Испорченный вечер (1744)

«Очень вредно не ходить на бал, когда ты этого заслуживаешь. Так и заболеть можно!»

— Золушка

Бал в Зимнем дворце был в самом разгаре. В воздухе витал аромат французских духов, воска и сладостей, а по паркету скользили пары в мерном ритме менуэта. Свечи мерцали, отражаясь в золотых зеркалах, а звуки оркестра плыли, словно невидимые нити, опутывая гостей и заставляя их двигаться в едином ритме. В тени одной из колонн, за спинами разодетых вельмож, притаились две необычные «кавалерши», щеголявшие в расшитых золотом камзолах и треуголках, и о чем-то с поразительным упоением шептались. — Брось, Ками, — обиженно дует губки Московская. — Не верю ни единому твоему слову. Она облокотилась на мраморный подоконник, презрительно оглядывая зал. — Вздор это всё, — проворчала, поправляя кружевной жабо. — Вместо того, чтобы предаваться сну или дочитывать «Ведомости», я вынуждена пялиться на этих дам, которые отчаянно пытаются не уронить веера при виде солдат в юбках. Как будто это зрелище хоть сколько-нибудь интереснее, чем последние указы императрицы! Камалия, лениво потягивая вино, усмехнулась. — Не драматизируй. В конце концов, разве не забавно наблюдать, как князь Голицын путается в кринолине? Или как бедный адъютант Шувалова пытается танцевать менуэт, не задев шпагой собственное платье? — Забавно? — скривила губы. — Ками, брось. Это унизительно. Для всех. И особенно для меня, потому что я могла бы сейчас лежать в постели с книгой, а вместо этого… Она махнула рукой в сторону зала, где дамы в мундирах неуверенно кланялись кавалерам в пышных юбках. Зилант собиралась ответить, но вдруг её взгляд скользнул к дверям, и глазки вмиг расширились. — О-о… — Что? Московская повернула голову — и её брови резко взметнулись вверх. В дверях стоял… Саша. Но не просто Саша. Романов стоял у стены, закутанный в пышное платье нежно-голубого оттенка, с кружевными манжетами и серебряными розами на корсаже. Лицо пылало ярче алых лент, вплетённых в парик, а глаза отчаянно искали спасения на потолке. — Эдакое божедурье! — прошипела. — Да это же… это моё платье! Камалия фыркнула, прикрыв рот перчаткой. — Не обижай мальчишку, как по мне, ему очень даже идёт… в конце концов, ты сама сейчас в его камзоле, жаным. — В отличие от некоторых, на мне чужая одёжа сидит прекрасно, — парировала, горделиво поправляя кружевной жабо. — А он… — осмотрела силуэт юноши и брезгливо надула губки: — Оно ему даже не по росту! Не дорос ещё… Романов не слышал их разговора, но прекрасно чувствовал на себе цепкий взгляд Московской и готов был сгореть от стыда. «Как, черт побери, можно было из всех вариантов выбрать именно это платье?!», — в отчаянии думал он, яростно теребя веер. Ох, Господь всемогущий, Спаси его душу грешную и убереги от взглядов лишних. Исполни просьбу раба твоего, Сашеньки.

Пускай никто не подойдёт!!!

Зилант прикрыла улыбку веером и тихонько шепнула: — А что, если пригласить его? — её глаза блеснули озорливо. — Такой растерянный, такой… милый. Вдруг, кто-то другой перехватит? Маша бросила взгляд на мальчишку, который в её платье напоминал более испуганного фазана в клетке, и усмехнулась. — Брось. С таким взглядом к нему и Лизонька ни ногой. — Не будь так строга с ним, родная, — с лёгкой улыбкой. — Взгляни, как он на тебя смотрит! С такой надеждой, трепетом во взгляде… Ей-богу, душка! — она хихикнула, завидев недоверчиво изогнутые бровки Московской: — Подумай. Сама ведь жаловалась, что изнываешь со скуки… Маша не ответила. Она пристально смотрела на Романова — его растерянную попытку спрятаться за колонной, на то, как он чуть не подпрыгнул, когда какая-то дама в мундире бросила на него заинтересованный взгляд… И вдруг её губы дрогнули. — Знаешь, Ками… — М-м? — В чем-то ты и права… подержи-ка. И, отставив хрустальную емкость, направилась через зал с едва уловимой ухмылкой на губах. Камалия вздохнула и потянулась за вторым бокалом, прошептав что-то похожее на: «Бедный Саша…» Но в голосе её не было ни капли жалости. Московская поправила камзол (который, к её словам, и вправду сидел на ней идеально) и направилась к Романову. Бедняга, не заметив её приближение, но, к своей удаче, уловив подходящий момент для побега, уже было поспешил уйти, но юбка запуталась между ног, и он едва не рухнул на пол. Мгновением позже надежды и вовсе рухнули, точно карточный домик. — Вы что же, намеренно избегаете общества дам? Или просто ждёте, пока Вас украдут? «Всё. Конец», — пронеслось в голове. — М-Мария Юрьевна, все совсем не так! Я… я просто… — Полно Вам, Александр Петрович! — склонилась в изящном поклоне. — Такую красавицу, да не пригласить на танец — всё равно, что грех на душу взять! От стыда хотелось взвизгнуть. Мария Юрьевна стояла перед ним, грациозно склонив голову, с протянутой рукой. — Мария Юрьевна, прекратите… — выдавил он тонким голосом, но пальцы её уже сомкнулись вокруг его ладони. — Всего один танец, — улыбается она невинно. — Или что же, откажешь? Помнится, не тому я тебя учила. — Вовсе нет, я не смею… — пискляво пробормотал Романов, когда чужие пальчики намертво сцепились в хватке вокруг запястья. Его пышное платье предательски шуршало при каждом движении. — Чудесно! Разве можно лишать общество такой прелести? Она ловко перехватила его талию (к ужасу несчастного) и — о, Боже! — вместо плавных па вальса резко щёлкнула пальцами. Лёгкий шёпот прошёлся холодком по телу. — Учти, Саша: ежели хоть раз на ногу мне наступишь — в Петербург я боле не явлюсь. Музыканты тотчас сменили галантный мотив на бесшабашную «Камаринскую». — Мария Юрьевна, вы с ума…! — Тише, Саша! Ей-Богу, все подумают, будто я тебя из самых покоев выкрала. Мария лихо притопнула каблуком, закрутила его в вихре и с размаху раскрутила под рукой. Его юбка взметнулась, обнажая атласные туфельки, которые отчаянно забились в воздухе. — Раз-два-три, приседай! — командовала она, лихо отбивая дроби каблуками по паркету. — Ой, Ваше сиятельство, да Вы хоть «Барыню» танцевать умеете?! Саша, пунцовый до мочек ушей, пытался хоть как-то повторять движения, но его ноги, и без того едва привыкшие к чинным па, путались в оборках. В отчаянии он наступил Маше на туфлю. — Ай! — она притворно вскрикнула. — Ты чего творишь?! — Да я… я не нарочно! — завопил мальчик неестественно тонким голосом, пытаясь поймать равновесие, но его уже снова втянули в пляс, заставляя приседать и хлопать в такт. Из-за колонны доносился сдавленный хохот. Камалия, спрятав лицо за веером, заливалась смехом. — Браво, браво! — кричала она, показывая на Сашины туфли, которые теперь отчаянно месили паркет. — Ой, смотрите, у вас бант развязался! Романов в ужасе глянул вниз, но Мария, не давая опомниться, вдруг крутанула его так, что парик съехал набок. По залу прокатился смех. Даже статус-дамы теперь с трудом скрывали улыбки. Мария, сияя в улыбке, схватила ошеломлённого ученика за руки. — Ну, Ваше Высочество? На бис? Саша посмотрел на её перчатку, потом на своё отражение в зеркале — жалкое, в парике и рюшах — и сдавленно прошептал: — Я не умею вести… То есть… быть в-ведомым! — Ничего, — ловко подхватила его за талию. — Я отлично справляюсь с обеими ролями! Оркестр грянул полонез. Саша закрыл глаза, молясь, чтобы пол разверзся под ним. Но вместо этого он почувствовал, как наставница уверенно ведёт его в такт, её пальцы впиваются в бок, не давая оступиться. — Расслабься. Выглядишь так, будто тебя на штык посадили. — Может, потому что так и есть?! Камалия, наблюдая, как Саша путается в юбке, а Маша лихо крутит его под рукой, зажала губы, чтобы не расхохотаться. — Ками была права, — хихикнула. — До чего же ты, право слово, душка! Романов открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент его нога снова запуталась в подоле. Он пошатнулся — и вдруг почувствовал, как Московская резко притягивает его к себе, не давая упасть. Пыхтя, пытался успеть за её движениями, но вместо изящного притопа получалось нечто среднее между прыжком испуганного кролика и падением раненой птицы. — Осторожнее, Саша, — холодно бросила она, когда он в очередной раз наступил ей на туфлю. — Ты не на вахт-параде ногами топчешь. Он покраснел ещё сильнее, и отчаянно замотал головой, повторяя лишь тихое детское: — П-Простите! Но она лишь кружила его, пока музыка не смолкла. В последнем аккорде резко наклонила его назад, как настоящую даму в вальсе, и замерла, оглядывая с ног до головы. Их разделяло одно движение, и мальчишке показалось, будто жар на щеках уже вовсе не от смущения, а от лёгкого шлейфа её тёплого дыхания. — На первый раз прощаю, Саша, — тихо, поправляя выбившийся кудрявый локон. — Однако впредь знай: учиться тебе ещё и учиться… танцуешь ты прескверно. И прежде, чем он успел что-то ответить, она исчезла в толпе, оставив его одного — с развевающимся париком, перекошенным корсетом и мыслями, путающимися ещё сильнее, чем ноги в этом проклятом платье. А из-за колонны доносился сдавленный смех Камалии. — Чудно, чудно, Господа! Ваше высочество, быть может, в следующий раз изволите и со мною? Мазурку! Мальчик просто закрыл лицо руками. Его вечер безнадёжно испорчен. На следующий день по Петербургу поползли слухи, будто один из молодых Романовых так лихо отплясывал «Барыню», что сама императрица велела включить народные танцы в обязательную программу балов. Саша же до скончания года вздрагивал при звуках балалайки.