Бонус: Осознание

День тянулся медленно. Свинцовые тучи сковали небо, колючей крошкой оседал на молодую землю весенний дождь. Царя нет вот уже третий месяц. Три месяца скорби и тоске по великому Государю — тому, что планировал так много… и так много не успел. В тот страшный январский день погибли все — но лишь один перестал дышать. Саше казалось, он сможет… принять. Убеждал себя, что отец на самом деле жив, просто ныне перестал быть рядом в этом мире. Но где-то там, наряду с блуждающими звездами, смотрят на него с небес родные глаза, в коих не видно ничего, кроме безграничной гордости и до абсолютной нелепости трогательной отцовской любви. — Папа… Тихий шепот разносится по темным покоям, отзываясь глухим эхом в стуке собственного сердца. Это был первый день, когда он позволил себе переступить порог этого места. Покои отца стали для него символом смерти — безжалостной, жестокой, для которой не существует виноватых и безвинных, ибо является она лишь чтобы… забрать. Забрать навсегда. Без шанса на ещё один день. Саша был бы благодарен, если бы она даровала ему такой день. Ничего бы в жизни более не попросил, кроме того мгновения, когда ещё раз сказал бы папе, что любит его. Попросил бы вновь взять его на руки, заключив в объятиях, и смеялся бы вместе с ним от забавы — ведь сам ещё пару дней назад обиженно дулся и хмурил бровки, говоря, что слишком для подобного взрослый. Взял бы за руку и долго держал, стоя вместе у самого берега, пока Нева тихо плещется у ног, отражая коралловую россыпь заката в своих водах. Но ему не было дано такого дня.

Он уверен — не заслужил.

— Зачем ты оставил меня? В глазах защипало. По щекам предательски бегут горькие дорожки слёзок, хотя он обещал не плакать. Столица ведь никогда не плачет — держит державу великую в уздах, точно скакуна ретивого, да взглядом окидывает просторы необъятные, следя, чтобы ни единая пушка вражеская не смела в сторону Империи без ведома на то выстрелить. Столица никогда не плачет. Но он…

А кто он? Столица разве?

Он — мальчишка, который видел слишком много для своих десяти годков. Ребенок, который обожал резвиться с друзьями сутки напролёт и кривил носик от надобности ходить на скучные уроки, где бородатые вельможи из раза в раз талдычат одно и то же, восхваляя набожность и силу науки; любил теплые нежные объятия и радовался каждому новому дню, в котором рядом была мама. Обычный мальчик.

Но… такой ли обычный?

Разве обычные мальчики наделены невиданной силой, о которой некоторые даже мыслить не смеют? Имеют ли незыблемое могущество — такое, что от единого взгляда может решиться чужая судьба?

Разве обычные мальчики умеют жить вечно?

Саша останавливается у небольшого зеркала, укрытого темной тканью, точно вуалью. Воспоминания больно кольнули в груди. Когда-то перед этим зеркалом он, примеряя новый камзольчик, привезённый Государем из далекой Голландии, представлял себя великим Императором и заливисто смеялся, когда тут же запутался в ногах и шлёпнулся на пол со всей кошачьей грацией. Сейчас камзол ему мал, а рана в сердце — слишком велика для маленького тела. Тянется маленькой ручкой к краю полотна. Легкое движение — взмах! — и ткань оседает на пол, поднимая облако пыли. Мальчик жмурится — отгоняя ли наваждение, прячась от пыли? — моргает чаще, чем хочется, заставляя себя открыть глаза. Смотрит с иного края на него собственное отражение. Растрепанные кудряшки смешно опадают на лоб, скрывая собою устало сведенные бровки. Длинные реснички отбрасывают тени под серебристый взгляд, пряча синеву под глазами. Дрожащие губки, сложенные в тонкую ниточку — он держится из последних сил, чтобы не заплакать вновь, и кажется ему, будто этим он расстроит папу и маму. Папа увидит, что обещания не исполняются, а мама… мама подумает, что все её старания хоть как-то вернуть радость в его жизнь, напрасны, и тоже станет горевать. А ежели она заплачет? Ну уж нет, он будет держаться. Сделает что угодно, лишь бы не видеть её слёз. Она ведь этого совсем не заслужила… Но что-то заставляет его вглядеться внимательнее. Что-то внутри щёлкнуло. Словно невидимый ключик повернулся в замке, открывая дверь, которая должна была оставаться запертой на долгие века. Сегодня его лицо показалось ему… знакомым. Не просто своим — тем, которое он видел каждый день. А тем, которое принадлежало… кому-то другому. И этот кто-то был совсем рядом. Был в его крови. Был его началом. Наклоняется ближе к зеркалу, вглядываясь в отражение. Высокий лоб, чуть припухшие губы, слегка курносый носик, изящный разрез глаз… даже эта забавная крошечная родинка в уголке над самой бровью — всё это казалось таким знакомым и вместе с тем подозрительно… чужим. Он вдруг с ужасающей ясностью понял, что всё это он уже видел. Не в зеркале. На портретах. На гравюрах. На монетах. — Нет, — выдохнул он одними губами. — Нет. Нет-нет-нет…

Этого не может быть. Этого не должно быть. Это… это не то, о чём он думает! Только не это…

Но правда уже пускала свои ядовитые корни в израненном детском сердце. Обвивалась вокруг шеи, точно ядовитая змея, шепча на ухо самые страшные слова: «Это правда», холодные и неумолимые. Наполняла каждую клеточку, каждую частицу его существа. Перед глазами разрывается яркая вспышка — белая, ослепительная, невыносимая. Образы хлынули в сознание — не просто образы, а чужая жизнь, его собственная… но не эта. Та, первая. Теплые мамины руки, что держат его, точно крошечного птенца. Собственные маленькие пальчики, блуждающие в россыпи её волос. Исполинская фигура папы — он стоит совсем рядом, поглаживая крошечную ладошку. В комнатушке пахнет свежим хлебом, соленым ветром и порохом — кажется, папа снова вернулся из похода. Низкий бархатистый голос, шепчущий едва слышное, но удивительно ласковое для государя: «Сынок… наследник… Александр…» Он падает на колени прямо перед зеркалом, сжимая голову руками, пытаясь остановить этот поток. Но он не останавливался. Он нёс образы — крошечное тельце в парчовом саване, огромный собор, слёзы, свечи, запах ладана. Он вскрикнул и зажмурился, зажав уши ладошками, словно пытался сдержать рвущиеся изнутри звуки. Сотни, тысячи голосов единым хором кричали изнутри, разрывая на части. Сердце бешено колотилось в груди, намереваясь выпрыгнуть или вовсе разорваться, не в силах выдерживать того ужаса, что творился на душе. Глаза под зажмуренными веками блуждают в хаотичном танце, не в силах остановиться.

«Умер-умер-умер… годик… полтора… горячка… не спасли… Пётр плакал… Евдокия выла… похороны… маленький гробик…»

Долгая тьма. Слишком темно, слишком холодно, слишком страшно. Парчовый саван. Свечи. Женщина в чёрном, которая выла, как раненая волчица. Мужчина с пронзительным взглядом, целующий крошечную ручку в последний раз. Миг — и снова свет. Яркое солнце и блеск воды совсем рядом, от которого хочется жмуриться. Нежный запах — земляника, липа и что-то такое далёкое и родное. Золото пушистых кудрей, забавно щекочущих носик, которое он так старательно пытается поймать крошечной ручонкой. И ласковый голос — тягучий и сладкий, точно мед, шепчущий ласковое: «Я дождалась тебя… Здравствуй, Сашенька…» Он не помнил, как оказался лежащим на полу. Всё вокруг потеряло смысл и звучание, оставляя его наедине с чем-то страшным и жестоким — чем-то, что он отчаянно старался гнать прочь, отказываясь признавать. Юный годовалый мальчик, погибший при роковом стечении обстоятельств. Случайность — досадная, страшная случайность. Сын государя от царицы Евдокии.

Царевич Александр Петрович.

Вот, почему он так похож на отца — слишком отчётливо, слишком явно. Те же забавные кудряшки, что и в государевом детстве; тот же слегка курносый носик, что так и норовит уткнуться в лукошко с любимым вареньицем да перепачкаться, как нашкодивший котенок; те же пухленькие губки, которые он каждый раз так забавно надувал, убеждая себя, что обиделся — и тут же звонко смеялся, когда ласковые мамины ручки щекотали бока и румяные щечки. Вот, почему едва ли не каждый день слышит он от слуг тёплое: «Батюшки-светы, вылитый Государь наш, Пётр Алексеевич!», слова эти ныне кажутся ему чем-то пророческим, страшным. Будто бы все догадывались да правду боялись сказать, страшась, что юный наследник сочтет сие глупостью и впадет в немилость. Вот, почему папа с самого его рождения берег его, как ока зеницу, и диву давался каждому его свершению. Возлагал на него огромные надежды, заботился — по-отцовски трогательно и нелепо, как мог, — и давай самое лучшее, чего иной раз не мог позволить даже самому себе. Вот, почему ему казалось, что всё это он уже однажды видел — не во сне, а наяву. И когда впервые открыл глаза, фигура отца показалась такой знакомой, что защипало в глазах. Потому что всё это с ним уже произошло однажды. И вернулось спустя десять лет, подарив ему возможность вернуть жизнь — ту, которую на этот раз сумеет прожить. Холод пробегает по телу колючими мурашками, и он вздрагивает, не в силах отогнать прочь жуткое наваждение. Десятки голосов шепчут у самого уха роковые слова. «Ты — не тот, кем считаешь, что должен быть…»

«Он погиб, найдя своё отражение в тебе…»

«ТЫ — ЭТО ОН!»

— НЕ-Е-Е-ЕТ! Тонкий голосок сорвался в писк, крик эхом разнесся по ледяным покоям, дрожью отзываясь в стенах. Дыхание сбилось, сердце забилось где-то в горле, перед глазами поплыла россыпь теней. — Я умер, — шёпотом, поднимая дрожащие ручки к лицу. — Я умер, умер, умер! А потом… родился снова. И теперь я — это я. Но я — это и он… Тишина в ответ. Только сердце колотилось, как безумное, отбивая где-то в горле бешеный ритм. — Я умер, — губы не слушались, шепот сорвался в хрип. — Я умер… Меня не должно быть… — Саша? Он резко оборачивается, бросая взгляд на дверь. На пороге, как ни в чем не бывало, потирая глаз в сонном жесте, стоит Костя. Ночная рубашонка сползла, оголяя плечико, щёчки краснеют, сердечко бьётся в такт учащенному дыханию — неужто по привычке снова бежал к нему со всех ног? — Ты чего раскричался? — опираясь ручонками на дверцу и устраивая поудобнее голову. Фыркнул, улыбаясь с привычной хитринкой и прикрывая глазки. — Неужто в зеркале себя углядел? Понимаешь теперь, каково мне лик твой лицезреть каждое утро? Старший братец шутки явно не оценил. Не было даже похоже, что он её понять и осознать был способен. Он выглядел, словно побитый котенок, матушкой под дождь ледяной брошенный — дрожит весь, бедненький, двух слов связать не может, и слезами обливается. — Костя… Костя, ты… Хочет спросить его о чем-то, но тут же замолкает, проглатывая слова. Что он скажет? Как спросит? Помнит ли младший что-либо из прошлой своей жизни — той, в коей не успел даже осознать себя?

Нет. Всё это неправильно. Слишком страшно, слишком странно, запутанно…

Романов-младший голову на бок склоняет, недоверчиво прищуриваясь и на братца поглядывая с явными сомнениями в его умственных дарованиях. — Что-то ты совсем головушку застудил, — для убедительности стучит кулачком по макушке. — Тук-тук! Откройте, мы к Саше! Опоздали на минутку — он уже дурь творит! Никакой реакции. Всё тот же панический ужас в серебряных глазах. Костя вздыхает, сокрушенно глаза закатывая. Проходит вглубь покоев, опускаясь рядом на корточки, деловито оказываясь выше братца, дабы тот чувствовал его авторитет — хотя бы раз вдали от игр. — Ну, чего ты кислый такой? Стряслось что-то, а мне не рассказываешь, — бровки хмурит. — Не по-братски это. Саша взгляд на него поднимет, носиком шмыгая. Выходит громче, чем хотелось. — Ага. Братья, знаешь, всё друг другу рассказывают. На то они и братья, чтобы. ну… защищать друг друга! — почесал затылок. — Ты, может, скажешь, что я тебя только луплю и подзатыльники даю… Но это тоже своего рода любовь! Между прочим, я слышал, что… — Костя, — тоненький голосок ломается на шепот, перебивая. — Ты… думал когда-нибудь о том, зачем живешь? — и взгляд на него, полный слез, поднимает. — О цели своей жизни? Костя взглянул на него, как на умалишённого. — Ты в следующий раз тот чай, что солдаты нынче распивают, лучше не пей, — буркнул он. — Такую пургу несёшь, что я сомневаюсь, ты ли это вообще. Саша чувствует, как его окатывает ледяной волной.

«Сомневаюсь, ты ли это вообще»

«Не я, Костя, — хотелось ему крикнуть. — И мне страшно…» — Я серьёзно, — тихо. — Скажи. Пожалуйста…

Прошу тебя, скажи…

Умоляю, скажи, что я не один такой…

Скажи, что ты тоже что-то чувствуешь…

— Ну, если серьёзно, — плюхнулся рядом, оборачиваясь. Личико тут же озаряется улыбкой. — То тебя защищать. — Что? — теряется Саша. Младший усмехнулся. — А чего ты ожидал? Что я скажу, будто моё предназначение — со шпагой в руках скакать или на балах с дамами кружиться? Бе-е-е, — махнул рукой скорчил нарочито отвращенную гримасу для пущей убедительности. — Это, знаешь, для гуляк всяких и офицерских детей. А мы с тобой не такие.

Мы не такие…

Если бы ты знал, Костя…

Если бы только смог понять…

— Когда батюшка впервые меня увидел и на руки поднял, то сказал слова, какие я вовек не забуду. «Запомни, — говорит, —Задача твоя — защищать берега Балтийские от взгляда вражеского, да следить, дабы ни единый снаряд не посмел на землю нашу упасть!», — и снова улыбнулся, легко плечом его поддевая. — А земля, братец — это ты и город твой. И защищать, стало быть, мне надобно именно тебя. Такова участь крепости. Отвернулся на мгновение, словно задумался о чем-то. — Впрочем, я бы это участью не назвал. Грубое слово какое-то. Это скорее… задача. Как боевые задачи батюшка перед армией ставил, знаешь? Вот и у меня такая. По-жиз-нен-на-я! Так-то. И снова взгляд брату возвращает. — А с чего ты вдруг спросил? Саша не нашелся, что ответить. Да и разве можно было? Уже ли он в силах сказать, что осознал в сию минуту, будто бы на деле он является никем иным, как сошедшим с небес жить свою вторую жизнь — на этот раз вечную, — царевичем? Но почему тогда сердце разрывается, а внутри всё в тугой комок сжимается? Ежели бы было всё иначе, страдал бы он сейчас? Нужно было решиться. — Я… — запнулся он. — Я смотрел в зеркало и… кое-что понял. Кое-что очень страшное и… немыслимое. Костя заинтересованно склонил голову, обозначая готовность слушать. — Всё было как всегда! Я просто пришёл, чтобы навестить папу, увидел зеркало, решил посмотреть и… — дыхание снова сбилось, и он провел дрожащими руками по лицу. Щеки горели нездоровым румянцем. — Ну-ну, — зашептал младший, поглаживая его спину. — Что же такого… жуткого, — деловито выделяя это слово. — Могла сказать тебе обычная стекляшка? — Я не просто человек, Костя, я… — Конечно, не просто, — усмехнулся. — Ты — столица великой Империи. Только сейчас дошло? — Я УМЕР! — сорвался он. Тишина оглушала сильнее собственного крика. Костя недоверчиво косился на него и невольно отодвинулся, испуганный тем, что он может сотворить дальше. — Я увидел всё. Папу, держащего меня за руку, маму, которая плакала и качала головой. Священника, который крестился и говорил, что Господь иногда забирает слишком рано… — слезы вновь потекли по щекам, но он не пытался их остановить. — Помню маленький гробик, помню крест в соборе, затем — страшный холод и темноту, в которой я звал их обоих, но никто не приходил, потому что не слышал! А потом… потом вдруг свет, и я — это уже я, которого все знают… В том числе и ты. Саша смотрит на брата с надеждой, мысленно умоляя его поверить. Тот лишь бровь сгибает, кривя губы. — И что ты… — Я — это погибший царевич, Костя! Сын батюшки нашего, Александр Петрович! Тот, о которым предпочли забыть, дабы государя нашего не злить и о горе лишний раз не вспоминать! — взгляд, полный слез, на брата поднимает, и ручку ему на плечо кладет, крепко сжимая. — Ты… ты понимаешь меня? — Ага, — медленно руку с плеча отстраняя. — Понимаю, что священника пора бы пригласить, дабы голову тебе на место вернул после твоих книжек. А то совсем ты уже… — НО Я НЕ ВРУ! — завопил он. — Почему ты мне не веришь?! Это правда! Я… Я всё видел! Собственными глазами! Пожалуйста, поверь мне, Костя!!! Он долго кричал, тщетно пытаясь доказать младшему то, во что тот заведомо бы не поверил. Как же тут поверишь, когда самому с подобным сталкиваться не приходилось, да ещё и старший брат рыдает, пытаясь внушить тебе всё это посреди ночи, сидя перед зеркалом в кромешной тьме? Саша пытался долго. А потом пришла злость. Она поднялась откуда-то изнутри — чёрная, вязкая, недетская. Злость на мир, который позволил ему умереть младенцем. Злость на отца, который не уберёг. Злость на мать, которая не смогла. Злость на Бога, который забрал его, а потом вдруг бросил обратно — в другое тело, в другую жизнь, без спроса, без объяснений. — Почему?! — голос сорвался на оглушительный вой, гулкий и страшный, не похожий на голос десятилетнего мальчика. — Почему я?! Зачем?! Я не хотел возвращаться! Почему ты мне не веришь?! Он вскочил на ноги, шатаясь и грозя рухнуть. Перед глазами всё плыло — слёзы, ярость, отчаяние смешались в один густой, непроглядный ком. Схватил подсвечник с трюмо — тусклый, медный, — швырнул в стену со всей силы. — Я не хочу быть им! — разбивая кулаком зеркало. Кровь хлынула из раны, стекло треснуло, и из трещины на него посмотрело чужое лицо — его собственное, но какое-то неправильное, разорванное на куски. — Не хочу быть мёртвым! Не хочу, не хочу, не хочу! НЕ ХОЧУ, МАМА!!! Он плакал и кричал, круша всё, что попадалось под руку. Опрокинул стул, скинул со стола чернильницу — чёрные кляксы расплылись по полу, как траурные ленты. Рвал на себе рубашку, царапал лицо, стараясь хотя бы так заглушить боль, что разрывала изнутри, и не зная, как остановиться. Костя понял, что с него хватит, ещё на мгновение с пострадавшим зеркалом. Всё внутри кричало: «Беги и не оглядывайся!», но что-то иное, сидящее где-то в глубине души, родное и теплое, отрезвляло и подсказывало: «Помоги ему, спаси…» Решение принял быстро. В одно движение поднявшись, выскользнул за дверь и засеменил в сторону покоев Московской. Ежели кому-то и удастся утихомирить брата, то только ей — уж каким-то совершенно магическим образом она каждый раз на него влияла, умудряясь сделать так, чтобы он слушался и внимал каждому её слову, даже будучи обиженным на весь мир. И теперь сердце отчаянно твердило о необходимости сделать точно так же и позвать её и в этот раз. Ибо остальных Саша точно прогнал бы тем самым подсвечником. Мария, утомленная за день отчаянными попытками (стоит признать, не такими уж безнадёжными и бесплодными) научить Императрицу ставить на пергаменте свою подпись, уснула непривычно крепко, напрочь позабыв о своей способности спать особенно чутко на случай всяких… происшествий. По этой же причине не заметила, что это самое происшествие сейчас стояло напротив её постели, переминаясь с ноги на ногу. — Тёть Маш, — позвал её тихонько. Московская не отреагировала. Костя нахмурился. Что это ещё за новости дня такие?! Последним, кто его нагло проигнорировал, был вельможа из ближайшего окружения Меншикова. И где он сейчас? В имении своём, зализывает рану на макушке — шишку от опрокинутого канделябра. А всё потому, что нечего прилюдно говорить, мол, братец его шибко юн для столицы. И ничего, что канделябром этим в того гада Мария Юрьевна запустила… Он — Костя, — между прочим, командовал! Просто она не слышала. — Тёть Ма-а-ша-а-а, — повторил он уже громче. Для пущей убедительности легонько ткнул пальцем ей в носик (обычно помогало добудиться до отца!). Не сработало. — Тут помощь Ваша нужна! Сашка бунт на корабле устраивает! — М-м-м, — сонно протянула она, забавно сморщив носик, и повернулась на другой бок, укрываясь одеяльцем с головой. Золотые пряди рассыпались по подушке. — Сашенька, иди спать, нет под твоей кроватью никакого водяного, это всё… — зевнула. — Ска-а-азки. Я просто пошутила… Костя усмехнулся. Водяной? Серьёзно? Вот уж он никак не думал, что его старший (старший!) брат будет бояться подобных детских пугалок. В конце концов, им уже целых десять лет! Да в десять лет уже корабли на абордаж берут и целые материки завоёвывают, а не боятся какой-то ерунды! Тьфу… Впрочем, наваждение прошло довольно быстро. План по вызволению Её Светлости из глубочайших пучин сладкого мира сновидений, в коих она наконец-то себя чувствует девушкой, а не вечным моторчиком, требовал срочной корректировки. Подошёл поближе. Потоптался на месте, находя твердую почву на случай, если она проснется и криком захочет отбросить его к соседней стенке. Зацепился взглядом за одну волнистую прядь, слишком вызывающе лежащей у самой её ладони — захотелось отрезать её, как-нибудь незаметно, для… личных нужд. В конце концов, из неё получился бы превосходный канат для его корабля! Набрал побольше воздуха в грудь, и… — ПОЛУНДРА! — заорал он, задрав ручки. — СВИСТАТЬ ВСЕХ НАВЕРХ, ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ!!! Московская вскакивает одним движением, полностью лишенным всякой грации, присущей ей как одной из самых красивых самой красивой женщине Империи, и с громким визгом садится на постели. Небесный взгляд хаотично забегал по всем покоям, пухленькие губки забавно открывались и закрывались, не в силах произнести ни звука — не то от испуга, не то от невозможности выразить недовольство одним ловким словцом ввиду нахождения рядом маленького ребёнка. — Что?! Что за… Саша?! — Я не Саша. Я Костя. Взгляд Московской тотчас зацепился за нахальную улыбку стоящего рядом мальчишка. — Костя?! — Он самый! Вы спали, и я… — Какого чёрта ты делаешь в моей спальне?! Почему-то в этот момент ему вдруг захотелось стать маленьким комочком, чтобы она не могла больше найти его и смотреть… так. А лучше превратиться в лужицу, растечься по ковру и раствориться в шерстяной поверхности, чтобы никто и никогда не нашёл его бренного хладного тела, ибо душа его предпочла уход из мира жестокому умерщвлению. Впрочем, нашелся он довольно быстро. — Я Вас звал, а Вы спали крепко. Там Сашка погром устраивает, вот я Вас и решил разбудить… Вы с ним всегда как-то хорошо ладили. Московская замерла. Костя про себя удивился, насколько сильно на неё любое связанное с Сашей известие влияет. — Саша? Что с ним? Мальчик почесал затылок, пожимая плечами. — Ну… Я пришел к нему, а он перед зеркалом сидит, смотря на него таким взглядом, будто вот-вот глазами сожжёт. Стал мне рассказывать, будто видел там кого-то, и этот кто-то — он, но не он, а погибший царевич. А затем подумал, что я ему не верю, и как давай всё вокруг крушить — зеркало разбил, подсвечник в дверь швырнул так, что стены задрожали… — взгляд на неё поднял слегка виноватый. — Вот я к Вам и пришёл. Поможете братца утихомирить, а? Мария так и замерла, не в силах вымолвить ни слова. Она знала, что это случится, но надеялась, что судьба сделает это позже, даруя ему возможность насладиться детством, которое у него так отчаянно пытаются забрать, вынуждая становиться железным и холодным, ибо столица не имеет права показывать истинные чувства. Она знала, что это произойдёт, ведь сама когда-то столкнулась с тем самым чувством — страх, обреченность, отчаяние… Кажется, ей тогда было шесть. Шесть лет, которые она помнила с той же пугающей чёткостью, с какой помнила всё, что случилось потом. Но до того дня её жизнь была просто жизнью маленькой девочки, которая жила в деревянном тереме на берегу Москвы-реки. У неё не было родителей — только старуха-нянька, которая кормила её кашей, чесала волосы и рассказывала сказки про богатырей и жар-птиц. Была река, за которой раскинулся городок. В тот день она играла на высоком берегу. Лето выдалось жарким, пахло липами и пылью, внизу лениво несла свои воды река, а за ней — бесконечные крыши, купола, теремки. Её Москва. Маша спустилась к воде, наклонилась, чтобы взглянуть на отражение. Кудрявая девчонка с озорными глазами и задорными веснушками на носу смотрела на неё, как вдруг — что-то изменилось. Вода словно замерла, перестала течь, вмиг сделалась гладкой, как зеркало. И в этом зеркале Маша увидела себя — другую, такую чужую и вместе с тем такую… родную. Она отшатнулась, села на траву, часто заморгала. Сердце колотилось где-то в горле, ладошки вспотели. Что это было? Наваждение? Болезнь? И тут — вспышка. Золотая, тёплая, огненная, как лучинка. Тысячи образов хлынули в маленькую голову, среди которых она увидела девочку, похожую на неё, которая умирала в чьих-то руках — лет шести, с золотистыми кудряшками и огромными голубыми глазами. Умирала от лихорадки, в маленькой комнатке, пахнущей ладаном и травами. Плачущая женщина рядом — матушка ли, нянька? И темнота. Пустота. Холод, пробирающий до костей. Тишина, в которой не слышно крика. И вдруг — свет. И ласковый, полный осторожной нежности голос: «Здравствуй, золотце. Как величать тебя?», такой родной и теплый — Митя… Она не сразу научилась жить с этой правдой. Ночи были долгими — она лежала в кроватке и слушала, как бьётся сердечко в унисон с тысячами сердец. Она чувствовала каждую слезу, пролитую в городе, каждую радость, каждый вздох. Это было тяжело. Невыносимо тяжело для ребёнка, который должен играть в куклы, а не держать на своих плечах судьбу миллионов. Но она держала. Потому что у неё не было выбора. Или потому что выбор был — и она его сделала, ещё в тот миг, когда умерла в первый раз и согласилась вернуться. Но сейчас дело касалось самого дорогого, что было в её жизни. Святого — того, что она никогда никому не отдаст, и не позволит касаться чужим рукам. Её золотца, её соколика, кровиночки… — Саша… — голос сорвался на шепот. — Сашенька, мальчик мой! Одним движением спрыгивает с постели. Голова идёт кругом, ночнушка спадает, обнажая плечики, пряди торчат в разные стороны, но ей плевать. Босыми ножками бежит по коридору, утопая в бесконечном укоре — как могла не почувствовать? Как позволила себе не услышать его криков и слез? Как допустила? Бежит со всех ног, не взирая на холод пола. В груди что-то отчаянно воет, рвётся на части, распадаясь на мелкие кусочки, и с гулким грохотом падает вниз, заставляя дрожать от леденящего душу страха. В ушах стоит протяжный гул, собственное сердце бьётся где-то горле. Тишину тёмного коридора разрезает страшный истерический вопль, в котором она слышит отчётливое… — МА-А-АМА-А-А-А! Быстрее. Быстрее, чёрт возьми…

Срочно к нему. Он зовёт тебя. Ты нужна ему — нужна, как никто иной.

Он зовёт её. Её мальчик, её радость, её крохотный ангелочек сейчас кричит от боли и ужаса, взывая к единственному свету, что способен развеять страх и подарить то самое — давно уже позабытое, — ощущение спокойствия и безопасности.

Пожалуйста, мама, помоги мне…

Помоги мне, мамочка!

Мне страшно, мама, где ты?

— Я здесь! — кричит она, будто бы вторя собственным мыслям. — Сашенька, мальчик мой, я здесь! В покоях оказывается за несколько мгновений. Сердце её пропускает удар, когда она видит вдруг своего мальчика стоящим на коленях посреди разгромленной комнаты и бьющимся головой об пол. Она никогда не видела его таким — не могла представить подобного в самом страшном из своих кошмаров. Разбитая в кровь нежная ручка, крохотные пальчики, побелевшие от напряжения и полные отчаянного безумия опухшие от слёз глазки.

Мальчик мой…

Что с тобой сделали, золотце?

Чего ты так испугался?

— Саша! Сашенька, соколик мой, прекрати! Немедленно прекрати! Он не слышал. Мотал головой, выл, как зверёныш, снова и снова пытался удариться головой, надеясь хоть чем-то заглушить рвущую изнутри боль и сходя с ума от ужасного осознания невозможности уйти так просто, как обычные люди. Московская быстро опускается рядом, крепко сжимая его ручки. — Пусти! — тотчас закричал он, вырываясь. — Не трогай меня! Пусти! — Я СКАЗАЛА ПРЕКРАТИ! — закричала она в ответ, и в её голосе было столько твёрдости, что он на секунду замер. Шумно выдохнула, пытаясь спрятать предательскую дрожь в руках. — Сашенька, миленький… Я не знаю, что случилось… но ты можешь обо всем мне рассказать. Слышишь? Обо всём. Я смогу тебе помочь. Он поднял на неё полный слез взгляд. Серебряные глазки смотрели с такой болью, что у неё сжалось сердце — её малыш видел слишком много боли и ужаса, каких не должен был увидеть в таком возрасте.

Только не он.

Только не её мальчик.

Только не её прекрасный мальчик…

— Мама… Мамочка, я… Голосок его сорвался на рваный всхлип. Она тотчас обнимает его — настолько крепко, на сколько хватает сил. Прижимает к себе, утыкаясь носом в вымокшие от пота и слёз кудряшки. Чувствует, как под кожей пульсирует жилка — быстро-быстро, испуганно, страшно… — Всё хорошо, Сашенька, — шепчет она, поглаживая дрожащую спинку. Маленькое сердечко бешено бьётся, подобно птичке в клетке, отзываясь дрожью в её собственном теле. — Всё хорошо, мой мальчик… Саша плачет навзрыд, сжимая в кулачке её ночнушку. Легкая ткань тотчас намокает, прилипая к телу, но ей всё равно. Сейчас для неё сейчас существовал только её малыш, который так отчаянно нуждался в ласке и помощи — так, что остальной мир вокруг попросту мерк. Она берёт его на руки и устраивает в объятиях — как тогда, в теплые времена, когда он был маленьким комочком, что помещался у неё на руках, и ради его улыбки она готова была свернуть горы и уничтожить каждого, кто посмеет дурно отозваться о нём, ибо нет ничего страшнее для неё, чем крошечная слезинка на нежных его щечках. Устраивает его в объятиях и начинает медленно покачиваться, убаюкивая и поглаживая по спинке и кудряшкам. Чувствует, как он дрожит, и собственное сердце пропускает удар. По щеке скатывается одинокая слеза — слеза матери, чей ребенок мучается от горя; слеза девочки, что однажды взвалила на себя непосильную ношу, вверенную ей самим Господом — дарованную вторую жизнь, провести которую суждено ей будет в вечности, где в сердце своём будет она носить заботу о каждом, кто живет на её священной земле. — Мама рядом, соколик, — ласково шепчет она. — Мама с тобой, моя радость… Сейчас она не была ни Москвой, ни грозной наставницей при юной столице. Сейчас она была матерью, готовой разорвать на месте любого, кто посмеет расстроить её дитя. И смотреть на мучения своего малыша ей было невыносимо страшно. — Что случилось, маленький? — склоняется ближе, заглядывая ему в личико. Большим пальцем вытирает дорожки слез. — Чего ты так испугался? — Я… Я… Он пытался сказать, но дыхание сбивалось, и слёзки возвращались. — Тш-ш-ш… — тихо. — Не торопись. Говори потихоньку. — Я увидел себя… его! Там! — дрожащей ручкой показал в сторону зеркала, возле которого до сих пор лежали осколки. — А… а потом вспомнил, как… как я умер, когда был маленьким. Слышал, ч-что мама и папа плакали, но н-не мог кричать, потому что… не знаю! Не знаю, почему! Потом… м-меня похоронили, а… а затем вдруг свет! И кто-то в-вернул меня обратно, но не в то тело, а в… а в… чужое. И… и я увидел тебя! — он всхлипнул громче, и личико его снова исказилось гримасой. — Я… я ненастоящий… Понимаешь? Ненастоящий! Мария побледнела. Она знала. Она догадывалась, но слышать это от него, слышать сейчас — было страшно. — Нет, Сашенька. Ты — самый настоящий, — сказала она твёрдо, хотя голос дрожал. — Ты здесь. Ты дышишь. Ты живой, и… — Я умер! — продолжал он, и в голосе его звучал неподдельный ужас. — Я… я не должен быть здесь! Я должен быть там, в земле, а не… — Нет, — резко прервала она. — Нет, Сашенька. И не смей так говорить, — взяла его личико в ладони, заставляя смотреть на себя. — Никогда не смей, слышишь? Ты — живой. Ты дышишь, чувствуешь… Ты на своем месте, соколик. Тебя любят, ты нужен… — легко утёрла ему слезки. — Мне нужен, золотце. Тёплая ладонь легла на маленькую ручку и прижала к груди — туда, где билось её теплое сердце. — Слышишь? — тихо. — Слышишь, маленький? — Слышу, — всхлипнул он. — Твоё сердечко бьётся… — Бьётся. Только для тебя и ради тебя, потому что там любовь. Любовь к тебе, Сашенька, — с легкой улыбкой. — Разве могло бы оно биться, будь ты… ненужным? Чужим? Она склоняется совсем близко, уткнувшись лбом в его разгорячённый слезами лобик. Сбивчивое дыхание теплым облачком касается кожи у самой её шеи. — Ты — моё солнышко, соколик. Ты — мой родной сынок, и всегда им будешь, даже когда вырастешь. Я люблю тебя, и ты для меня дороже всего на свете, — легонько почесала ему затылок, зарываясь пальчиками вглубь тугих кудряшек. — Дороже самого-самого ценного сокровища, дороже всей-всей нашей большой Империи. Знаешь, почему? — П-почему? — всхлипывая. — Потому что на всём белом свете нет больше — и никогда не будет, — такого смелого, светлого и умного мальчика, как ты, — отстраняясь ровно на столько, чтобы он видел её глаза. — Ты здесь не просто так, Сашенька. И ежели Господь дал тебе шанс вернуться и найти свою жизнь в вечности… значит, ты нужен миру именно таким. Вечным. И в этой вечности с тобой всегда буду я. Он смотрел на неё долго, вглядываясь в каждую черточку родного лица. Нежные глаза, смотрящие с такой безграничной любовью, что замирало сердце; тёплые руки, прячущие в своих объятиях от всего мира — такого большого и жестокого; и ласковый голос, что вселяет веру даже тогда, когда кажется, что дальше — только тьма. Он разрыдался снова, уткнувшись личиком в её плечо, и она прижала его к себе, покачивая, как маленького. Мысли мешались в голове, сплетаясь в один большой липкий ком. О чём она могла думать? Наверное, о том, что этот день должен был наступить. Она знала, кто он. Знала с самого начала, когда Пётр привёз ей этого крошечного младенца — молчаливого, смотрящего не по-детски осознанно. Она догадывалась, но не решалась спрашивать. А теперь, когда правда вырвалась наружу… у неё не было слов, чтобы утешить его. Да и не были они нужны. — Ма… Мамочка-а-а… — Тш-ш-ш… Всё хорошо, соколик. Всё хорошо, мой маленький… Тш-ш-ш… Я тебя держу. Ты не один, дорогой, я тебя никому не отдам… Рыдания сотрясали его маленькое тело, пальчики крепко вцепились в её ночнушку. — Мне страшно, — прошептал он в её грудь. — М-мне так страшно… — Я знаю, — поглаживая его по растрёпанным кудрям, по мокрым щекам, по исцарапанным ручкам. — Я знаю, Сашенька. Но ты не один. Я с тобой. И всегда буду. — А если я… снова умру? — Не умрёшь, — твёрдо. — Я не позволю. Никогда. Он поднял на неё заплаканное лицо — красное, опухшее, и в серебряных глазках уже не было ярости. Только страх. И надежда. Маленькая, слабая, но такая живая, как первый росточек на оттаявшей земле. — Правда? — спросил он по-детски, и в этом вопросе было столько доверия, что у неё сжалось сердце. — Правда, — тихо. — Даже когда ты вырастешь, я всё равно буду рядом, потому что для меня ты — главный человечек в жизни, — ласково целуя его в височек. — Ты — мой малыш, Сашенька. А для мамы её малыш всегда остаётся малышом, даже когда становится взрослым. Саша обнял её крепче, всё ещё легонько вздрагивая от пережитого ужаса и горьких слёз. Нежные руки поглаживали дрожащую спинку, под щекой билось её сердце — тепло, сильно, громко, — и он постепенно успокаивался, слушая размеренный звук. Совсем как тогда — в младенчестве, когда плакал ночами от того, что мир вокруг вдруг стал таким большим и страшным, полным неизвестности и жутких людей. В голове вдруг промелькнула мысль. Отчётливая, яркая — точно звёздочка на темном небе. Ежели он в самом деле царевич и ему наяву дарована возможность жить, пускай уже и совсем в ином теле, с иной целью и предназначением… то в его силах ныне исполнить Божью волю так, как задумано силами свыше. Он точно знает, что на своём пути никогда не будет один — пока с ним есть те, кто готов держать его за руку, отгоняя пугающее наваждение… никакие невзгоды ему нипочем.

«Запомни, Сашенька: мама всегда рядом. Даже если ты не видишь и не слышишь меня — я здесь, прямо за тобой. Никогда ничего не бойся, ибо пока бьётся моё сердце — я живу для тебя…»

Он улыбнулся сквозь слезки, вытер рукавом носик. Кожа неприятно пощипывала и потрескалась — как хорошо, что на завтра никаких выходов в свет не планировалось. А иначе выглядеть ему комичнее шута при дворе. — Мама… — раздался вдруг тоненький голосок. — Да, соколик? — Мне кажется, что… что я должен что-то сделать. Чтобы папа… чтобы он… — Чтобы он мог тобой гордиться? Он кивнул. — И что же ты сделаешь? Саша долго молчал. Потом поднял на неё глаза — уставшие, красные, но вдруг ставшие какими-то взрослыми. — Я стану самым сильным городом на земле, — сказал он. — Я построю Империю, великую, каких ещё никогда никто не строил. Я выживу во всём, что меня ждёт! Я не сломаюсь! Потому что… папа никогда не боялся трудностей и самой смерти. Потому что я… потому что я его сын! Он опустил взгляд, взял дрожащей ручкой её руку и переплел с ней пальчики. Прохладная ладошка коснулась нежной кожи. — А ещё у меня есть ты, — замигав глазками. — Мама. И пока мама рядом, я… я ничего не буду бояться. Даже когда вырасту! Мария хотела что-то сказать, но не смогла. Слова были бы сейчас совершенно лишними. Её мальчик понял самое главное. Она рядом, и она — его главная опора и защита. Пока она жива — ему ничего не грозит. Вместо слов она просто наклонилась и поцеловала его в макушку. — Ты вырастешь великим человеком, Сашенька. — Правда? — оживился он. — Правда, — с лёгкой улыбкой. — И папа… будет гордиться мной? — Уже гордится. Потому что ты понял самую важную вещь: в жизни всегда бывают взлеты и падения, которые нужно пережить, и тогда на помощь приходят те, кому ты дорог, — легонько коснулась губами его височка. — И до тех пор, пока ты веришь — они всегда будут с тобой. Что бы ни случилось. Саша улыбнулся, чувствуя, как веки тяжелеют, погружая его в целительный сон — долгожданный, крепкий. Маленькое тельце обмякло в заботливых руках, и мерный стук её сердца убаюкивал лучше всякой колыбельной. За окном темнело. Начинался новый день — для обоих. Страшный, непонятный, полный боли и открытий. Но первый шаг был сделан. А в соседних покоях, сидя на мягкой постели Московской и вслушиваясь в наступающую тишину, Костя, поджав губки, отчаянно пытался понять слова брата. Разве можно быть кем-то, кроме самого себя? Или… как он сказал — быть собой, только в новом теле, которое в один момент и твое, и чужое?! Как же такое может быть? Получается, что он — это он, но в то же время и не он? А как же можно быть собой в чужом теле? Или не собой — в своем? Что-то он совсем запутался. Зажмурился, отчаянно помотал головой в попытке прогнать дурные мысли. Одно сегодня он понял точно — братцу давать книжки по философии он явно не будет. Пожалуй, этого достаточно — по крайней мере для того, чтобы хотя бы одну ночь спокойно спать!

Главное осознание к нему ещё не пришло.