Юность (1748)

— Первая любовь требует лишь немного глупости и много любопытства.

Джордж Бернард Шоу

Саша знал, что детству рано или поздно суждено будет прекратить своё поистине прекрасное существование и, подобно старому фрегату, отправиться на вечный покой в тихую гавань, где лишь изредка тишину смиренного блаженства станут нарушать тёплые воспоминания — нежный шелест волн и звучные, отдаленные от мирской суета крики чаек, символ далеких песен и шебутных игр. Знал и был готов. По крайней мере, ему так казалось. Как и все мальчики, что воспитывались при дворе, он терпеливо ожидал важного, но оттого и более интересного диалога с отцом. Ему уже виделась громогласная высоченная фигура Петра Алексеевича, слышался его звучный голос, в коем витали всё те же заботливые нотки, ловить которые выпадала честь лишь ему одному. — В жизни каждого мальчика наступает момент, когда он становится мужчиной, Саша. Новые заботы, новые ощущения… а вместе с тем и новые правила. Сиим правилам ныне обязан ты следовать, дабы стать настоящим мужчиной, кого станут уважать не только при дворе да высшем свете, но и все, кому выпадет честь встретиться с тобой. Ибо на тебе, парадиз, лежит дело всей жизни моей — забота о державе нашей, и передать её могу я лишь в крепкие руки, что сумеют сдержать наш могучий корабль да увести его в дальнее славное плавание… Он ожидал этого разговора, мечтая услышать самые важные слова в жизни каждого мальчика. О гордости, о становлении взрослым, о том, что ныне начнут внимать каждому его слову, потакая его как великого правителя просьбе… Но не дождался. Тяжёлая болезнь, точно вражеское войско, взяла на абордаж великий корабль, на коем отправлялся в самые смелые плавания батюшка, и могучее судно в считанные дни затонуло, не в силах оправиться. Двор в своих блестящих познаниях светской жизни также давал не шибко много знаний, что могли бы сыграть на руку растущему мальчугану. Интриги и сплетни, бесконечные празднества, тонущие в реках вина и медовых снастей… И невообразимое безнравственное безумие. Толпы фаворитов, сменяющие друг друга в коварном танце, окутанном тягучим дурманом — хотелось убежать и навеки забыться, но бесстыдство было везде и поджидало на каждом углу, точно хищник, выслеживающий невинную добычу.

Бал.

Нынче Елизавета Петровна, матушка и государыня Отечества их великого, пребывала в прекрасном расположении духа, и посему велено было устроить пышный бал с нарядными платьями и гордыми камзолами, звоном фужеров и бриллиантовым отблеском хрустальных люстр. Роскошь и величие — главные гости сегодняшнего вечера. Только вот ему самому здесь было… тесно. Императрица нежно ворковала, щебеча ему на ушко: «Не страшись, Сашенька. Нынче время дивное, пора и в свет выходить! Оглядеться вокруг, позволить себе казаться взрослым… А уж скольких дам можно встретить! Уверена, ты — мечта многих молоденьких фрейлин, золотце!» На него в самом деле смотрели странно. Юные девицы, столпившись у столика, то и дело бросали лукавые взгляды, тотчас прячась за пышными веерами, стоило ему заметить. Легкий игривый смешок раздавался непростительно рядом, и следом до чуткого слуха доносились бесстыдства — от откровения оных жар бил в лицо, а сердце в груди заходилось неприятной дрожью. Безумие! Немыслимое, непростительное безумие! Разве сие приемлемо в высшем свете? Уже ли высокообразованный, не обделенный воспитанием человек, мог вот так запросто впустить себе в мысли подобные невежества? Всё вокруг казалось скверным, чужим и до брезгливости фальшивым. Происходящее приходило на жуткий сон, из которого не было выхода. Стоя у мраморной колонны, Саша чувствовал себя заморской диковинкой из Кунсткамеры, поглазеть на которую собрался весь честной народ, будто он — изваяние какое! Небрежно потрепал уголок серебряного камзольчика, всем видом стараясь показать отчаянное нежелание вступать с кем-либо из ныне присутствующих хоть в какое-то подобие разговора… и просто, чёрт возьми, слиться с этой колонной!

Чёрт его дёрнул братца послушаться!

Костя со вчерашнего вечера вёл себя аки заводной волчок из той коллекции очередной партии игрушек заморских, что в давние времена батюшка их покойный им из Голландии да Англии привозить изволил. — Ну что ты, Сашка, нос повесил? Бал скоро, это ж сколько всего увидеть можно! — Нечего там видеть, — бурчал старший, стараясь выглядеть в глазах братца как можно более грозно. Для пущей убедительности уперся ручками в бока. Костя на такое представление лишь фыркнул носом, игривый смешок сорвался в звонкий, походящий более на хрюканье, визг. — Так потому и нечего, что ты нос развесил, аки бельишко у барышни, — в один прыжок оказался рядом. — Хватит киснуть, Сашка, а не то, поди, отвалится чего, так какой ж мужчина из тебя вырасти сумеет? И от всей широкой матросской души хлопнул его по плечу. Чёртов срам! Что только этот кудрявый баран себе позволяет? Да из него мужчина, между прочим, получше некоторых растёт: культурный, воспитанный, с балов хмельной вусмерть не приходит!

Ну… хорошо, было один раз. Единственный!

Привезли давеча мёд венгерский — так он и прикасаться к этому кубку злаполучному не собирался, помня наставления Марии Юрьевны: «Мал ты ещё, Саша, таким промышлять. А коли солдаты будут говорить что — слушать их не вздумай, а ежели и станешь, дели на десяток! Хмель в твоём возрасте — срам и деяние не под стать столице…» Он слушался! Держался, как мог, и практически исполнил долг свой пред Отчизной, да только… Слишком уж настойчивым офицер полка Измайловского оказался. Тот ещё лис, байками своими кого угодно охомутать способный. — Испей, — говорит. — Юный царевич. Сие для храбрости да силы! От одного глотка разве будет что? Мёд оный — напиток сладкий, вкус его ещё распробовать надобно… Он и поверил, чёрт возьми! Испил, как полагается, весь недюжий кубок. И поплыла головушка, как ботик по Неве, и закружилась матушка-земля под ноженьками резво и прытко, аки танец девичьй на святках. Хуже всего от мысли делалось, что в таком состоянии его Мария Юрьевна углядела. Быть может, она и не собиралась, да только он сам отчего-то явился прямиком к ней, излагая тираду о величии её как духа столицы Первопрестольной и восхваляя честь и заслуги её перед Отечеством. А затем, очевидно, пытаясь оказать честь (кается — подглядел в Летнем Саду за офицером да фрейлиной), решил, как и подобает настоящему джентльмену, нежно ручку даме поцеловать — да вот беда, ноженьки держать отказались, и кубарем Романов рухнул… прямиком на Марию Юрьевну! Боже, ему никогда не оправиться от сей трагедии, ровно как не забыть на себе этот пригвоздивший его к месту яростный взгляд, полный молний, за коим следовал голосок: «Доигрался, Романов?» Ему не ведомо было, что после сего он всю дорогу до покоев завывал свой героический эпос, восхваляя «Божественный лик, снизошедший с небес во благо смертных», горячо любимой наставницы, а затем, когда до заветной двери их отделяла лишь громадная лестница… вдруг решился вздремнуть медвежьим сном. Московская тогда едва сумела его поднять и, как сама выразилась, «на горбу собственном» по лестнице несчастного тащила, шепча под нос все известные проклятия, приговаривая: «Мне за это даже не платят, корытом мне об хребет!»

Это позор. Нет… от позора хотя бы отмыться иной раз можно. Катастрофа! Чистейший воды ужас!

И всё равно не сравниться ему с той похабщиной, что творится ныне пред глазами его. Дамы в пышных платьях с откровенным декольте, жадные до внимания взгляды фрейлин, ехидные смешки за веером и томные голоса из уголков Летнего Сада — они ведь там явно не обнимаются!

Ох, беда. Ещё и Костя куда-то запропостился.

А на него, между прочим, продолжают смотреть эти несносные девицы, коих он и знать не знает! Боже милостивый, почему же нельзя просто уйти? Или хотя бы прикрыть глазки, а открыв, убедиться, что ничего из увиденного не было, и сие просто очередной кошмар. А лучше лихорадка! Что-то и правда у него горит лицо… Яростный вихрь оказывается совсем рядом и со всего маху раскаленной энергией врезается в плечо, заставляя коротко взвизгнуть. Саша оборачивается, готовый отдать очередной (пока что первый, но хотя бы личный) приказ отвезти негодника на каторгу… и тотчас замирает от увиденного. Перед ним — Костя, собственное Его Императорское Высочество. Синяя ткань камзольчика измята, воротничок вывернут в эдакой загогулине (его что, кто-то пытался снять?!), щеки румяные горят аки яблочки спелые, а в глазах — фонтанирующее счастье. — Ну?! — задыхаясь от восторга. — Чего стоишь, аки колонна? Всё веселье упускаешь! Ты ж гляди, загляденье какое… — Кому загляденье, а кому — сплошной разврат! — пискнул Романов, осматривая нерадивого братца. — Что с тобой успело случиться?! Я потерял тебя из виду всего на несколько минут! Костя, довольно усмехнувшись, бросил игривый взгляд в сторону молоденьких фрейлин. От старшего не укрылось, как те тотчас захихикали, спрятавшись за веерами, а щёчки брата окрасил густой румянец. — Костя, ты… — Скажем так, — перебивая. — Пока мой дорогой братец изволил стоять с кислым личиком, будто ему под нос чего дурного подложили, я, дабы не терять времени зря, весьма интересно и крайне… продуктивно провел время с прекрасными дамами. Саша опешил от ужаса. Эти растрепанные волосы, румянец на щеках, почти распахнутый камзол… Хотелось крикнуть: «Бог с тобой, братец! Что за стыд? Как ты только позволил сие допустить?!», или начать тираду об их возрасте — ещё слишком юном, дабы познавать «искусство любви»… но быстро стало ясно, что делать это бесполезно. Брат бы справедливо парировал: «Подумать можно, будто бы мы растём в кругу целомудрия и сплошной невинности! Не смеши, трюм потрескается!», — и был бы абсолютно прав. Помнятся ему, каким утехам любовным давеча Петрушка, сын царевича Алексея, предавался. Не по годам развитый, все ему девиц да дам подавать надобно было, а уж чего изволил мыслить он в отношении тетушки родной — так и вовсе глазищи на лоб лезут. Слухи ходили, будто бы принцессу Лизетт обожал он до того, что в жены взять намеревался, а однажды и вовсе в опочивальню завёл — уж благо, хватило ей воли да силы оттуда сбежать и наставлениями его головушку юную да горячую осыпать! Да и, чего греха таить, их родной батюшка не отличался особой вежливостью — уж коли плата за ночь с государем введена была, да при живой-то супруге! А уж скольких слухов наслушаться удалось о боевом нраве, из-за коего молодой Пётр Алексеич в Слободу Немецкую совсем не за военным и культурным просвещением захаживал… Беда постигла братца его. Сие есть не просто похожесть — копия государева! И ежели Сашу сечь велели за слёзы, коих тот не стеснялся абы из-за чего пускать, то Костя получал за нрав дурной. Впрочем, как видно ныне по его улыбке, не помогло. — Это стыд, Костя, — недовольно качая головой. — Ты же защитник! Адмирал будущий, корабли на тебе наши, судьба флота целого, а ты?! Неужто кутить да веселиться попусту изволишь? Он хотел надеяться, что его слова хоть чем-то сумеют братца образумить. Ошибался — учебники дипломатии придётся штурмовать всю ночь. — Так я ж защитник, а не столица, — усмехнулся. — Да и право слово, братец! Бал у тебя во дворце, ты глянь вокруг — веселятся все, пируют! Когда ж бывало такое давний раз?! — В пятницу минувшей недели, — хмуро. — Давно-о-о! Романов-старший закатил глаза. Всё-то младшему веселиться да гулять. — Тем более, — заговорщицки улыбаясь, понизил голос. — Кажется, вон тем дамам по нраву твоя кротость и выправка… Саша мельком бросил взгляд. Девицы в пышных паричках тут же взвизгнули и попрятали лица за веерами.

Каков стыд… Сколько раз за сегодняшний вечер он сказал сие? Право слово, скоро надобно будет вести счёт.

— Совсем не умеешь общаться с дамами, — досадливо фыркнул Костя. — Неужто совсем тебе не любы, а? — Совсем! Это не бал, а… сущее падение всякой нравственности. Младший лишь растянул губы в улыбке. Небрежно ухватив за плечо, стал раскачивать возомнившего себя колонной Романова — у него, кстати, весьма не дурно получается. — Э-э-эх, счастье ты упускаешь, Сашка-а-а. Ты глянь, как смотрят на тебя… Терпение закончилось. Саша выпрямился во весь рост, отчаянно сжав кулачки до побелевших костяшек. Серебряные глазки метали молнии. — Перестань! На младшего не подействовало. — Как знаешь, — мечтательно подняв взгляд к потолку. — А мог бы, чай, Марию Юрьевну на танец пригласить… Романов почувствовал, как земля уходит из-под ног, а вокруг всё тотчас заплясало и стало быстро от него уплывать — хотя, кажется, того мёда больше не привозили, а в поданной перед балом воде кроме неё самой ничего такого не было. Всю уверенность тотчас же сдуло, как его шапочку полка Преображенского на смотрах у Невы. И он сумел пропищать только неуверенное: — М-Мария Юрьевна? Она здесь? — Дольше, чем ты, — с довольной улыбкой кивнул в зал. — Вот так уведёт её кто, будешь только за шелестом платьица следить… Саша нарочито медленно, будто бы боясь того, что может увидеть, повернул голову прямиком туда, куда жестом указал ему младший братец…

И обомлел.

Она в самом деле была там. Красивая до завораживающих мурашек по телу, яркая, блистательная в своём великолепии… и невероятно живая. Настоящая. На голове — небольшая шляпка с милым бантиком на задней стороне, шёлковые ленточки забавно дрожат в такт каждому её случайному движению. Из-под шляпки струятся пышным золотом длинные густые локоны, огибающие плечики и укутывающие стройный стан в подобии пушистой солнечной шубки. Длинное кружевное платьице, сшитое точно по миниатюрной фигурке, нежно окутывает плавные изгибы, демонстрируя все несомненные достоинства. Белоснежная ткань, которую он немедленно сравнил бы с облаками в далеких небесах… Или нет, лучше с первым снегом — таким же ярким и пушистым, в коем задорно играют нежные лучики зимнего солнца, озаряя личико едва теплым шлейфом… Ткань, что в мягкости своей точно походит на пуховые перины, в коих так приятно утопать, закутавшись в постели после тяжёлого дня сплошных смотров — она ведь точно не подозревает, насколько красит её белоснежный цвет! На ручках — шёлковые перчатки. Пальчики цепко сжимают собранный веер — ей снова зябко? На шее вместо ожерелья любимый золотой крестик, скользящий по изящным линиям ключиц и утопающих в упругости…

ЧТО?!

О, Боже милостивый, нет. Нет-нет-нет. Зачем он туда посмотрел? По какому праву только смел обратить свой взор на это декольте? Пышное, откровенное, приковывающее жадный взгляд к нежной румяной коже… Чёрт!

Почему он не может взгляда отвести?!

Как хорошо, что она его не замечает… — И говорю я: была уже давеча в Марьиной Роще, видывала и хозяйства, и наделы местные, и с мужами купеческими беседы задушевные вела, после коих с неделю впору с горячкой лежать! — А он чего? — Чего-чего… Сказал, мол, что с недели две за срок и считать нельзя. И что, ежели я такая хозяюшка, то сама должна была впрок побеспокоиться о положении дел в губернии. Слыхали ли?! Мария щебетала, голосок кипел праведным огоньком ярости. Где же сие видано — губернатор, батюшка городской, обязанности коего только за благом города следить да заботиться о здоровье его, вдруг заставляет даму нежную да хрупкую по всей Москве-матушке да за пределами её кататься. И чтобы что? Одних и тех же, змеюк подколодных да кабанов слушать. Сидят в своих имениях, с печи подняться не могут, ибо жрут слишком много — а ей их ещё и слушать да проблемы решать! Ну не вздор ли?! Камалия понимающе кивала, бросая на милую сердцу подруженьку сочувствующий взгляд. Утешить хотелось, да токмо на языке вертелось не шибко утешительное: «А как же ты хотела, Машенька? Ежели земли собирать однажды в головушку взбрело, то, родная, уж будь добра за ними следить да каждой просьбе потакать, иначе разбегутся во всю прыть, кого куда глаза заведут…» — Ни дня покоя с ними, — обиженно поджимая губки. — А ещё смеют что-то говорить о моём терпении… Будет тут терпение, когда абмал ростом с три аршина, возмущается и взахлеб своего требует так, что всех курей на дворе соседнем распугал?! — носик покраснел от обиды и злости. — А я ж чего? Я ж ростом-то ему, извините, во! — уперлась рукой себе в грудь. — Уже ли с ним шепотком беседу вести? Нет! Токмо кричать и остаётся! — Не гневайся так, душечка, — щебечет Камалия, пряча улыбку за веером. — Что взять с них можно, коли головушки от рождения в пустоте томятся, м-м-м? Тебе же с них проку никакого нет, а нервишки, чай, не казенные — уже ли кто возмещать будет? Денежкой уж тут не откупиться. Маша хотела обиженно сложить ручки на груди, дескать, ещё как не откупиться — с такими выкрутасами ей добрая половина Империи в долг должна. Но тут же по правую руку со всей грацией хромого лебедя выплыл родной силуэт. Выругавшись ловким словцом, очевидно, отпуская едкое замечание в сторону «треклятой фижмы, которая из платья не платье, а чёртов колокол делает», Ламская расправляет плечи и хватает с подноса румяный пряник. Внутри — что-то похожее на медовую начинку.

Не шафран, конечно… Но тоже неплохо.

— Правильно, Маруся, нечего их слушать, — откусывая особо мягкий кусочек. — Токмо в том беда, что иначе как с позиции силы до пустоголовых веников обычно не доходит. Ты, милая, вот, чего сделай… Устроилась поудобнее, локотком оперевшись на столик. — В следующий раз ежели поехать соберёшься, за недельку отпишись в Волоколамск письмецом. Я времечко найду — платьице самое удобное надену, а не это… — фыркнула. — Божедурье, на Иуду в пытку сшитое. Приеду, избенку отворю… И мы весьма культурно побеседуем! Чай, в бубен мало кто из них получал за последнее времечко — самое оно ситуацию подправить. — Страшно с тобою ссориться, — хихикнула Камалия. — А со мною и не надо ссориться, — спокойно. — Кто, знаешь, со мною ранее ссорился, ныне либо в могилке почву изучает, либо… — осмотрев зал. — Искусно прячется, пользуясь потерянной мною бдительностью. Ты у Маруси спроси, как мы последний раз культурную беседу провели. Маша прыснула, закрывая глаза. Плечики задрожали от смеха. — Как забыть. Ты тогда ведром охадила Ефрема за то, что тебе показалось, будто бы цены он изволил на медок поднять. Уж будто бы две копеечки чего лишнего стоили… — Кому не стоили, а у кого и так пояса затянуты, — возмущаясь. — И вообще, пущай остальным в назидание впредь будет. А медок всё равно сурогат. Оно сразу видно было. — Ну-ну, — усмехаясь. — А был бы хороший, прям бы уж и не купила? Али ты у меня бедствуешь? — Так я ж не за себя воркую, а за люд простой! — гордо приподняв пряник. — Кому-кому, а простой Агафье из слободы и две копеечки погодку подпортят. — Ты в ведро воды из колодца набрала и залила ему всю лавку! — А нечего было спорить со мною, ежели я права. Девушки расхохотались, не щадя животов. И правда уж, Елена Ярославовна могла не то, что жару, так всего огоньку так подбавить, что на месяцок-другой запомнится. Случай-то с бедолагой транжирой Ефремом далеко не первый, а уж после сестринской жалобы на непослушных помещиков, видно, и далеко не последний. Надо будет с собой ведёрко взять — уж есть там особый люд, который без него ну никак не поймёт. А так… хоть будет, чем пустую головушку прикрыть. Надует ещё, а ей потом медикусов к ним отправлять. Ламская тяжко вздыхает, будто с минуту назад свернула неподъемную гору. Затем вальяжно потянулась, выгнувшись в загогулину, от вида которой у девушек заболела спина. — Ой, утомили, девоньки. Присесть надобно мне, — и распахнула веер. — Немудрено, — мурлычет Маша. — В твои годочки положено уже не на балы шастать, а дома на печи лежа… Ой! Изящно увернулась от взмаха сестринского веера, коим за слова дерзкие суждено было бы получить как следует по макушке для назидания, и тотчас ехидно захихикала. — Тетеря ушастая. За свои годочки как дала бы! — пригрозила. — Скажи спасибо, что смиловалась, ибо устала. Вернёмся ещё к разговору! Только напомни мне. — Память подводит, Леночка? — сочувственно замигала. — Это тебе к медикусу, он чудные снадобья знает… — Молчи уж, грусть! И без тебя тяжко. Маша в ответ показала язык. Лена ей тоже. Камалия тихо засмеялась, прикрыв лицо рукой. Эти двое когда-нибудь сумеют вести себя благопристойно в обществе друг друга? Ламская, бросив последний осуждающий взгляд на сестрицу, галантно развернулась и прошла вглубь зала. Замерла тотчас, заметив, как какая-то девица примостила свой зад прямо на её кресле! Где это видано, подобное нахальство посредь бела дня? Сжав веер в ручке, бесшумно подошла сзади, встав ровно у спинки креслица. Легко постучала по чужому плечу. Девица тотчас обернулась, застыв в ужасе. — А ну-ка, — веером показала жест, чтобы та сматывалась. — Усвистывай отсюда. Не на том месте гнездуешься. Перепуганная несчастная пулей соскочила и помчалась прочь, позабыв про собственный веер, который оставила на столе. Ишь, понимаешь, распоясались совсем — о, времена, о, нравы! Кому где приглянулось, там и примостился. Вопиющее хамство. Старшим уступать надо! Слышали о таком слове, как этикет? Ох, дуры. И ей — вежливой, кроткой и такой культурной даме, — сидеть среди них. Тьфу! Костя, чей взгляд всё это время намертво был пригвожден к прекрасной королеве из далекого королевства, обомлел. Вот это грация! А какая дерзость, какой нрав — одним взмахом, точно шпагой, она сразила наповал коварную бесстыдницу, возомнившую себя имеющей честь перечить её воле! Какие чудесные движения, какая манера речи… Ах, что за сила таится в этой даме, покорившей его сердце раз и навсегда! — Вот это женщина, — мечтательно протянул он, не сводя глаз. — Правда, само совершенство? — Она невероятна, — вторит ему Саша. Невероятна… Да, хорошее слово. Вероятность того, что когда-либо ещё ему повезёт так же, и он встретит кого-то, похожего на неё хоть на долю — ничтожна. — А нрав? Это… это же чудесно! Сказывают, характер настолько скверен, что, стоит ей явиться, так вся столица на ушах стоит, готовая по первому зову колено приклонить! А уж сколько слухов… Но от сего только веселее, правда?! — он повёл плечами, сжав ручки в кулаки от предвкушения. — Чувствуется сразу задор-р-р! Романов-старший медленно, словно оценивая обстановку и пробуя слова братца на вкус, склоняет голову на бок. Нрав? Что ж, стоит признать, нрав и вправду весьма… Кхм, необычный и специфический. Сколько раз пытался подгадать, уличить момент — никогда ещё не удавалось ему в полной мере подстроиться под нрав Марии Юрьевны. В один миг она могла светиться, точно нежное весеннее солнышко, и её яркая энергия подобно лучикам озаряла всё пространство вокруг, согревая пышной заводной энергией, смешанной с ласковыми нотками лёгкой нежности — и он тонул в ней, точно в глубоком омуте, откуда совершенно не желал искать спасения… А в другой, над ясным обликом сгущались чёрные хмурые тучи. Во взгляде лазурном тотчас загорались молнии, коих метала она резво и коими сражала, точно великий лучник поражает свою цель, попадая точно в самое сердце. В такие моменты хотелось спрятаться, слиться со стеной или (как сейчас) притвориться колонной, чтобы гнев могучей наставницы, видавшей на своём веку так много, что иным и не счесть (как дивно, что ему не ведомо — ей всего семнадцать), прошёл мимо, обойдя не токмо стороной, но и сбиваясь с курса. Слухи? Верно, их было чертовски много, и что хуже — они множились с каждым днём. И не важно, соблаговолила Мария Юрьевна явиться в столицу или благословила своим решением остаться в родной Москве, задержавшись ещё на несколько дней. Ядовитые сплетни ходили обо всём: о нраве, о поступках, что были совершены её руками в далеком прошлом… Кто-то даже говорил, будто бы она самого Петра Алексеевича по стойке смирно строила, ежели тот перечить ей думал. Перед глазами рисовалась забавная картина. Отец, ростом с три аршина — высокий, громогласный, широкоплечий исполин, одним взглядом заставляющий врага сложить оружие, единым взмахом шпаги сносящий изменщикам головы… И Мария Юрьевна. Маленькая, ростом ему дай Бог до грудины — хрупкая, юркая златовласая девчушка на его фоне. И вот, могучий Государь стоит во весь рост, желая высказать протест, ибо сама Москва решилась вдруг перечить его воле… И тут же замирает, как вкопанный, стоит услышать звонкое: «Совсем сдурел, Петруша?! Нашёл, гляди, девчонку на побегушках! Не будет тебе здесь никаких кораблей, просить даже можешь не стараться! Уже ли я тебе здесь на порт похожа, а?! Шагом марш отсель, пока тряпьем не охадила!» Ха-ха-ха! Ой, и умора… Интересно, было ли такое на самом деле? Отец никогда об этом не рассказывал — значит, наверное, не хотел. А коли не хотел — выходит, точно было, ха-ха! Но что слухи, что нрав… Разве сие весело? Никакого веселья, а уж тем более задора, он в этом не видит. Чего не скажешь о… — А мне глаза нравятся. Костя поднял бровь, бросив изучающий взгляд на брата. Затем вновь приковал внимание к прекрасной даме. Хм-м-м… Пожалуй, что-то в этом есть. Глаза у неё и правда интересные. В них он так и видит желание испепелить обидчика, а затем пепел этот собрать в кувшин и развеять где-нибудь в безлюдном месте, чтобы потом, как пойдёт дождь, втоптать эту никчемную пыль глубже в вязкую трясину, где навеки она и останется, никем не виданная!

И правда здорово. Или он про другое?

— Да-а, — решив подыграть. — Красивые. — Они похожи на озёра, — тихо продолжает Саша. — На чистые озера, чьи воды тихо плещутся под бризом, отражая нежные лучи вечернего солнца… А их омуты обладают такой глубиной, что, окунувшись хоть раз, ты уже не в силах найти выход. Да он и не нужен тебе… Слушая влюбленные речи старшего, Костя никак не мог понять, о чём это кудрявое чудо толкует в своей лихорадке. Бог с ними, с омутами — он уже привык, что его творческая натура иногда говорит такие вещи, за которые отец, услышав хоть раз, хорошенько бы выпорол. Иное его волнует.

Какие ещё озёра?

Он пытался. Всматривался, изучал, прищуривался — ничего, кроме отчётливого сине-зелёного оттенка не увидел. И на какие такие озера они похожи? Наконец, терпение рухнуло. Видимо, до совершенных познаний в эстетике ему далековато. — Озёра? Которые… э-э-э… тиной покрылись, что ли? Искорки в глазах Романова-старшего пропали, словно их никогда там и не было. Натянув на лицо выражение, полное явных сомнений в умственных дарованиях брата, медленно повернул на него взгляд. С губ сорвалось тихое нечто, напоминающее бас: — Что? — Ну… тина. Она зелёная! — К чему это? — К тому, что у неё глаза сине-зелёные, балда. Саша опешил. Не столько от унизительно брошенного эпитета в свой адрес, сколько от вопиющего непонимания.

Где?! Где в этих прекрасных небесных глазах это чучело усмотрело зелёный цвет? Он что, хочет сказать, что пока на это небо смотрел, ему кто-то травы в глаза насыпал? Какой ещё зелёный?!

Мысли пронзила догадка. — Костя… Ты уверен, что мы об одном человеке? Тот в ответ фыркнул. — Не знаю, о ком ты, но лично я, — повернув его голову. — Вот о ней. Жар ударил в лицо. Щеки залил предательский румянец, и он сам не знал, от чего больше: не то от ужасного осознания того, что брат выдумал себе любоваться Еленой Ярославовной, не то от страшного факта. Он чуть не дал себя обнаружить, черт побери! — Елена Ярославовна?! — пискнул. — Серьёзно?! — Более, чем, — прыснул Костя, и в его голосе послышались заговорщицкие нотки. — А вот на кого ты-ы-ы глаз положил… Уже интересно. Саша отпрянул, принявшись нервно теребить ткань камзола. Ничего он ни на кого не клал! Ну, разве что иногда. Редко. Почти никогда. И… Боже, опять это декольте перед глазами!

ПОМОГИТЕ!

— Ах во-о-от оно, что… Всё. Это конец. Вот и подошла к концу его запланированная быть вечной жизнь. Костя, если о чем-то узнает, то непременно расскажет всему двору и припоминать ему самому будет до скончания веков. Как видно, обо всём он уже догадался, а значит, пора прощаться со всеми, кого Романов успел полюбить, как верных сердцу друзей.

Прощайте, милые! Отправляется ко Господу раб Божий Александр, да отпустите вы ему все грехи и поступки корыстные, ежели таковые успел он совершить. И да прибудет с ним милость Божья, а козни демонские, кои братец любимый уже в головушке создаёт, минуют его грешную душу.

— Всё с тобою ясно, — усмехнулся. — Ростиком маловат, тоскуешь, что Мария Юрьевна танцевать тебя не возьмёт, а потому решил в головушке с нею веселью предаться. Хо-хо-о… Саша сжал кулачки, предупредительно вздернув носик. — Ничего я не тоскую! И… с чего ты вообще решил, что я думаю о ней?! — Ну, во-первых, ты отреагировал, как ошпаренный кипятком медведь, из чего я делаю вывод, что прав. А во-вторых, — он вдруг склонился над самым его ушком. — Я, дорогой братец, прекрасно видел все твои стишки про неё…

ЧТО-О-О?!

Нет. Нет, быть того не может, нет! Невозможно! Как он мог увидеть? Где?! Когда?! Он же так старательно всё прятал, под подушкою хранил ключик от ящиков, где письмеца, стихи и наброски с ликом её лежали… Сам не знал, чего больше боялся. Того, что обнаружит кто-то, кому не следует, реакции Марии Юрьевны или того, что она смотреть не станет, а просто в камин швырнет.

Боже, лучше бы его сейчас куда-нибудь швырнули. Он не вынесет…

— Что?! — «Ах, как свеж и глубок небесный блеск Ваших ласковых глаз…», — принялся передразнивать брата, возводя очи горе и закрывая глаза рукой. — «Тону я в этом омуте, не в силах более дышать…» — Замолчи! — голос сорвался в фальцет. Ещё немного, и… — АХ, МАРИЯ ЮРЬЕВНА! КАК ЖАЛЬ, ЧТО ВЫ НЕ СЛЫ… М-М-МГХМ! Костя тут же прыснул, зажмурив глаза. Старший брат, пыхтя, аки Меншиков после неудавшегося замужества дочки, отчаянно закрывал ему рот рукой. Не дай Господь, она услышит. Тогда конец его репутации, ему самому… И её приездам в столицу! — Молчи! Молчи, пакость! — пищал он. Костя смеялся, как заведенный. Мария Юрьевна, к великому Божьему благословению, ничего не услышала. Как прекрасно… Значит, жить ещё можно, причём в относительной безопасности. Пока этому нахалу, апогею бескультурья, не придёт в голову очередная дурная мысль.

То есть… Где-то секунд тридцать.

Миг — колючая боль пронзает ладонь, заставляя одернуть руку. Он его укусил! Вот ведь маленькая дрянь… — Ладно, всё! — запыхавшись от смеха. — Перерыв. — По голове тебе перерыв, бесстыжий! Не вздумай даже… — Цыц! Романов в ужасе раскрыл глаза. Это что за новости дня? Да что он только себе позволяет? На старшего брата, на столицу Империи, вот так вот просто голос повышать и… Цыцкать?! Да он ему сейчас… — Скажи-ка лучше, как я выгляжу? Перед Сашей стояло кудрявое пугало с распахнутым воротом камзола и взъерошенными прядями. Он что-то ещё смел говорить ему про его якобы «похожую на гнездо» шевелюру? — Ужасно, Костя. Тебе бы камзол сменить и причесаться. Выглядишь, как… Тот не дослушал. Вместо этого запустил руку в кудри и как следует взъерошил и без того ужасный ужас. Теперь пряди оказались растопырены во все стороны. — Отлично! — довольный собой, расправил плечи, смахнув несуществующую пылинку. — Значит, точно готов. Уперевшись руками в бока, с силой пихнул брата локтем. Саша напоминал разъяренного буйвола. Хотя… больше походил, пожалуй, на обиженного лягушонка. — Смотри и учись, Сашка. Сейчас покажу тебе искусство общения с дамами! — Костя, нет… — Да! Кто, если не брат, научит тебя уму-разуму, а? — хмурясь. — Ты как с такими завихорами жениться-то будешь? Учись, пока я жив. И, гордо вытянувшись по струнке, уверено зашагал в сторону того самого креслица, которое Ламская сочла своим. Впрочем, за недолгое время сидения на нём она выяснила, что ошиблась. Её местечко находилось аж в противоположной стороне зала, и осознание пришло сразу после того, как возле себя она увидела шибко молодых, девиц, а не тех бравых генералов, которым она ещё недавно рассказывала о том, что мудрость не в том, чтобы не врезать, а в том, чтобы врезать, не оставив после себя следов.

Звучит очень гордо — ей самой нравится.

Но уходить уже не было смысла. Во-первых, генералов след простыл, а одной ей сидеть до безумия скучно. В конце концов, веселиться она пришла, или что?! А во-вторых, извольте, она уже нагрела себе местечко, и согнать её отсюда мог только самый отчаянный повод вроде пожара во дворце или ещё чего похуже. Она уже тянулась за очередным пряником, как вдруг… — Елена Ярославовна. Детский, ещё совсем не ломаный голосок раздался совсем рядом. Она подняла взгляд. Перед ней стоял тот самый игривый мальчуган, первая встреча с которым прошла… не совсем так, как планировалось. Он скинул на неё чёртово ведро! — Рад встрече, — с улыбкой. — Составите компанию? Губы тронула улыбка. Вот это чудо? Собралось составить ей компанию? Она спит? Если да, то не будите её. Она давно так не хохотала. — Гляди ж ты, какие новости дня на повестке. А мне казалось, шутов после Анны-Иванны повыгнали. Костя довольно улыбнулся. Шпилька его совсем не тронула — напротив, раззадорила ещё больше. Как же хороша эта дама… — По что же нам такая честь? — Честь окажете мне Вы, ежели ли согласитесь и примите моё скромное предложение. В качестве… извинений за тот инцидент. Ламская усмехнулась. На лице Романова не дрогнул ли единый мускул. Инцидент… Интересно он назвал тот день. Помнится ей, ярко так было, солнечно. Они с Машей, как всегда, душеньки-сестрички, изволили в саду прогуляться да на новые фонтаны посмотреть — «Шутихи», сказывают. Дескать, напрасно воды не льют, а коли встанешь ты близко, так тебя и окатят с головы до пят. Придворные бранились, Пётр Алексеевич хохотал, как мальчишка. Решили и они, ценительницы высокой культуры, явиться на смотр. Когда вода окатила Машу, и та заверещала от веселья и холода (интересно, от чего больше), стало смешно. Она даже отпустила ехидную шуточку вроде: «Неужто головушка твоя остынет, наконец, да покоя мне даст?», но веселилась недолго. В следующий миг её и саму окатило так, что за шиворот утекло столько, сколько Лама в глубину не видала. Московская смеялась, пока старшая сестра вопила отборным матом и на фонтан, и на его нерадивого хозяина, в императоры заделавшегося. Они уже собирались уходить. Впереди была прекрасная ива — ветви размашистые, как её руки, когда кому-то надо хорошенько по головушке стукнуть, — а рядом лавка торговая. Захотелось уж больно яблочко купить — северные же, говорят, вкусные. И только она потянулась за румяными красавицами… — О-о-ой, матушкин парик мне на голову! Кикимора!

Хлоп!

Кругом сначала тишина, а затем — хохот до больных животов. У неё в глазах темнота, а на голове — ведро. Ярость затмила разум. Смахнув ведро, принялась искать, какой такой наглец, коему жизнь не мила, решился вот так вот окончить свой земной путь. Глядь — а на крыше той самой лавке дитё стоит. Сначала подумала — Сашка. Такой же весь кудрявый, сероглазый… Да токмо у Сашки личико румяное, светлое, весь из себя он такой вежливый и примерный. И что же, совсем, разве, жить перехотел?! А у этого — глазенки бесстыжее. И горят искорками, норовя пакость очередную сделать. — АХ ТЫ, МАЛЕНЬКИЙ… С лавки он — шмыг! — и наутек. Она давай за ним. Маша, смеясь, кричала вслед что-то про то, что он ещё ребёнок, и она в детстве самая такой была, если не хуже… Но у неё в тот день перевернулся мир. В частности подарив желание охадить маленький зад кнутом пару раз. Тьфу. Инцидент. Ага, конечно! Нахальство, хамство и безрассудство! Ох, уж эти дети… — А ростиком не маловаты, Ваше Высочество? Мы, чай, повыше Ваших будем. — Будьте спокойны, Елена Ярославовна. Вы не выше, а больше, — лукаво подмигнул, окидывая взглядом зал. — К тому же… Обо мне отзываются как о весьма искусном партнёре в танцах. Вот же маленькая гадина. Глянь на него, ещё и шпильками кидается. Хамство, не иначе. Или детская дурость. Интересный малый. Весёлый. — Вот оно, как? — с улыбкой. — Ежели Вас терзают сомнения, можем обратиться к дамам… Они подтвердят. Рядом тотчас послышалось игривое хихиканье. Выходит, и правда танцор отменный. Что ж, малютка — не тебе тягаться с нею, так что готовься проиграть. Лучше неё в этом треклятом дворце ещё никто за всю историю существования столицы танцевать не изволил.

Наконец-то достойный соперник…

— Умеешь ты договариваться… Что ж, ладно, — и протянула ему ручку. — Но ежели посмеешь наступить на платье — выпорю так, что во век не забудешь. Костя, приняв её руку, лишь улыбнулся: — Так же, как и этот танец? Ламская опешила от подобной наглости. — Ты гляди на него. Батюшка не видит — чай, такого бы ремня всыпал! — Но Вам, как я гляжу, по вкусу пришёлся мой непростой нрав? — с хитринкой смотря на неё, прикрыв глаза. — Иначе изволили бы Вы ныне держать мою руку? Она, усмехаясь, цокнула: — Ты просто забавный. Можешь сказать спасибо своей юности, ибо я не посмотрю на статус — мне разницы нет, кого в рульку свернуть да в Неву вышвырнуть, коли сочту нужным. Костя тихо усмехнулся, помогая ей подняться. Взгляд скользнул по её платьицу снизу вверх, задержавшись на груди. — В таком случае, буду крайне осторожным. Вижу, Вы всё ещё рассержены на меня за тот случай. — Делать мне больше нечего… И куда ты там смотришь?! Он не отвечал. В следующее мгновение оба оказались втянутыми в вихрь танца, поглощенные ритмом и бесконечным кружением под лёгкий шелест платья и нежные волны музыки. Романов бросил игривый взгляд на брата, ненавязчиво кивнув в злосчастный центр зала, где по-прежнему стояла прекрасная Мария Юрьевна. И вновь вернулся к танцу. Саша стоял, сгорая от стыда. Что это, чёрт возьми, только что было? Каков позор, право слово… Делает, как всегда, брат, а стыдно, почему-то, должно быть ему! Немыслимо. Как можно было просто так взять и совершенно нагло, позабыв обо всех приличиях, позвать на танец Елену Ярославовну?! Она-то вообще как согласилась?

Катастрофа. Сегодняшний день хуже точно быть уже не может…

Сам того не замечая, повернул голову, надеясь навсегда вычеркнуть увиденное позорище из памяти. Сейчас бы забыться, утонуть в собственных мыслях и дотянуть оставшиеся несколько часов до конца бала, а там можно снова вернуться в покои, к написанию очередной оды о красоте и величии Марии Юрьевны… — Сашенька! Его пронзило. Голову-то он повернул, но совершено не заметил, что столкнулся взглядом прямиком с Ней. Девушки тотчас засеменили ближе, придерживая подол платьица и окрыленные прекрасной возможностью поболтать с прекрасным собеседником. Хоть кто-то нормальный в этом Аду дворце. Первой, точно птичка, к нему припорхала Московская. Остановилась совсем близко, сложив веер и едва наклонившись — ростом он всё ещё ей безнадёжно проигрывал. — Сашенька, Соколик! — с улыбкой. — А ты чего тут, как бука? — и тут же поджала губки в сочувствии. — Стоит, мой птенчик, сам не свой. Али бал не по душе? Романов застыл. В голове мешались миллионы мыслей, и ни одна из них не могла сейчас устроить ни его, ни её. Ежели устроила бы его — Мария тотчас бы обиженно фыркнула и, бросив что-то про то, что он снова своим занудством испортил ей настроение, упорхнула бы прочь. Ежели б её — сойти ему с ума от стыда. Кажется, выбор очевиден. Не придумав ничего иного, сжался, как котенок, и пробормотал: — Мне просто… скучно, — голос сорвался в писк, и он неуверенно добавил: — Без Вас. Боже, какой кошмар. Позорный, ужасный, отвратительный кошмар. Кажется, он обмолвился, будто бы этот день хуже уже не быть не может?!

Ошибался!

Маша, услышав подобные речи, расстрогалась до глубины души. Прижав ручки к груди, бросила взгляд на Камалию. Та ласково улыбнулась, не скрывая собственного умиления. — Ты же моя ду-у-ушечка! — хихикнула она. — Ей-богу, умиляться тобой, да и только! Он хотел сказать что-то про то, что тоже поражается собственным умениям мастерски трансформироваться из столицы Российской Империи в нечто, похожее на смесь брошенношо котёнка и двухмесячного младенца, но так и не решился на это — всё-таки звучит обидно. Впрочем, додумать мысль он так и не успел — в следующее мгновение над ним склонилась её фигурка, и он оказался зажат в объятиях… Весьма интересным способом. Её золотые кудри прикрыли его от посторонних глаз, скрывая обезумевшее выражение совсем ещё детского личика. Нежные ручки обнимали ласково, прижимая к себе со всей любовью тетушки к милому племяннику. Но было кое-что иное…

Щекой он оказался намертво прижат к тому самому декольте!

Жар ударил в лицо, щеки залил багровый румянец. В животе протяжно завыли волки, очевидно, поперхнувшиеся бабочками. Прижатая щека горела так, будто к ней приложили раскаленную кочергу прямиком из печи.

Он бы соврал, сказав, что ему не нравилось.

Во-первых, от Московской пленительно пахло чем-то свежим, сладким и невероятно домашним, напоминающим аромат земляники ранним утром. Когда светит солнышко, лёгкий ветерок щекочет личико, а на травинках блестит утренняя роса… Кхм. Во-вторых, она оказалась невероятно мягкой. Кожа на том самом декольте — приятно гладкой и тёплой. Казалось, сквозь лёгкий румянец даже там он видит игривые веснушки. Романов поплыл. Отныне его никто не найдёт и никогда не узнает об истинной причине его земной кончины. — М-Мария Юрьевна… — только и смог он пропищать. В ушах шумело громче салюта в честь рождения Елизаветы Петровны. Московская тотчас отстранилась, тихо ойкнув, и принялась бережно приглаживать его кудряшки, кои сама же и растрепала своими объятиями. — Ой, ты чего ж молчишь-то! А ежели б я тебя так удушила? Бог с Вами, Мария Юрьевна… Это будет самой прекрасной смертью, о которой он мог только мечтать и грезить в самых смелых своих мечтах.

ЧТО?!

— Хоспади! Да ты ему весь камзол помяла, Марусь! — слышит он спасительный голос Камалии. — Где?! — Да вот же ж! Сама не видишь, что ль? Весь воротник скособенила, из самого Летнего Сада видно — почти что знамя из мальчонки сделала! Маша взвизгнула от собственной оплошности. С громким «ой» у самого его уха принялась с подозрительной точностью поправлять камзольчик. Тонкие пальчики с невероятной нежностью цепко ухватились за края воротничка. Осторожно потянули за уголки, растянув их в стороны, а затем бережно подвернули ткань сзади, у самой шеи, где уже начинались игривые кудряшки. Саша стоял, не в силах вымолвить ни слова. Фантазия рисовала странные картины… слишком странные для его возраста. Ему всего тринадцать! Что за вздор? Откуда? Как?! Они встретились взглядами. Он впервые увидел её личико так близко — по крайней мере, более ранние события за такой жарой, какой пылало лицо, как-то не вспоминались. Небесные глазки смотрели на него с неподдельной нежностью, с какой мать смотрит на своё дитя, и сквозь слабую пелену видит он те самые задорные искорки. Светлые реснички забавно подрагивали в такт дыханию, отбрасывая небрежную тень на щёчки. А там, за лёгкой розовинкой румянца, точно маковки, плясали весёлые веснушки — озорные и игривые, они целой россыпью лежали на щёчках и носике, заставляя её казаться невероятно милой в чужих глазах.

Ого…

Она вдруг ласково улыбнулась — на мгновение ему даже показалось, что с её губ сорвался тихий шёпот, слышный лишь ему одному… А затем легко, почти невесомо, коснулась носиком его носа — их старый, казалось, давно забытый жест, означающий родное сердцу: «Не бойся, я рядом…» — Потерпи, Соколик, — тихо. — Ещё немного подождать осталось, и бал закончится. И затем плавно отстранилась, лёгким движением выпрямляясь во весь, пускай и совсем небольшой рост. Раскрыла веер. Голосок обрёл внезапную серьёзность. — Ну-с, Александр Петрович? Потешьте дамское любопытство да извольте сказать, как нынче в столице дела обстоят? Вот! Опять оно! В какой такой миг ему нужно было уловить эту мгновенную смену настроения? Что это — игра? Издевательство? Больше походит именно на второе, ибо он ума приложить не может, что за правила такие у подобной игры быть могут, если… — Глядим мы, бал нынче роскошный, — слышится голосок Камалии. — Помнится, последней такой пышностью отличались только торжества по случаю годовщины Полтавской победы. — И правда. Ныне — что за праздник? Как много вопросов, и на все надобно ответ подобрать. Желательно, такой, чтобы обеим дамам угодить…

Ну, Костя, и где ты там? Круги вокруг столов крутишь, небось. А мог бы, вот, братца научить дамские загадки разгадывать, коли уж экспертом заделался… Тьфу.

— Столица в надёжных руках, — гордо начал мальчик. — Нынче все указы только и идут, что на развитие флота и новых переправ. А что касается торжества… Праздника вовсе нет, однако, — осмотрел девушек. Мозг перестал работать и выдал первое, что пришло на ум: — По случаю прибытия столь прекрасных дам попросту не могло быть иного бала. Обе переглянулись, а затем звонко засмеялись. Романов мысленно почувствовал облегчение, словно до этого ему было поручено сдвинуть с места гигантскую гору, и у него чудом, не иначе как по воле Божьей, получилось. Комплимент дамы явно оценили. — Ох, и в самом деле душка ты, Саша, — хихикнула Московская, смахивая слезинку в уголке глаз. — Уморишь, ей-богу, и не покраснеешь. С этим бы он однозначно поспорил… — Ладно уж, Бог с тобой. Не будем мы отвлекать тебя от важных мыслей, — хихикнула. — Порты и переправы ждать не станут, не так ли? И, махнув ему на прощание, прощебетала ласковое: «Не скучай!» Мир сузился до размеров сияющего ореола вокруг Марии Юрьевны. Паркет, люстры, гул голосов — всё растворилось в густом тумане, сквозь который пробивался лишь её образ, подобный ожившему творению, сошедшему с холста величайшего художника. Носик ловил приятные сладкие нотки тягучего шлейфа земляничного аромата, что остался за ней. Сердце колотилось в горле, сбивая дыхание. Это мимолетное прикосновение вскружило голову. Перед глазами забегали десятки ярких вспышек, схожих, кажется, с теми далекими звездами, что ночами зажигаются в густом и черном, как смоль, небе. В груди разрасталось странное, щемящее чувство, превращаясь в настоящую бурю. При одном взгляде на её удаляющуюся фигурку по телу тотчас бежала дрожь, ладони леденели, плечики предательски вжимались.

Нет. Нет-нет-нет! Это странно, ужасно невежливо и крайне неправильно! Недопустимо! Только не по отношению к ней…

Он пожирал взглядом любого, кто осмеливался назвать себя достойным её общества. Каждый, кто смел подойти к ней и завести свои речи, оказывался под пристальным, жгучим вниманием ледяной ярости серебряных глаз. Романов чувствовал, как сжимаются кулачки, как сердце танцует неугомонную пляску, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди… Хотелось немногого — подбежать, схватить её, сжать в объятиях так крепко, чтобы никто не мог отнять, и закричать. Закричать на весь зал, чтобы каждый на этом чёртовом балу услышал его звучный голос: «НЕ ТРОГАЙТЕ! ОНА МОЯ!» Камалия не сводила с него пристального взгляда. Уж она видела, как в детских, совсем ещё наивных глазках пляшут странные, неуместно взрослые искорки — смесь обожания, растерянности и первобытной ревности. На губах застыла легкая, понимающая улыбка, которую она тотчас скрыла веером, не желая смущать. К его неописуемой радости, Мария вести витиеватые речи не собиралась, а уж танцевать подавно не желала — её кавалер, сказывают, по службе отлучился, и нынче ей без настроения быть. Вскоре и Камалия упорхнула, кивнув ей на прощание и протянув ручку долгожданному гостю — и в самом уж деле, Святослав сегодня совсем задержался, а ведь знает, что вынуждать даму ждать… Это просто верх невежливости! Московская, игриво помахав ей пальчиками, кротко улыбнулась. Ну, вот и отмучилась ты, голубушка. Ныне дозволено тебе отдыхать, и время сие надобно провести наедине с собой, без этих бесконечных интриг, разговоров и вынужденного приличия. А куда же отправиться проводить время с собой, ежели не в сад? Прекрасное место — тихое, уютное… Ах, Московская! Как всегда гениальна. Но только кое-кому сия гениальность по душе не была.

Она собиралась уйти! Оставить его одного в этом холодном, шумном… Аду! Не уж нет. Нет, чёрт возьми! Сейчас или никогда!

Разум отступил, уступив место слепому, детскому порыву. Он не мог позволить ей уйти. Не мог позволить себе остаться без этого тепла, этого света, этой окрыляющей нежности, что царила, пока она рядом… Лакированные туфельки застучали по паркету. Ручки сжались у самого личика, закрываясь от огромных чужих силуэтов в отчаянной попытке пробиться к ней навстречу. Мгновение, второе — и он с визгом оказывается совсем рядом, хватаясь за нежную белоснежную ткань её платьица. Золотистый локон с плечика свалился прямиком ему на нос и пощекотал, отчего он едва сдержался, дабы не чихнуть. Московская медленно обернулась. Светлые бровки поползли вверх в жесте тотального недоумения и явного сомнения относительно его умственных дарований. Хотелось упереться ручками в бока и воскликнуть: «Романов! Что за поведение? Уже ли опять чего дурного выпить изволил, стоило мне на пять минут отвернуться? Ты что же это, выходит, и дня без моего внимания не выдерживаешь?!» Впрочем, он оказался немного быстрее. — Мария Юрьевна! — голосок сорвался в писк. — Не… не уходите! — Я и не сумею уйти, покуда ты пригвождаешь меня к полу, — сдержанно. Взгляд упал на его туфельки, стоящие на платье. — И сделай милость, будь так любезен и освободи подол. Не хочу провести всю ночь, штопая ткань. Испуганно ойкнув, поспешно отстранился. За платье, судя по всему, ему позже ответить придётся — уж ежели выяснится, что на ткани зацепка или, того хуже, окажется, что он что-то порвал… Время пребывания парадиза на просторах России-матушки скропостижно закончится. — В чём дело, Саша? Она стояла перед ним. Ничего не требуя, не высказывая злости. Голова отчаянно соображала ответ — что-то в последнее время стал он уж шибко часто сначала делать, а затем уже думать. Не пойдёт оно так! Совсем не так кодекс джентльмена гласит… Интересно, есть ли в самом деле такой? — Мария Юрьевна, я… Вы…

Господи, думай, дурья твоя голова! Зачем она тебе нужна, черт возьми?!

— Вы же в сад собирались? — Может, и в сад. Тебе-то с этого какой прок? — Можно с Вами? Хвала небесам! Самое сложное задание в своей жизни он успешно выполнил. Главное теперь — не разочароваться в её ответе… Пухленькие губки изогнулись в улыбке, и она тяжело вздохнула, словно матушка, чьё дитятко ни на шаг от себя её не отпускает: — Компанию мне составить хочешь? Романов кивнул. — Обещаю вести себя тихо и прилежно. Не посмею Вам мешать! Ох, царица небесная, ну и что прикажете с ним делать? Оставить здесь одного и нанести такую рану душевную, после которой он с неделю в покоях просидит, слезами горькими обливаясь? Ох, нет уж, хватит с неё слёз. Она, чай, не нянька, чтоб его успокаивать. Взрослый уже! Почти. С другой стороны… Все разбрелись, кто куда, чего ж ей одной ходить? Со скуки так и помереть недолго. — Бог с тобой, Саша, — ответила она наконец, легонько сжав его ручку. — Пошли… — и тут же нахмурила бровки. — Только не тяни меня за платье, Господом молю! Всю ткань мне изомнешь. Это была самая лучшая дорога в его жизни. Её ручка в шелковой перчаточке была маленькой и изящной в его ладони. Он шел, стараясь попадать в её шаг, и чувствовал, как сияет изнутри от простого права держать эту ручку… Её ручку! Но одновременно его внутри пожирало пламя смущения. Каждый взгляд прохожих, каждая тень ему казались насмешкой над его дерзостью. И словно назло, сад, обычно пустынный в этот час, сегодня был полон влюбленных пар. Они встречались на каждом повороте аллеи: под руку, шепчущиеся под сенью лип, смеющиеся тихим, понятным только им смехом… Саша смотрел на них во все глаза — видел, как кавалеры нежно сжимают руки своих дам, как склоняются к ним, чтобы сказать что-то на ушко. И каждый раз его взгляд, будто на магните, возвращался к Ней. Она же, казалось, не замечала ни его напряженного молчания, ни влюбленных. Лишь легко улыбалась встречным знакомым, обменивалась парой небрежных фраз о погоде или бале, и двигалась дальше, мягко направляя его за руку. Это спокойствие и обыденность сводили с ума. Внутри него всё кипело. Это странное, щемящее, новое чувство требовало выхода — казалось, если он сейчас не скажет, не объяснит, его просто разорвет на части. Он должен был дать ей понять, что он… что он…

Что? Что ты ей скажешь, дубина? Что ты, дитё, которое ей по плечо, вдруг… ох. Она же тебя как сына любит! Рассмеется! Оттолкнет! Если любит ещё…

Он сжал её руку чуть сильнее. Пора было действовать. — Мария Юрьевна, — тихо. — М-м-м? — отозвалась она. — А на что… на что похожа любовь? Замигав глазками, он поднял на неё взгляд в надежде получить долгожданный ответ и подтвердить догадку на счёт собственных чувств. Мария лишь тихо фыркнула, с губ сорвался лёгкий смешок. — Не того человека спрашиваешь, Саша. С такими вопросами тебе уж к тётушке Камалии обращаться надобно… Я, чай, сама никогда не любила. Не по этой части. Она произнесла это так легко, как о чем-то само собой разумеющемся. Но как же… как же это? А его самого?! Неужели никогда… — Даже когда… — голосок дрожал, пискнув с надеждой. — Я был совсем маленьким? Маша тотчас засмеялась, прикрыв губки перчаткой. Ох, Саша! Ей-богу, в самом деле душка. И откуда только вещи такие в твоей головушке несносной? Балда ты. Каждое словечко подтверждать нужно… Ты — иное совсем. Уж помнит она, как ты матушкой её называл, покуда Пётр Алексеевич уму-разуму учить тебя не начал да не объяснил, что к нему. — Ох, Соколик… Это же другое совсем, глупенький. Любовь к родной кровиночке совсем не такая, как любовь мужчины и женщины… Она, знаешь ли, сильнее. Сложнее… Она перевела на него взгляд, и в её глазах вновь заплясали хитрые искорки. Она тотчас опустилась перед ним так, чтобы их глаза были на одном уровне. — А чего это ты любопытствуешь? Неужто присмотрел себе на балу какую юную прелестницу? А? Ну-ка, признавайся!

Чего?!

Да как… как же это можно? Да он никогда, будучи в своём уме… — Нет! — получилось слишком резко и куда громче, нежели хотелось. — Мне… никто не нужен! Он сделал паузу, вдохнул полной грудью, собрав всё своё мужество, и выдохнул, глядя прямо в её удивленные глазки: — Кроме Вас! Я… я только Вас люблю! Густая и звенящая тишина повисла между ними. Она смотрела на него, и он видел, как медленно, едва заметно угасает её улыбка, уступая место легкому недоумению. А в следующее мгновение сад наполнился звонким звучанием её смеха — лучистого, игривого… и такого живого. — Ох, уморишь, Соколик! — легонько погладив его по растрепанным кудрям, хихикнула она. — И я тебя люблю! Безмерно. Именно за твою несносносную искренность!

Не-е-ет! Она не поняла! Совсем-совсем не поняла! Она любит не так, совсем-совсем не так! Ох, Господи, ну как же объяснить…

В глазах глазах блеснули слезы отчаяния. — Нет! Вы… Вы не понимаете! Я говорю серьёзно! Мне… мне от этого больно! Вот здесь больно! И с силой ткнул себя кулачком в грудь, в самое сердце. Она замолчала, насторожившись. Склонилась ещё ближе — так, чтобы вглядеться ему в глазки. Светлые бровки нахмурились, образовав складочку у самого носика. Губки поджались в забавную дульку. Осторожно прижала ладошку к его лбу. Подняла взгляд, словно там, в далеких небесах, был ответ на мучающий её вопрос — долго ли ещё собирается он издеваться над ней своими бесконечными попаданияими невесть куда?! Не дав ему опомниться, наклонилась и легко, почти невесомо… коснулась губами его лба. Быстрый, совсем материнский жест — его казалось достаточным, чтобы почувствовать… — Мать царица небесная! — ахнула она, вмиг растеряв всякую нежность. Носик покраснел от внезапной злости. — Да ты… ты горишь, как печка! Она встала, сердито упершись руками в бока. — Вот я дура, а! Ребенок горит, как печка, а я с ним тут по саду вышагиваю! А ну-ка, шагом марш! Немедленно во дворец! Сейчас же уложу тебя в постель и позову лейб-медика, пока ещё чего не нагулял! И, не слушая возражений, решительно взяла его за руку и потащила обратно, к освещенным окнам дворца, яростно бормоча себе под нос о сквозняках и легкомыслии дорогой Лизоньки, что позволила себе отпустить дитя на бал неокрепшим. Предсказание сбылось с пугающей точностью. К полуночи у Саши поднялась такая температура, что он горел не хуже свечей, и таким теплом смело можно было бы дворец ледяной топить. Лекарь, срочно приведенный её властным приказом, бормотал что-то о «внезапной горячке от переутомления и сквозняков». Воздух в комнате густо пропах спиртом, аптечными травами и запахом влажных простыней, которые Московская лично помогала менять. Она хозяйничала в его покоях, точно заботливая матушка — приказывала слугам, поправляла компрессы на его голове, сама пробовала ложкой микстуру, которую приготовил лекарь… Прежде светлое румяное личико ныне было серьезным, сосредоточенным, пухленькие губки вместо улыбки изогнулись в знакомую строгую складочку. — Ох, горе мне, право, — ворчала она, поправляя одеяло. — Нельзя мне в столицу. Как ни приеду — вечно ты что-нибудь да учудишь! Ни минуты покоя с тобой! Саша, несмотря на жар, слабо улыбнулся. С сухих, потрескавшихся от жара губ сорвалось шёпотом: — Вы… обо мне заботитесь… Выходит, я Вам дорог? Мария фыркнула, отставляя в сторону склянку с отваром, словно ответ был очевиден с самого начала. — А ты что же, думаешь, сидела бы я сейчас с тобой, коли нет? Из чувства долга, что ли? Других дел у меня, можно подумать, не бывает. Романов расцвел от счастья. Эти её слова, пускай и сказанные с ворчанием, были для него чистейшим бальзамом. — Вы меня любите… — мурлыкнул. Она не слышала, уже что-то сердито выспрашивая у лекаря о частоте приема лекарств, о необходимом уходе и постельном режиме, который с его несносной головой всегда превращался в настоящий фарс. Её фигурка, озаренная свечами, казалась ныне самым прекрасным зрелищем на свете. В воспаленной жаром голове родилась новая, дерзкая мысль.

Живём один раз, Господь милует!

— Мария Юрьевна… — тихо. — А… А когда я буду большим… Вы станете моей женой? — Непременно, — хмуро, не отрывая взгляда от ложки, куда настойчиво отмеряла по капельке очередной отвар. Она сказала это так же буднично, как разрешала ему когда-то лишний кусочек пирога, пока Государь-батюшка бдительность растерял — успокоить, отделаться от назойливых детских вопросов… Но Саша ухватился за это слово, как утопающий за соломинку. — Правда?

Ох, Господи. Ну что за несносный мальчишка?! Что ни день — то очередная новая ерунда в полной бурелома мыслей голове!

Хотелось крикнуть: «Да дашь ты мне хотя бы минуту покоя?!», но не хватило злости. Вместо этого, отложив несчастную ложку, развернулась к кровати и уперлась ручками в бока. Личико выразило такую комичную смесь изумления, усталости и раздражения, что даже в бреду ему стало смешно. — Господи, Саша! ДА! — ему показалось, что её носик покраснел ещё сильнее, а глаз забавно задергался. — Ежели тебе так станет легче и ты прекратишь лепетать эту околесицу и наконец-то уснешь! Ты слышал, что лекарь тебе сказал? Али речь родную понимать перестал?! Покой и молчание — никаких разговоров! Ясно?! Она подошла, с силой встряхнула подушку и поправила компресс. Затем уселась и снова взяла ложку, уже с более угрожающим видом. Её слова прозвучали как торжественная клятва. Он не слышал раздражения. Он слышал только «да». Его «правда?» было встречено не отказом, а подтверждением… пусть и вырванным силой.

Столица он, в конце концов, или нет?

В рот влили противную микстуру, по вкусу походящую на вкус болотной тины, куда бросили лимон, а затем зачем-то облили той страшной жидкостью, которая каждый раз в уборной появляется, ежели долго не вычищать. Интересно, откуда он узнал этот вкус… — Терпи, — хмуро. — Батюшка твой, царствие ему небесное, под конец жизни и не такую дрянь глотал. Саша тяжело вздохнул, обозначая крайнее недовольство случившимся, и устроил голову на подушке, найдя драгоценный холодный уголок. Блаженство… Неземное блаженство. Она всегда была такой мягкой и пушистой? Ах, неужели снова Её влияние? — Чуть не забыла, — раздалось рядом, и он тотчас приоткрыл один глаз. — Пока ты здесь в отключке, как после того мёда, лежал… Костя заходил. Принёс тебе кое-что. И протянула ему крохотную бумажонку, смятую в несколько раз, словно она прошла с ним все стадии — от веселья с дамами до головокружительного танца с Еленой Ярославовной… Интересно, как там она? Ноги вообще чувствует? И хватило же ума согласиться… — Уж не стала любопытствовать… Но лицо у него было, как у бесёнка. Осторожно забрал бумажонку, надеясь, что Мария Юрьевна сгорит от любопытства. Но та, напротив, снова ретировалась в соседнюю комнату, ворча что-то про то, что ей за такую жертвенность никто не собирается доплачивать, и что лекари в этом дворце только ради вида. Развернул драгоценность… И улыбнулся. Слабая, но безмерно счастливая улыбка тронула горячие губки, и он вмиг почувствовал себя самым счастливым мальчиком на свете. Глаза, отяжеленные жаром, закрылись. На личике застыло выражение неописуемого блаженства. На крошечной бумажке дрожащим почерком плясали буковки, складываясь в гордое…

«Так держать, Парадиз!»