К истокам (1728)

Январские морозы сковали землю, будто сама природа возмущалась дерзости людской. Снег ложился пушистым ковром на московские улицы, а ветер шептал в переулках старые предания, словно дед у печи… Карета императора Петра Алексеевича, внука Петра Великого, запряжённая шестёркой вороных коней, въехала в город под перезвон колоколов. Царь, откинув бархатную портьеру, выпрыгнул на сугроб, смеясь звонко, как дитя, впервые увидевшее ярмарочные игрушки. За ним, спотыкаясь о снежные наносы, плелась свита — бояре в собольих шубах, да стражники с алебардами, что блестят на зимнем солнце. — Эй, сюда! — кричит Пётр, швыряя снежком в ближайшего придворного. — Видал, какая благодать? Тут хоть на медведя ходи, хоть на лося! А в тени ворот, укутанный в тонкий питерский кафтан, стоял Саша. Щёки предательски пылали — не от мороза, а от стыда.

Столица… его Петербург больше не столица.

Пётр, задрав подол кафтана, носился по площади, как мальчишка, выкрикивая: — Эй, Матвеич! Глянь, как снег-то хрустит! Точно сахар! — Ваше величество, осторожней! — едва поспевал за ним обер-гофмейстер, но тот уже залез на заснеженную поленницу и во всю горланил. — Сюда, сюда! Будем крепость строить! И тут громом средь неба ясного вдруг грянуло… — ПЁТР АЛЕКСЕИЧ!!! Саша, забоявшись, подпрыгнул. А все ж обернулся.

Перед его глазами была Она.

Золотые волны волос, что не вмещала никакая коса, рассыпались по плечам, будто пшеничное поле под ветром. Глаза горели праведным гневом. В пышной шубе, отороченной чернобуркой, с муфтой — той самой, которой она когда-то отдубасила шведского посла за дерзость, — в руке, она шагала через сугробы, не глядя под ноги, будто сама земля должна была расступиться. Свитники, бледнея, тыкали пальцами в сторону царя. Казалось, снег под её сапогами шипел от страха. — Ты чего это удумал, а?! — заголосила она, хватая Петра за рукав и стаскивая с поленницы. — Столицу, как шапку, с места на место перекидываешь? Да я тебя… Платок в её руке — крошечный, с вышитыми журавлями — засвистел в воздухе. Хлоп! Белая кисея шлёпнула царя по плечу. — Ай! Машка, да я же… — НУ-КА ЦЫЦ!!! Хлоп! Теперь платок припечатался к царскому заду. — Это тебе за мои нервишки! — хлоп. — Это за тропку, что ты санями своими мне истоптал! — хлоп. — А это за то, что бояр на морозе мёрзнуть заставил! Саша, забыв, как дышать, наблюдал, как император Всероссийский, подпрыгивая, пытается увернуться. Он заметил, как со лба Маши спадает прядь волос, как дрожит её подбородок, как не по-царски она от злости и мороза всхлипывает носом. И вдруг понял: её гнев — как узор на морозном окне. Снаружи — колючие звёзды, а внутри — тёплое стекло. — И зачем мне твоя столица, а?! — стоя над притихшим Петром, она размахивала платком, будто отбивалась от роя пчёл. — Слышь, государик, я только жить начала! Только эту обузу с плеч долой! Петербург твой пусть бумаги марает, послов принимает, да с ветрами северными спорит!!! Царь, прижавшийся к резной скамье, попытался вставить: — Но, Машенька, здесь просторы… — Просторы?! — хлопнув платком в воздухе, отчего прислуга вздрогнула. — Да я тут каждый день как на войне! Вон, на прошлой неделе купцы солью друг друга чуть не придушили — из-за прилавка! А позавчера в Зарядье печник с плотником подрались — чей дым в трубу красивее идёт! — Да я… да мы… я ж для блага государства… — Для блага?! Московская, схватив его за оба уха, приподняла на цыпочки. Саша ахнул — даже бояре так не смели! — Вон, глянь! — повернув царскую голову к нему. — Видал, как твой «парадиз» выглядит? Щёки впалые, глазища, как у затравленного зайца! Это Петербург-то должен быть?! Романов невольно потрогал лицо. Разве?! А Данилыч говорил, мол, взгляда не отвести, до того красивым юноша растёт… — Машенька, отпусти, народ смотрит! — заныл Пётр, краснее макового цвета. — А ты думал, столицей быть — в баню с медведем ходить? Не-е-ет, милок! Столица — это когда ты за каждого купца отвечаешь, каждую крышу чинишь, каждую… Саша замер, словно зачарованный. Маша, стоящая посреди двора, казалась ему в тот миг… центром Вселенной. Её волосы, золотые и непокорные, рассыпались по шубе, как солнечные лучики, пробившиеся сквозь зимние тучи. Каждый локон искрился инеем, будто сама зима заплела в них серебряные нити. Она размахивала платком, отчитывая царя, и ветер подхватывал её движения, закручивая полы шубы в танце с снежинками. — Ва-а-ау… — вырвалось вслух. Он видел, как её щёки, розовые от мороза, вспыхивали алым с каждым гневным словом. Как голубые глаза, обычно ясные, теперь сверкали, словно льдины, пронзённые светом. Даже её крик, полный колокольной этажности выражений, казался ему музыкой — резкой, но живой, настоящей. В Петербурге не было ничего подобного: там всё было строго, как чертёж, а здесь…

Здесь — она.

Саша не заметил, как Мария Юрьевна, закончив с царём, развернулась и пошла прямо к нему. Он продолжал стоять, улыбаясь, будто ребёнок, впервые увидевший рождественскую ель. Лишь когда тень накрыла его, он вздрогнул и поднял глаза. Перед ним, в двух шагах, колыхались те самые золотые кудри. Они пахли мёдом и дымком — точно как в детстве, когда она, по его приезде в Москву, кутала его в свой платок, чтобы он не замёрз, стоя в очереди на ярмарке Красной площади. Саша запрокинул голову, едва успевая фокусировать взгляд: сначала меховая оторочка её воротника, потом рассыпавшиеся по груди пряди, наконец — лицо, нахмуренное, но… с очень милой дрожащей ямочкой на щеке. — Ма… — начал он, но голос застрял в горле. — ТЫ ПОЧЕМУ БЕЗ ШАПКИ?! — прогремело так, что с ближайшей сосны свалился сугроб. Он попятился, но спина упёрлась в замёрзшее бревно. Маша стояла так близко, что он видел, как дрожат ресницы от гнева, как на кончике её носа блестит капля от холода. Ручки вязаных варежках схватили края собственной шапки — огромной боярской «горлатной», отороченной рысьим мехом. — Да я… — попытался Саша, но Маша уже сдёрнула шапку. Золотые волосы рассыпались по плечам, как расплетающаяся коса. На мгновение он увидел, как они колышутся, будто живая река, а потом — тьма… Меховая громадина нахлобучилась на голову, закрыв лоб и брови. От неё пахло тёплым овечьим руном, мятой и чем-то безумно родным. — Господи!!! А руки-то какие ледяные! — ахнула, схватив его за запястье. — А ну, марш со мной! Она потащила его через двор, и Саша, спотыкаясь, думал лишь о том, как странно греет её рукавица. В Петербурге никто не смел так — ни держать его за руку, ни тыкать в лицо царю платком.

Но Маша… Маша могла всё.

— В Кремле тебе комнату отведу, — ворча. — А то вон, в глазах синяки — небось, опять по ночам книги читаешь при свечах?! Ну как знала, нельзя тебя отпускать… Саша молчал, но шапка, сползая на нос, скрывала его улыбку. Он знал: сейчас она доведёт его до покоев, усадит у печи, принесёт горячих пирогов с капустой и начнёт рассказывать, как в её погребах мыши царскую печать прогрызли… Маша шагала так быстро, что ему приходилось почти бежать, увязаясь в её широкой шубе, как щенок за матёрой волчицей. Ветер крутил её распущенные волосы, а слова сыпались, словно град из тучи. — Только я, понимаешь, вздохнуть собралась! — махнула муфточкой в сторону Кремлёвских стен, где каменщики чинили бойницу. — Вон, полгода мостки через Неглинную латали — так дождь пошёл, всё размыло! Купцы из Казани с нижегородскими дерутся — кто на ярмарке лучше место займёт! А тут… — она вдруг остановилась, заставив Сашу чуть не врезаться в неё. — Нет, ты представляешь, вчера в Китай-городе три подвала кваса взорвалось! Кваса!!! Не пороху — кваса! Он попытался представить, но она уже тащила его дальше, топая сапогами. — Нет, чтоб делом заняться — законы издать да казну пополнить, он — на охоту! Да я бы ему устроила охоту! — она злобно хрустнула сугробом под ногой. — Пусть бы волков в Приказе Тайных дел ловил! Саша фыркнул под шапкой. Маша обернулась, прищурившись. — Ты там чего хохочешь? А ну-ка, признавайся — он и тебя в свои забавы втягивал? В санках, небось, с горки катался вместо того, чтобы флот строить?! — Нет, Мария Юрьевна… — Знаю я! Там у вас, чай, даже фонтаны от ветра пляшут! — она вдруг вздохнула, поправляя на Саше съехавшую шапку. — Э-эх, хоть бы недельку тишины… только собралась в Новодевичий — игуменье пряники обещала, да сама в баньке попариться… Они обогнули угол, где два боярина, споря о чём-то, чуть не сбили их с ног. Маша, не останавливаясь, шлёпнула одного муфтой по спине. — Иван Петрович! Ты мне завтра отчёт о соляном налоге принесёшь или опять в кабаке проспишь?! — Да… да как же ж, Ваш-ш Светлость… — заикнулся боярин. — Видал? И так — ка-а-аждый день! То соляной бунт, то стрельцы шалят… А теперь ещё и государь-батюшка с его «столичными забавами»!!! — яростно ткнула пальцем в сторону царских покоев. — Помяни моё слово: возьмёт, гад, да колокол на Иване Великом языком болтать заставит — мол, «медведя на охоте звать»! Романов закашлял, подавляя смех. Выходило прескверно. Мария, нахмурившись, вдруг сама не выдержала — губы её дрогнули в улыбке. — С тобой-то он как? Небось, в Петербурге своём по мне скучал? — Очень… — голосок сорвался в писк, и он стеснительно уткнулся носиком в меховую опушку её шубки. — Ладно, ладно… Вот прогоним этого озорника обратно — и ты ко мне на блины приедешь. А пока… Недельку-другую поживешь. И шапку не снимать — выпорю! А то так, не ровен час, лоб обморозишь! Мне оно надо?! Она вдруг прищурилась, и мальчик почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Завтра с утра за уроки возьмёмся. А то давненько мы с тобой арифметику не повторяли. Саша побледнел, будто ему предложили глотать раскалённые угли. — Мария Юрьевна, да… да за какие ж грехи?! Я ведь… я ж флаги на Адмиралтействе считал! И часы на Петропавловке сверял! — Фла-аги! — фыркнула. — Это тебе не дроби щёлкать! Напомнить, чай, задачку про сено?! Романов побагровел от стыда. — Господом молю, не надо, — не своим голосом. — Мы же договорились никогда… — Договорились-то договорились, — хитро улыбнулась, широко раскрыв глаза.— Да только память девичья, голубчик, — как у сороки. Вон, даже помню, как ты тогда обосновал свой ответ: «Если три человека съели полвоза, значит, полчеловека — четверть!» Она закатила глаза, будто вновь видела тот злополучный листок, где под кляксами гордо красовалось: «3½ человека» — Ты тогда мне всю логику объяснял, мол, лошадь ведь тоже ест, значит, и её в счёт! Я тебе хоть сто раз говорила — лошадь в арифметике не считается, пока специально не оговорено! Саша закрыл лицо руками, но сквозь пальцы пробивался хохот. Да, это был… позорище. Он три часа чертил схемы, а Мария Юрьевна, в конце концов, схватилась за волосы: «Пресвятая Богородица, да что ж ты делаешь-то?! Это ж сено, а не философия!» Она вдруг рассмеялась. Притянула к себе, прижав к тёплому боку, где под шубой стучало сердце — размеренно, как колокол на Спасской башне. — Небось, в Петербурге по лунным дорожкам бегал да циферки ветру доверял? А? А ну, признавайся — таблицу умножения хоть помнишь? — Дважды два — Москва… трижды три — не бранитесь… — Угу!.. Завтра с утра — грифель, бумага, да мой веник наготове! Не выучишь — полы в приказах мыть будешь! Она повернулась, широко взмахнув рукавом, и потащила его дальше — к самым дверям, где уже пахло горячими блинами. Саша, пошатываясь, думал, что даже царские указы не страшнее Машиных уроков. Но когда её рука, тёплая и шершавая от варежки, сжала его ладонь, он вдруг понял: эти дроби — как узоры на кремлёвских стенах. Сложные, да свои. А из кухни уже неслось: — Марь Юрьна! Пирог с вишней убегает — Феклуша сковородку упустила! — КА-А-АК?! А ну, неси сюда беглеца! — рявкнула она, и Саша, забыв про арифметику, засмеялся. — Ой, матки-родимицы! Пирог убежал!!! Маша рванула на кухню. Там, в облаке пара, металась Феклуша — дородная ключница с лицом, красным, как раскалённая сковорода. На полу валялся опрокинутый медный таз, а по стене, словно пьяный стрелец, катился пирог с вишней, оставляя за собой багровый след. — Васильна! Ты у меня сама сейчас убежишь — прямо в сугроб!!! — Да он сам! Только достала из печи — он как прыгнет! Саша, прижавшись к дверному косяку, с улыбкой до ушей наблюдал, как Мария, подхватив подол, ловко перекрыла пирогу путь к бегству. Тот, шипя, замер у печки, будто признавая поражение. — Вот видишь? — ткнув метлой в сбежавший десерт. — Это тебе не Петербург с его ледяными ветрами! У нас даже пироги норовят волю почуять!!! — Да я ж новый рецепт пробовала — на царя-батюшку! Мёду липового полковуху, муки… — Муки-то, вижу, полпола! Ох. Ладно, давай сюда ухват. Саша, забыв про робость, расхохотался, когда Мария Юрьевна, вооружившись двумя лопатками, стала сгонять пирог на блюдо, будто пастух овец в загон. Вишнёвый сок брызгал во все стороны, окрашивая её золотые кудри в розовый оттенок. — Стоишь, как пень! — крикнула она ему, зажав лопатку в зубах. — Хватай половник у Феклуши — слева печёт!!! Он бросился помогать, но, споткнувшись о Москву (которая, к слову, лизала вишнёвую лужу), с громким «А-А-А-А!!!» чуть не угодил лицом в печь. Маша одной рукой выхватила его за воротник, другой — швырнула злосчастный пирог на стол. — Ну вот, — выдохнула она, вытирая лоб заляпанным рукавом. Феклуша заплакала, но Маша, любезно достав из кармана платок, сунула ей в зубы. — Не реви! Счистим подгоревшее — Петруша твой и не заметит. А ты, — повернулась к Саше. — Снимай шапку да садись. Пробу снимать будешь. Он осторожно отломил кусочек. Пирог хрустел песком, пахнул дымом и вдруг… оказался божественно вкусным. — Ну как? — Фкуфнотища, — пробормотал он с набитым ртом, облизывая пальцы. — Отлично. А теперь — за работу. Феклуша, давай новое тесто! Сашка, вишни режь. А я… О-О-О-О! Она вдруг круто развернулась и ухватилась за его плечи. — У нас ж тут на днях ярмарка была, пышнее юбок ваших Питерских. Я там такой бублик увидела… — мечтательно прижала руки к груди, прикрывая глаза. — М-м-м… Румяный, поджаристый — ну загляденье! Несу? Саша интенсивно закивал. Она метнулась к дубовому сундуку, сбивая по пути горшок с мёдом, который, к счастью, поймала Феклуша, уже научившаяся ловить летающую утварь. Но едва распахнула крышку сундука, как оттуда, словно джинн из кувшина, выскочила Москва (как она там только оказалась?!). В зубах у неё болтался вожделенный бублик, маковые зёрна сыпались на пол, как проклятия скупого рыцаря. — А-А-А-А! — взревела Маша, хватая веник. — Отдай, исчадие! Я ж только тебя кормила, гадина! Аистами в детстве не наелась?! Москва, будто понимая каждое слово, замедлила бег. Она гордо вышагивала по столу, высоко подняв хвост с обрывком верёвки, специально шаркая лапой по миске с маслом. Масляная капля брызнула на портрет Петра Великого, висевший над буфетом, придав царю комичный блестящий ус. — Феклуша! Лови! Сашка, двери закрывай! Мальчишка, пытаясь помочь, наступил на рассыпанные вишни. Ноги его поехали, как сани с ледяной горки. Схватившись за скатерть, он рухнул на пол, увлекая за собой пирамиду блинов. Один блин шлёпнулся ему на голову, словно гигантская шапка. Москва, воспользовавшись хаосом, запрыгнула на люстру. Бублик, болтаясь на верёвке, бил по хрустальным подвескам, словно колокольный язык. — Щас как дам кипятком! — пригрозила Маша, тряся кулаком, но кошка лишь зевнула, демонстрия острые клыки. Тут в кухню вальяжно ввалился Император, завернутый в банный халат. — Машенька, что за шум? Я там с веником… — ТИХА! — рявкнула та, хватая царя за рукав. — Ну-ка, сюда подь! Подсадишь! Тот, опешив и не успев опомниться, оказался живой лестницей. Маша, встав ему на плечи, с веником наперевес, рванула к люстре. Москва, увидев приближение врага, бросила бублик и прыгнула на шкаф. Золотистый кругляш упал прямиком в банный таз Петра. — Ну хоть так! Сашка, на, кусай быстрее, пока эта проклятущая не спохватилась! Саша, всё ещё в блине-шляпе, осторожно откусил. Москва оставила на бублике аккуратную дырку посередине, превратив его в гигантское колесо. — Вкусно хоть? Если гадость — я им всю ярмарку пожгу… — Ага, — выдавил он, жуя кошачий «автограф». — Ну, слава Богу! — она плюхнулась на лавку, скинув сапог, в котором застрял вишнёвый пирог, да сняла новомодную шляпу с Сашиной головы. — А теперь… — достала из-под подушки пряничек в форме Кремля. — На-ка, вот. Тебе. Спрятала от всяких… — метнула гневный взгляд на кошку. — ПОЛОУМНЫХ. Пока Саша грыз пряник, а Пётр выковыривал мак из банного таза, Москва, улёгшись на печи, мурлыкала победную песню. В этом городе даже поражения пахли корицей и счастьем. И пока за окном завывала метель, кухня Кремля гудела, как улей. Саша, впервые за долгие месяцы, чувствовал, как холод Петербурга тает — не от печи, а от этой бестолковой, щедрой теплоты, что пахла пригоревшим тестом… и Машиными причудами. Как же это хорошо — снова вернуться туда, где она… такая.