Фремине подошёл к столу того, поставил на него коробку и осторожно снял крышку. Все четыре боковые стенки упали каждая в свою сторону, и Нёвилетт увидел, что же так бережно нёс парниша. Музыкальная заводная фигурка Фурины. Которую он, вообще-то, отдавал на ремонт в Мастерскую заводных механизмов Лешо…       — Вот.        — А, так Вы по этому поводу… Но я ведь поручал её мистеру Ливру, как так получилось, что принесли её мне Вы?       — Понимаете, там такая история произошла… — Фремине неловко почесал затылок, слегка опустив голову.        — Не поведаете мне её? — поинтересовался Нёвилетт.        — Вряд ли Вам будет интересно… Но ладно. Недавно я с Лини и Линетт просто прогуливался во городу. Мы проходили мимо Мастерской заводных механизмов, и вдруг меня подозвал к себе мистер Ливр. Он сказал, что у них не получается починить Вашу фигурку, поэтому… поэтому я согласился этим заняться. Ну вот эта работа и перепала мне. Кстати, там на затылке у куклы оставался скол… Я так понимаю, там раньше располагались длинные волосы леди Фурины. Но мне не выдали этот кусочек, поэтому теперь она… выглядит так. Я сточил острые углы, как смог, и закрасил пробел. Было сложно, потому что я никогда не работал с фарфором.        — Ничего, всё получилось очень хорошо. Вы проделали большую работу, мистер Фремине, — проговорил Нёвилетт и пару раз повернул заводной ключик. Из шкатулки с главным механизмом полилась прелестная мелодия, подобная весенней капели. Остальные бы подумали, что механизм никогда и не ломался, но чуткий слух Нёвилетта уловил, пусть и ничтожные, но всё же присутствующие изменения в мелодии. — Как Вам удалось её починить?        Фремине, перед тем, как снова заговорить, прочистил горло.        — Сначала я пытался найти чертёж Вашей фигурки в Мастерской, но там его не оказалось. Поспрашивал у знакомых мастеров, но они тоже ничего не знали. Тогда я подумал, что музыкальные механизмы по сути своей имеют схожее строение, поэтому искать чертёж необязательно. Когда в первый раз осмотрел механизм… то немного поломал над ним голову. Вставить выпавшие детали просто так оказалось не так просто, поэтому пришлось большую их часть достать и собирать заново по фотографии.        — Благодарю Вас за то, что потратили своё время на починку этой фигурки, мистер Фремине. А с мистером Ливром я поговорю при встрече. — На этих словах Нёвилетт достал из выдвижного ящика стола небольшой, но при этом довольно увесистый и плотно набитый мешочек моры. Поставил его на стол перед Фремине.        — Месье Нёвилетт, я не могу взять эти деньги… — Фремине слегка вскинул брови.        — Это справедливая плата за Вашу работу. Берите же. Вы её заслужили.       — Но ведь этот заказ был оформлен на Мастерскую Лешо, и я…        — Мистер Фремине, я настаиваю.        Мальчик ещё чуть-чуть помешкался, но потом всё же взял мешочек с деньгами. Похоже, он был слишком плотно набит, раз даже не было слышно звона монет.        — А можно… можно я отдам этим деньги мистеру Ливру? — вдруг спросил он.        — Теперь это Ваши деньги, — спокойно отозвался Нёвилетт. — Можете делать с ними, что хотите.       — Ладно, тогда я пойду… До свидания, месье Нёвилетт.        Не дожидаясь, когда с ним попрощаются в ответ, Фремине ровным, но с плохо скрываемым рвением, шагом направился к выходу из кабинете, а после вышмыгнул за дверь.        — До свидания… — устало и запоздало ответил сам Нёвилетт. Пока они спорили насчёт платы, завод у фигурки кончился. Он снова её завёл и стал прислушиваться к прелестной мелодии и всматриваться в фарфоровую куколку. Место, где голова отделилась тела, теперь было незаметно. Фремине всё склеил и закрасил. Постарался сделать всё идеально.        Очень может быть, что Фурина бы не заметила совсем уж мизерных изменений в мелодии, но если она расстроится из-за внешнего вида? Этого Нёвилетту не хотелось. Поэтому он почти сразу придумал просто отдать Фурине свою такую же фигурку. У которой он регулярно смазывал механизм. Протирал от пыли. Словом, заботился так, будто это была настоящая Фурина.        Да, так и он поступит.

***

      Помогать Фурине преодолевать её внутренний кризис было трудно. Беседы, лекарства, кажется, они не такие всемогущие, какими их описывают. Прежде чем спросить у девушки что-либо, Нёвилетт ждал, пока она наплачется, чтобы потом вдруг не сорваться.       Если честно, Нёвилетт в душе не представлял, как ей помочь.       С чего вообще следует начинать?       Наверное с того, чтобы отучить Фурину калечить саму себя. Это тоже было сложно. По классике жанра Фурина причиняла себе физический вред, чтобы забыть о моральной боли. Но этот способ не самый действенный.       Затем стоило приучить Фурину снова появляться на людях. Она категорически отказывалась это делать поначалу. Постоянно упиралась, истерила и заявляла, что боится людей. Она была готова сорваться с места и бежать от них куда подальше или забиться в самый тёмный угол. Поэтому когда она спустя время сама(!) вышла в столовую на завтрак, Нёвилетт едва смог скрыть свои радость и ликование. А ещё он попросил служанок и жандармов не спрашивать у леди Фурины, почему она ходит по Дворцу в одной сорочке. Они его покорно послушались.       Но прежде чем появиться перед большим количеством подданных, девушке нужно было снова выглядеть подобающе. Без противоречий и тут не обошлось. Тот костюм, что Фурина постоянно носила, хоть и считала красивым и удобным, в нём ей было некомфортно.       — Мне постоянно кажется, что все пялятся на мои ноги, — призналась она тогда.       Но всё же с одеждой было немного проще, наверное, в виду того, что у Фурины в сознании не было альтернативы касаемо любимого стиля, цвета и прочего. Сложно противиться чему-то, если ты даже не знаешь, что сам любишь.       Однажды Нёвилетт принёс ей один из последних каталогов из Дома Тиори. Фурина выбрала несколько красивых платьев (которые обязательно доставали хотя бы до колен). Когда она листала журнал, он не мог не отметить, как блестят её глаза. Конечно, не так ярко, как раньше, но всё же это не могло не радовать. Потом Фурина разрешила добавить на свои новые наряды немного драгоценных камней. И попросила Нёвилетта заказать ей её прошлый костюм (с пристальным разглядыванием её ног они тоже разберутся). Всё же Фурине очень нравится её шикарный фрак и этот большой красивый кристалл на банте.       Также она попросила Нёвилетта не делать из её появления среди людей громкое событие, поэтому на первый раз они просто вместе пошли на представление Лини и Линетт. Сидели в ложе для почётных гостей, как и полагается, плюс подальше от чужих глаз.       На следующее утро на первой полосе «Паровой птицы» красовалась их фотография. Фурина в нежном белом платье с блестящими голубыми узорами и с улыбкой на лице выглядела вновь ожившей.       Трудно было помогать Фурине преодолевать её внутренний кризис, это даже не половина того, с чем они столкнулись. Но Нёвилетт знал, что это того стоит.       Построить новую личность?       Нет, это звучит не совсем корректно.       Помочь Фурине понять, какая она на самом деле.       Хотя от прошлого никуда не убежишь, остаётся только принять его, ведь оно часть тебя, нравится тебе это или нет.

***

      Когда уже сложилось впечатление, что никто не придёт даже убрать эти скисшие опилки и проржавевшие проволоки (хотя кому может прийти в голову убираться там, где не горит свет и никто не ходит?) вдруг зажглась лампочка. Она горела не так ярко, как прошлые прожекторы, но этого было более, чем достаточно, чтобы оценить ситуацию.       И тогда он приступил к работе. Чертежа некогда прекрасной арфы нигде не было, поэтому пришлось изготавливать новую интуитивно. Но главным было воссоздать прежнюю форму и нежное звучание.       Методом проб и ошибок, спустя много времени непрерывной работы на свет наконец-то появился новый инструмент. Нет… Это была душа. Да, кое-где краска неровно легла, где-то были царапинки, неровности. Но оттого душа не была менее прекрасной, чем до этого. Новые струны были не такими сильными, чтобы выдержать неустанную на них игру, но этого и не надо было. Даже самым выносливым людям нужно отдыхать. И за любым инструментом нужно ухаживать подобающим образом.       В конце концов в него было вложены все силы, время, терпение.       И любовь.