Бестактность (1772)

«Невозможно описать ужасное состояние, в котором находилась Москва. Каждый день на улицах можно было видеть больных и мёртвых, которых вывозили. Многие трупы лежали на улицах: люди либо падали мёртвыми, либо трупы выбрасывали из домов. У полиции не хватало ни людей, ни транспорта для вывоза больных и умерших, так что нередко трупы по 3-4 дня лежали в домах»

— Доктор Г. Лерхе, очевидец

Карета неторопливо въезжала на знакомую витьеватую улочку, бегущую вдоль небольшого сада заметно поредевших яблонь. Казалось, сама природа разделяла участь несчастного города, приняв и на себя роковой удар мора, уснесшего сотни тысяч жизней и кипящую энергию, бьющую в прежние времена ключом. Остались позади стены Земляного города — постепенно возвращается жизнь и сюда. Тут и там снуют служивые, бормоча под нос колкие замечания: «Эко ж тебя, мил человек, неужто чумою вдарило? Мёду — с гулькин нос, один токмо суррогат! Да на такое похабство копейка не ляжет!», на что, смачно ругнувшись несуразной тарабарщиной, купцы хотя и хмурили исхудавшие лица, да цену все ж изрядно занижали. Чай, не в том положении, дабы спорить — тут уж коли копеечку оттяпал, впору радоваться, а не то семью кормить нечем станет. Таков уж нынче уклад — выжить бы да на ноги встать. Не до брани вовсе. Узкие улочки Белого города, точно крошечные змейки, вьются вдоль тихих двориков. Колокольный звон разлился по небу, озаряя эхом золотые купола монастырей и многочисленных храмов, ставшими молчаливыми свидетелями недавней бури. Испугавшись неожиданного отзвука, где-то залаяла собачонка, и ей вторил звонкий голос какой-то барышни: «Тьфу ты! Уймись, окаянная, всю детвору разбудишь!»

Москва медленно приходила в себя.

Карета подскакивает на кочке. Александр, кажется, только сейчас окончательно просыпается от забытия, в коем провел без малого неделю, теряясь в бесконечных раздумиях.

Как встретит? В состоянии ли? Не прогонит?

В том, что не встретит, сомнений не было. Он, честности ради, даже письма о прибытии своём не изволил написать. Перед глазами последние дня три то и дело всплывали немые картины гнева Марии Юрьевны: вот, лазурная синева её глаз вспыхивает ярким пламенем справедливого бешенства, а из прекрасных уст льется мощный поток колокольной этажности выражений, характеризующий и вполне доходчиво иллюстрирующий всё недовольство его безрассудным поступком. И вот, наконец, она, гордо вздернув подбородок, указывает на него пальчиком, вслед за чем слышит он бойкое: «И чтобы духу твоего здесь не было! А попробуешь укрыться — весь город на уши поставлю, да не посмотрю, что столица — выпорю так, во век помнить станешь!» Крепче сжал в руках небольшую шкатулку. Пальцы небрежно коснулись красного бархата по бокам. Он наслышан о любви Московской ко всякого рода дорогим подаркам, посему было принято решение ехать не с пустыми руками. Да и разве же имел он совесть помыслить иначе? Тогда бы впору стало говорить о запятнаной чести, нежели о благородстве, подабающем столице. Лёгкий стук о расписной потолок кареты. Кучер отозвался громким: «Слушаю-с!» — Скоро ли прибудем, любезный? — чуть повысив голос, дабы затмить ржание лошади. — До Кремля рукой подать, минут с десяток, не больше! Вот, как? Выходит, они почти на месте… Замечательно! У него есть прекрасная возможность вновь отрепетировать речь, с коей предстанет он перед Марией Юрьевной, лелея тщетные надежды на её благосклонность ввиду его незапланированного приезда. Да и, судя по редким силуэтам, что гуляют нынче по улицам, и практически у отсутствию гвардии (что только играло на руку), видно — его выгонят не с порога! — Утомились, Ваше Сиятельство? — слышится следом. — О деле тоскую, — с улыбкой. — Боюсь, как бы шибко не задерживаться с визитом. Видишь ли, нынче у меня назначена встреча с одной… Важной особой. — О-о-о… Изволите полюбопытствовать — дама? Романов вспыхнул. — Любезный! Что за бестактность? Нервно поправил воротник сюртука. Что только кучеры нынче себе позволяют?! А ежели расскажет кому, что без спросу да разрешения господин князь изволил в Первопрестольную наведаться, и историю станет вить, мол, их Сиятельство едва ли не на променад Марию Юрьевну звал и оды любовные ей читал? Каков стыд. — Думалось мне, в дела твои входит карету везти, и беспокоиться мне не о чем… — Виноват, Ваше Сиятельство! Прошу простить дураку его дерзость, — восклицает тот. — Да токмо, видите ли… Ежель не дама, с таким упоением обычно не говорят! Александр гневно стукнул о потолок. Кучер прыснул, подгоняя кобылу. — Молчу, молчу! Кремль по курсу, Ваше Сиятельство! Где изволите? — У Спасских ворот, — хмуро. — Коли будешь так любезен.

* * *

Сил нет. Давно и долго. Голова гудит так, словно Царь-колокол из пепелища подняли и заставили трезвонить вместо ежечасного перезвона на курантах. Ни единая мысль в голову не лезет, а ежели и лезет, то тотчас уползает обратно, потому как таких умёх пруд пруди, и, стоит им воедино смешаться, так варево получается хлеще кашицы, что ей давеча давали в попытках хворь отогнать. По телу дрожь пробегает, стоит почувствовать себя властной над собственным телом и сделать движе резче, чем шевеление пальчиком. Кожа — будто тысячи крохотных песчинок, опаленных жарким солнцем, противно жжется и колется даже от лёгкой сорочки. Руки дрожат, тщетно стараясь удержать письмо.

«Свет мой, услада сердца моего и любимая душеньке радость невиданная, Машенька.

Пишу тебе письмецо да сам дрожу, ибо мысли мои все уходят к тем вестям, что приходили пару месяцев до сего дня. Наслышан я о бедствии, что тебя постигло, по которому случаю выражаю беспокойство и наказываю строго за собою следить и лишний раз без особой надобности покоев не покидать.

Знаю, милая, что хворь отступила с приездом Орловским, да только нынче хворь буйная, и переждать её не получится — глаз да глаз нужен, в оба следить и здоровье беречь, коли хрупкостью оно шибко отличается.

Пишу тебе, доченька, да весть радостную сообщаю — в скорости хочу с визитом в Москву явиться, тебя проведать да о здоровье спросить, времечко с тобою разделить и в делах тебе помощь оказать. Ты молчишь, не говоришь, а я отцовским сердцем чувствую — лежит на душе твоей тоска глубокая. И коли в письмах делиться бедою не желаешь, стало быть, за чашечкой чая да саечкой-другой смогу я мысли дурные прогнать, дабы вновь улыбка озарила личико твоё светлое.

Жду не дождусь встречи нашей и молюсь о твоём здравии, доченька. Помни, милая — любая беда тебе нипочем, покуда жив я и здравствую. А жить и здравствовать я буду долго, ибо долг мой в твоей защите.

P.S. Ежели кто удумает пакости делать да козни распускать — ты не таи и при встрече обязательно мне доложи. Уж я найду на них управу.

Всех благ,

Папа»

Пальчики цепко сжимают уголок письмеца. Губки трогает лёгкая улыбка. Отец часто писал ей — каждую весточку она хранит, как ока зеницу, и старается отвечать при первой же возможности. Давеча в постели лёжа, думала она, будто хворь и в Смоленск наведаться вздумает и самого драгоценного — сердца родительского, коснётся. Слышала, будто по всей губернии Московской тут и там целые села вымирали, и потому беспокойство за родных сильнее росло. — Васильюшка, радость моя, — зовёт она тихо, откладывая письмецо. — Слушаюсь, Ваша Светлость. — Наполни чернильницу, будь любезен. Весточка мне от батюшки пришла… Хочу ответ написать. — Как Вам будет угодно. Да токмо… Помнится, матушка, давеча велели Вы Петра Дмитрича звать, ежели письмена читать было надобно или ответ писать. Быть может… Позвать и нынче? Чай, Вы не окрепли толком… Московская легко бровки светлые хмурит, деловито губки поджимая. — Право слово, зачем же ты меня раньше времени хоронишь? — ручкой подперев подбородок. — С самочувствием моим всё складно. Иначе я бы здесь сидеть не изволила. Она взгляд переводит и забавную картину видит: седая головушка вмиг в плечи вжимается, глазенками виновато на неё поглядывая. Видит Бог, Васька как лучше для неё хотел — и не обманется она, давеча и вправду сил не было даже с постели подняться. Пришлось в тот день в самом деле Петра Дмитриевича звать, дабы письмецо отправил, куда надо. Ещё и голос, как назло, подводит — нет бы, как раньше, не шибко высоко, с лёгким придыханием, неторопливо и нежно, в меру строго, чтоб не думали некоторые, будто добра она и к ним и благосклонна, но и не слишком холодно — нужно же сохранять образ в чужих глазах? Так нет же. Это теперь не голос, а… Пение кикиморы какой-то! Тьфу… — Виноват, Ваша Светлость, — снимая с горечью поношенную шапку. — Не серчайте. Думал… Как бы Вам не стало дурно. Мария легко махнула ручкой. Право слово, ну какие обиды? Уже ли в самом деле думать он собрался, что она станет держать на него злость, не понимая, что сей жест — забота? — Так и вот-с… Чернила, значится? Будут с минуты на минуту! Его частые, быстрые шаги спешно удаляются в коридоре. Прекрасная возможность прочесть очередное письмо… Пока голова вновь не стала воображать себя загруженным полными ведрами коромыслом. «Сестрица моя и подруга сердечная…», — гласила первая строка, и она тотчас же узнала почерк. Ламская писала размашисто и лихо, из-за чего письма её каждый раз приходили по две-три бумажонки в конверте. «Душа, — говорит. — Широкая, так и письмо! Ежели надо разгуляться, коли мыслю поймала — не гоже мелочиться!» Мария качает головой, уже предвкушая очередное интереснейшее содержание, ибо без приключений её дорогая сестра даже за водой до колодца дойти была не в силах.

«Сестрица моя и подруга сердечная, та, кто кличет себя столицею Первопрестольной и так сием гордится, что терзают нынче меня сомнения, уж не царапает ли корона своды её терема!»

Вот же бесстыжая. Встать бы на ноги, карету подать, в Волоколамск явиться да как поддать разок по мягкому сидению, коем она на стульчиках восседает, пока пряники шафрановые уплетает за обе щеки! Ох, зла на неё не хватает. Каждый раз обещает приехать и как следует стукнуть — каждый раз или забывает, или эта бесстыдница очередной своей историей с толку сбивает.

«Давеча слыхала я, будто мор отступил. Событие радостное! Но я, сестрица, тобою недовольна.

Изволь-ка мне сообщить, родная, по что ты в покоях своих на сей долгий срок заперлась? Москву свою прикрыла — так к тебе ни ногой, ни копытом, ни крылышком не явиться! Думай, что называется, гадай, что с тобою и как, да вести жуткие из газет получай, не зная, правда то или шутит кто.

Такое поведение, да будет тебе известно, в наших краях на Ламе нынче наказываться стали по новым правилам. Но, поскольку правила сии шибко строгие, я как сестрица твоя старшая, что обладает умом большим да опытом в жизни побогаче, а также отличается крайней благосклонностью и широтой доброты душевной, решилась на смягчение наказания для твоей особы…»

Умом большим да опытом в жизни побогаче? Ты старше всего годочка на три, вертихвостка хитроглазая! Ох, ещё и что-то про доброту душевную говаривать смеет… Дурынде ясно, что на эту доброту её с горем пополам едва вышло уговорить Даше!

«Посему пишу вот, что: после Нового года ожидай в Москве нас полным составом. Сестрице нашей младшей полегчало, и она с удовольствием согласилась составить мне компанию. Что касается племянницы нашей, то Симушка взяла на себя приготовление особых подарков, что явятся к тебе с нашим приездом. Только не думай, что раскрою тебе в письмеце, что это за подарки такие…»

Ха, конечно. Так ты и раскрыла — сама ничего не знаешь! Балда.

«Ах, и ещё вот, что. Береги себя и впредь за здоровьем следи усерднее. В твоём возрасте пренебрежение может скверно на тебе сказаться!

Всё наилучшее оставляю тебе, ибо ты и есть то самое лучшее и от меня никуда не денешься.

Навеки твоя,

Ламская Е.»

Даже как-то… Грустью повеяло. Скучно ей совсем — одной, наедине с проклятой слабостью, что не позволяет ни делом любимым заняться, ни на письма ответить… Ох. А ведь ещё столько всего сделать нужно. Приходило уже на днях распоряжение. Пётр Дмитрич, зная о её состоянии, со всей учтивостью велел заняться объездом губерний и справиться о ходе дел по восстановлению хозяйств. И благосклонно разрешил заняться этим аж не следующей неделе — вот уж точно, широта души. Да эта новая неделя начинается уже через три дня!

Ни минуты покоя.

Ещё и голова противно кружиться и болеть начинает… Что ж за напасть такая! — Ваша Светлость, прошу простить… Готова чернильница! Знакомая седая голова в два счета появляется совсем рядом и гордо, как дражайшую святыню, ставит чернильницу на стол. Московская тянется к заветному перышку. Уже и бумага готова, и печать-то самую красивую и добротную сделает, чтоб понял отец, от кого весточку нынче получил… Да вдруг роняет перо. Пальчики инстинктивно касаются висков, и она жмурится, стараясь отогнать противные чёрные мушки, снующие перед глазами.

Час от часу не легче!

— Ваша Светлость? — обеспокоенно. — Как Вы? Вам дурно? Она шумно выдыхает и не спеша глазки открывает, щурясь от света, ставшего в одночасье самым противным, что явилось в комнату. Светлые реснички блеснули на солнце и отбросили тень на нездоровую синеву под глазами. Совсем ей что-то нездоровится. — Дурно, Васенька — это ты верно подметил, — глухо вздыхая, поджимает пухленькие губки в жесте абсолютного сочувствия самой себе. — Только собиралась письмо ответное писать… Как вот, гляди ты. Новая беда. Небесная лазурь её взгляда вдруг впивается в услужливый силуэт рядом. Глазки щурятся в недоверии. — Уже ли это ты ворожить удумал, пока чернильницу-то наполнять ходил? Чтоб, чай, я дела свои делать не смела? Бедняга глазенки раскрывает, ладони беззащитно поднимая. — Вздор, Ваша Светлость! Как можно? Не сносить мне головы, ежели таково оно в самом деле… Московская улыбнулась, делая вид, что ответ ей понравился. На деле — на душе кошки скребут от удушливого ощущения собственной слабости, что грызёт не хуже чумы. В самом деле, сколько можно? Долго ещё лежать она трутнем будет, пока народ её, едва на ноги встав, уже хозяйством во всю промышляет да город её в чувства приводит? Не дело это. Не гоже. Так можно и совсем из рук выбиться. А наипаче к чему Москве такой хранитель, что самого себя уберечь не в силах? — Быть может… Отдыхать изволите, матушка? Помочь Вам чем? Она вновь взгляд на него поднимает и улыбается недоверчиво. — Помочь? Уже ли ты писать умеешь? Всю уверенность сдуло ветерком не хуже дамской шляпки. — Виноват… — А я уж понадеялась… — тихо вздыхая. — А коли умел бы, знаешь, какую службу б сослужил? М-м-м… — наигранно качает головой, желая придать ситуации глобальный масштаб. — Зря давеча меня не слушал. А ведь я могла тебя научить… — Полно Вам, матушка! Куда уж меня учить… — хмыкнув. — Я, поди… Не в том возрасте уже для ученья-то. Поздно уже! — Вздор! Никогда не поздно. Со мной-то уж точно, — усмехнулась. — Я, знаешь ли, свет мой… — шумно выдохнула, с трудом вставая из-за столика. — Ох… И не таких на своём веку обучала. Побрела прочь от стола, ставшего свидетелем её горького разочарования. На стенке недалеко от двери с подозрительной притягательностью висело небольшое зеркало, будто бы издеваясь, отражая убранство комнатушки точно в месте её поля битвы, где сама княгиня Московская потерпела сокрушительнейшее поражение.

Интересно… Совсем дела плохи? Или, пока она не видит да не смотрит, видок-то уж… В благое состояние пришёл?

Подошла к зеркалу, мысленно зачитала отрывок из молитвы за собственное здравие. Отчего-то стало немного боязно от того, что (или кого) она может в отражении увидеть. А что, если ничего не увидит вовсе?! Как в тех страшных преданиях, где сказывали, что нечисть, мол, она ни в зеркалах, ни в утвари не отражается, потому что серебра боится. Что же будет, ежели она сейчас подойдёт… И тоже вдруг почувствует, как жжется зеркальце-то? Тогда уж молва такого напустит… И ведьма златовласая ещё не самым обидным прозвищем будет. Ох, ладно. Ежели уготована ей судьба сгореть от собственного отражения, она готова. Это всё ещё лучше недельной тряски до прелестной столицы, куда Саша настойчиво приглашал её после выздоровления. Бр-р-р. Последний уверенный шаг навстречу неизбежному, и… — Ба-атюшки… — положив руку на сердце. — Жуть какая. Ей-богу, кикимора! Выглядит и вправду… Не очень. Из отражения на неё смотрела девица, по чьему облику сложно наверняка определить конкретную причину её умерщвления. Ежели посмотреть с одной стороны, выходит и так, что утопленница. А ежели с другой — так, вроде, и заживо кто схоронил. Личико — белое, как снег. Под глазами — синева тёмная, точно кто чернильницу пролил. Губки — бледные, едва розовинка проглядывается, да истрескались все. Даже веснушки, коих винила она в том, что простушку из неё делают, попрятались от греха подальше. Вот так в свет явится — там же народ деру даст, а ребятня вой поднимет от ужаса. — Полно Вам, матушка! — стараясь утешить. — Не гоже себя такими речами обижать! — Так уж и полно, Васенька, — отражение рассматривая. — Это я ещё, считай, мягонько сказала. Иной кто взглянет… Представить страшно, что с ним станется. — Бросьте. Вы выглядите прелестно! Отдохнуть токмо надобно, и вскоре будете краше прежней! Московская на это вздыхает кротко. Губы трогает улыбка. — Лукавишь, свет мой. Знаю, утешить хочешь… — замечая виноватую улыбку, легко усмехается, вновь отворачиваясь к зеркалу. — Да только некогда отдыхать мне. Тут поди, разбери, у кого какие дела в хозяйстве, сколько зерна да молока — нынче же как водится, всё упирается в копеечку… — Так, быть может, на помощь кого пригласить? Как Орлова давеча… — Что ты! — засмеялась. — Ох, и насмешил же, свет мой… Ежели кого и просить, то только Бога, дабы сил дал. А уж этим жадюгам я и пяди земли своей смотреть не дам… Тот учтиво поклонился, соглашаясь со вполне справедливыми доводами. Мария уж и с поражением, и с отражением смирилась да примирилась. С кем не бывает — беда случается, особенно часто любит она сваливаться на головушку, поражая своей внезапностью не хуже накручивания цен у злющего купца на Хитровке.

Этот день хуже стать уже точно не сможет.

Стук в дверь. Настойчивый — неужто Неглинка кого за ботинок укусила? Или кто важный явился? О-о-о… Сейчас она угадает. Её Величество решилась проинспектировать, как идут дела в Первопрестольной и как отстраивают несчастный город после мора. Ха! Проще простого. Да только гостей ей здесь не надо — сама всё видит да ведает. А ещё, между прочим, отменно чувствует, и свою больную спину ещё припомнит тем, кто удумал вместо старого амбара кабак устроить. — Ваша Светлость! — слышится знакомый голос из-за двери. — Гости к Вам! Ага… Гости. Значит, всё-таки явились тут и там всё контролировать. Ах, Московская, в твоей догадливости усомниться не смеет даже самый гадкий нахал. — Из столицы… Их Сиятельство пожаловали.

ЧТО-О-О?!

Да как же… Как же это возможно?! Средь беда дня, ни письма, ни гонца… Романов, ну ты и… Лицо исказилось страшной гримасой кривой улыбки, увидев которую, точно испугался бы даже тот, кто знал Московскую всю жизнь… Если б не лишился её от ужаса. — Какой нежданный сюрприз… — стараясь придать голосу как можно более безопасное звучание. — И где же Их Сиятельство изволит нынче быть? Полагаю, на заставе? Прикажите гвардейцам, пускай… — Под окнами… — перебивая. — Простите. Их Сиятельство под окнами, матушка. — ЧТО?! Позабыв о слабости, дурном самочувствии и внешнем виде, всё ещё смутно напоминающем лик кикиморы, бросилась к резному оконцу. Резким движением откинула занавески, лелея жалкую надежду — сейчас она выглянет и увидит, что сие оказалось не более, чем глупой шуткой и очередным розыгрышем. Не вышло. Романов стоял внизу, учтиво кланяясь знакомым (когда только успел их обрести?!) и, кажется, совершенно не беспокоясь об урагане, что бушует ныне в её покоях и сердце.

Гад! Негодяй! Да она его вышвырнет за порог! Сию же минуту, секунду! Дайте ей только…

— Пускать, Ваша Светлость? Хотя, и правда… А пущай заходит. Она ему здесь такую взбучку устроит — мало не покажется. А ежели покажется, объяснит ещё раз, куда более доходчиво — так, что дорогу в Первопрестольную забудет, а ежели не забудет, то хотя бы совесть появится, и письма писать перед приездом начнёт! — Пускай, — тихо. — Слушаюсь! Шаги спешно удаляются за дверью. Московская запрокидывает голову, и тишину вмиг разрывает полный горького разочарования и невероятной скорби стон, больше походящий на предсмертный хрип раненого бойца, нежели на женский голос. Боже милостивый, спаси и сохрани душу рабы твоей, Марии, да пускай она в здравии пребывает и останется после встречи с мучением, что уготовил ты ей за грехи великие. Дай вынести ей испытание сие и даруй ей сил. — Вот, видишь? Видишь, что такое это твоё… «Поздно»?! — резко обернувшись. — Поздно — это когда у тебя гость столичный под окнами, а ты… Как после попойки! Закрывает лицо руками. Этот день — определённо самый жестокий из всех, что она видела. — Полагаю, мне следует идти, матушка? — слышится рядом тихий хриплый голос. Ох, да. Отпустить тебя надо. А жаль. Так бы ей хотелось с тобой убежать куда подальше. Саша же, ежели придёт, так всю душу выгрызет…

Никакого ей покоя.

— Иди, свет мой… — вздыхая в очередной раз, проводит ручками по лицу. Щёчки на мгновение румянятся. — И вот, что. Ты, Васенька, как на улочку-то выйдешь, зайди да свечечку за здравие моё поставь в Благовещенском. Да сорокоуст, пожалуй, распорядись организовать. Тот тихо усмехнулся. — Вижу я, не шибко рады Вы встрече с Александром Петровичем? — Очень рада. Да только Александр Петрович всё делает, чтоб радость эту растоптать. И вздыхает, словно настраиваясь на худший кошмар. — Ступай, Васенька. Да про свечку не забудь! Кто знает, не окажется ли встреча сия слаще чумы. Тот, кротко улыбнувшись, только понимающе кивнул. — Слушаюсь, Ваша Светлость… И уходит, оставляя её наедине с предстоящим земным адом. Ну, Романов… Ты сам напросился. Она всегда благосклонна к тебе, даже когда ты этого не замечаешь. Терпит любые твои выходки, принимает скверный твой нрав, от коего порой котелок кипит так, что хоть на стену лезь да волосы рви. Но сейчас… Это ничем не прикрытое беззаконие и издевательство. Над ней, её здоровьем… Временем, в конце концов! Так что попадись ты ей… Явись сюда. И увидишь, что бывает, когда она злится. И пощады тебе не видать.

* * *

Заветные ступеньки Александр преодолел, на удивление, быстро. Сказалась ли его торопливость скорейшей встречи с Марией Юрьевной, или же, быть может, в самом деле он, как Её Величество давеча заметила, «подрос с лихвою» — ему не ведомо, но ступеньки и вправду стали казаться крошечными. Встретившись взглядом с верным помощником Московской — тем самым Васенькой, кому она, будь возможность кого на замену у сердца пригреть, давно дала бы вольную, задал лишь один вопрос. — Злится? — В гневе, Ваше Сиятельство, — слышно в ответ. — Да Вы проходите… Матушка нынче не в духе, но Вас-то, думаю, примет. Ежели уж пустила. Романов небрежно улыбнулся. Пустила… Ха, как же б не пустила. Чай, не в том положении она нынче, чтоб такого гостя не пускать. Обиды обидами (но на что?!), а не пускать того, кто уж порог обивает, даже для такой особы, как она — крайне неприлично. Так что холодность свою да затворничество придётся поумерить. Ступенька, вторая, третья… Пролёт он преодолевает в несколько уверенных шагов. Небольшой узкий коридорчик — запах ладана и пряных трав, знакомая дверь с блестящей ручкой из тёмного дерева… Стук в дверь — скорее ради приличия, нежели разрешения. Лёгкий скрип, миг — и… Её покои всё те же. Разные оконца с белоснежными занавесочками, небрежно откинутыми прочь с правой стороны — судя по всему, в гневе одернула их, дабы увидеть его стоящим внизу. Уютный столик посреди комнатушки, на нём — стопка непрочитанных писем и пышное лебяжье перышко, аккуратно лежащее на листе бумаги.

Собиралась кому-то писать? Уж не ему ли? Хотя, чего это он… Когда Мария Юрьевна ему отвечала?

У самой стены — небольшой шкаф, а рядом — маленькая табуретка, чтобы удобнее было доставать старинные книги с верхних полок. Московская часто обижалась и дула губки, ворча под нос слова о несправедливости и безобразном отсутствии внимания к людям, чей рост не позволяет одним движением руки дотянуться до необъятных высот всякого рода полочек. Она, конечно, всегда могла попросить его, ежели была в том необходимость… И прекрасно справлялась с этим, будучи в Петербурге! Но сейчас… Кто поможет ей здесь, дома? Тут ведь таких «гигантов» нет. В углу — небольшая уютная кровать, аккуратно прикрытая расписным платком. Сверху — крошечная лампадка и иконки. В воздухе витает приятный запах чего-то неумолимо родного — ладана, свежей выпечки и, кажется… Земляники? — Сколько лет проходит, а ты никак не запомнишь, что таращиться на даму, стоя посреди её апартаментов — признак крайнего невежества. Романов дернулся, точно коснувшись огня. Московская устроилась на небольшом стульчике рядом со столом, сложив ручки на груди в обиженной позе, и внимательно смеряла его хмурым взглядом. На плечах — белоснежная, слегка измятая после сна сорочка, из-под лёгкой ткани которой улавливался яркий силуэт золотого крестика. Пшеничные пряди пышной волной осели на плечиках и рухнули на колени, подчеркивая недовольную позу и слабо дрожа в такт частому дыханию. Реснички нервно дрогнули, стоило глазам забегать по его силуэту. Он учтиво кланяется и проходит вглубь скромной комнатки. — Доброго дня, Мария Юрьевна, — вежливо руку тянет, дабы поцеловать её ладонь в уважении. — Позволите? Она в ответ ручку протягивает, терпеливо дожидаясь, пока его тёплое дыхание коснётся нежной, слишком чувствительной после болезни кожи. На бледной ладони остаётся едва заметный влажный след. — Как Ваше здоровье? — Ежели видишь ты меня перед собою, то, смею полагать, ответ более, чем очевиден, — отнимая ручку, деловито берёт перышко для успокоения. — Какими судьбами, Саша? По очередному указу Её Величества? Вопрос обжег не хуже пламени. Да как же можно? Уже ли она изволит полагать, что его визиты к ней — сугубо воля Императрицы? Как бы не так! — Вовсе нет. Мне лишь доложили о благополучном снятии карантинных мер в Москве, и я счел своим долгом навестить Вас… И справиться о Вашем здоровье. Московская вздыхает глубоко, прикрывая глазки, и слабо качает головой. Она так устала от подобных речей… Всё-то, видите ли, он беспокоится о ней. Так уж прям и ночами не спится, в кошмарах видит он её немыслимые страдания, и муки совести заставляют его пробуждаться каждый день в поту холодном, из-за чего потом ходит он уставший и места себе не находит.

Ну-ну. Это ты, Сашенька, кому угодно можешь рассказывать — авось, кто-то твои сказы за истину и сочтет. Но только ей твои представления здесь не нужны. Театр, милок, в другом месте — ты, чай, адресом ошибся.

— Справился? — хмуро. — Чудно. Дверь прямиком за тобой. — Мария Юрьевна… — Молчи! И громко стукнула ручкой по столу, отпустив несчастное перышко. Гляди, каков молодец, выучил её имя-отчество! Вот это учтивость, низкий поклон тебе, Романов! Вот уж шестьсот с лишним лет она Мария Юрьевна, и представляешь, только забыть сие хотела, как тут — ты. Верный рыцарь, напомнил ей на старости лет, кем она на деле является. Спасибо!

А вообще, знаешь, что? Она, помнится, обещала тебе взбучку… Так и получай взбучку!

— Ты, — указав пальцем. — Явился без спросу и всякого разрешения, не удосужившись даже письма послать о своём прибытии. Что мне после этого прикажешь думать? Кроме того, что тебе здесь словно мёдом намазано, иного в мысли не приходит. — Прошу простить мне мою бестактность, которая, возможно, покажется Вам дерзостью… А всё же осмелюсь напомнить, Мария Юрьевна, что письма неоднократно поступали, однако ни на одно из них я не получил ответа, — легко улыбнулся. — Посему мною было приятно решение не тратить понапрасну казённые чернила и бумагу, а припасти их для более важных дел, требующих моего срочного вмешательства. Ах ты, негодяй. Ты… Ты… Ох, слова не придумать гневного, дабы описать, какой вихрь на душе у неё делается. Как взяла бы чайничек, как пустила б в твою сторонку, чтоб хорошенько ты почуял силу гнева девичьего, да в следующий раз думать стал, прежде чем кривляться и словами умными разбрасываться за зря! Мария поджала губки. На письма она и вправду не отвечала… Вообще ни на одно. Ну и что?! Это не значит, что она их не читает! В конце концов, ознакомилась и будет. А его улыбка злила сейчас ещё больше. — Зачем приехал, Романов? — поднимая взгляд. — Ни за что не поверю, что только о здоровье справляться. Хотелось сказать: «Говори, пока взашей не выставила!», но горло сжало предательским спазмом кашля. Ох, черт возьми, ну конечно! Не может всё идти так, как надо, когда он рядом! Александр заводит руки за спину и делает неторопливый шаг к камину. Беднягу давно не разводили, и теперь он служил скорее частью интерьера, нежели источником тепла. Наверху уютно устроился канделябр — несколько свечей всё ещё горели. — Я хотел спросить… Точнее будет выразиться «попросить» Вас об одной услуге, — отвёл взгляд. — Личного характера. Да что ты говоришь? Личного? И что же прикажешь сделать? Встать, сплясать тебе «Барыню» из извинений за бал тридцатилетней давности? Или, быть может, фрейлиной своей её сделаешь? — Говори. — Не могли бы Вы рассказать мне… О том, как всё было? О чуме. Московская надменно подняла брови. Губы изогнулись в брезгливую гримасу. — Зачем тебе? — строго. — Это не сказки про богатырей и царевен, и тем более не энциклопедия с красивыми картинками, — презрительно фыркнула. — Это смерть. И вместо картинок у неё — боль и кровь. Но Александр знал, на что шёл. И в своём стремлении был неумолим. — Да, я знаю, что будет непросто, но… — обернулся. — Прошу Вас, Мария Юрьевна. Мне… — запнувшись. — Я хочу знать, на что Вы вынуждены были пойти ради блага нашего Отечества. Она едва сдержала смешок. Ради блага Отечества? Шутит, что ли? Да если б она город не закрыла, его столичные чиновнички первыми бы пищать начали, крича: «Хворь! Мор! Заговор!», и рванули бы прочь, куда глаза глядят. А Петербург его без надзора вновь бы опустел и весь травой зарос — знаем, проходили… — Как знаешь… — махнула ручкой в сторону своей кровати. — Присаживайся. Только осторожно, — тотчас бросив хмурый взгляд. — Дерево хрупкое, не на всех рассчитано. — Не беспокойтесь, обещаю быть аккуратным.

Обещай, обещай… Лишь бы чего стоили твои обещания.

Ох, ладно. Что-то она сегодня слишком уж на него злится. Ничего ж дурного пока не сделал! Про чуму, значится, знать тебе хочется… Что ж, хорошо. Слушай внимательно — ежели прослушаешь, то виноватым сам останешься, ибо она тебя предупреждала, что картина сия мерзка и отвратительна, и ты глубоко ошибешься, ежели станешь думать, будто она захочет в те дни возвращаться и ещё раз тебе рассказывать, коли с первого раза твои ушки слушали не её голос, а пташек за окном. — Это… Странное ощущение, — начала она медленно. — Сначала тебя не отпускает смутное чувство тревоги, будто грядет нечто, на что ты не в силах повлиять. Следом, когда начинает страдать всё больше людей, мор приходит и к тебе. Романов замечает, как мрачнеет её лицо, а ручки крепче сжимают ткань сорочки. — Первые смерти ощущаются как холод по телу. Поначалу ты их путаешь с простыми мурашками. Но затем… Приходит чувство, будто бы ты горишь. Перед глазами всё плывёт, а внутри бушует пламя, которое не в силах потушить ни отвар, ни целебные снадобья, — она согнула пальчики, изображая кавычки. — Жар становится сильнее, боль пронзает тело. Ты не можешь даже лежать — одежда, одеяло, оно всё ощущается, будто в кожу вонзают раскаленные иглы. А потом приходит и сама чума… Она переводит взгляд на свои ручки, смотря как-то отрешенно, словно говоря о чём-то обыденном. — Это нескончаемый кашель. До хрипоты, до крови — боль такая, что хоть на стену лезь. Затем на коже появляются точки. Сначала ты их не видишь, просто ощущаешь. Через пару часов — это уже большая клякса, которая болит и страшно жжется. Буббон, — большим пальчиком коснулась запястья, словно вспоминая. — Они появляются везде. Руки, ноги, грудь, шея — чем-то походят на оспу, только больнее и больше. Чем лечить — не знает никто. Не умеет. Молитвами только да сидением по домам в закрытых избах, — усмехнулась. — Потому город и закрыли, чтобы мор дальше не шёл. А как народ не стерпел, пошёл бунтовать — так после этого целыми толпами потом их выгребали. Мёртвых. Их за городом закапывали, в общую могилу всех, как единого. Смрад стоял страшный, дым — чёрный как ночь… Страшное зрелище. Давно такого не было. И, надеюсь, не будет впредь. У Романова сердце пропустило удар. Боль, горечь, смерти — всё это, будучи на бумаге, не казалось ему таким серьёзным, каким увидел он ныне в её словах. Она не добавляла ярких красок — наоборот, сдержанно и коротко изъясняла мысли, но… Весь тот ужас будто бы ожил перед его глазами, сменяясь чудовищными картинками. Хотелось зажмуриться. Проморгаться пару минут, отогнать морок. Но безуспешно.

Так вот, на что она пошла ради спасения Отечества. Ради… Его спасения.

— Мария Юрьевна, это… — Доволен? — перебивая, переводит усталый взгляд. — Надеюсь, на этом допрос окончен, Саша? Хотелось бы отдохнуть. Я не настроена на долгие разговоры с тобой. Он закусил губу. За этой фразой стояло явно большее, нежели простая усталость. Но как до неё добраться… — Спасибо, — отозвался он. — Я… Я даже представить не мог, что картина может быть настолько ужасающей. В донесениях… — Донесения врут, Саша. Запомни. Их главная задача — приукрасить всё так, чтобы содержание устраивало царя-батюшку. — Это ещё раз подтверждает мои мысли о том, что совершённое Вами — настоящий подвиг.

Ох, Романов… Снова сантименты. Когда же ты успокоишься?

— Подвиг? — фыркнула она, махнув рукой. — Саша, что за вздор? Раскрой глаза. Это не подвиг, а сугубо стратегический анализ ситуации. Вот представь… Хотя бы на миг, — слегка склонилась ближе. — Что было бы, дойди мор до твоего Петербурга? Да там бы в тот же день от паники сгинуло бы больше, нежели от самой чумы! Уже ли мне подобные проблемы нужны? — подняла ладони. — Отнюдь. Мне, чай, своих хватает. Иного расхлебывать я не собираюсь. — Значит ли это, что Вы… — с лёгким смущением. — Заботитесь обо мне? Московская возвела очи горе. Когда-нибудь он точно сведёт её с ума. — Право слово, что за вздор, Саша! Ты, чай, уже не в том возрасте, чтобы пылинки с тебя сдувать и трястись над тобою, как над фарфоровой куклой, — вновь сложила ручки на груди. — Моя забота нынче в том, чтобы защищать столицу. А долг, как тебе известно, выше личных чувств. — Но Вы не ответили «нет»… — с какой-то детской надеждой поправил он, но, поймав её строгий взгляд, поспешил извиниться: — Прошу прощения. Разговор упрямо двигался к той точке, за которой, увы, тупик. Мария Юрьевна в самом деле не настроена вести с ним пламенные речи, и оттого делалось вдвое обиднее. Он ведь как лучше хотел. Приехал обеспокоенный, о здоровье спросил, жертвенность её в подвиг возвел! Пальцы нащупали в кармане увесистую коробочку. Точно! Он же не с пустыми руками приехал! Ежели она не настроена более говорить, то пускай хотя бы примет его скромный презент. — Мария Юрьевна, — тихо. — Я знаю, как рассказ был неприятен для Вас. Ещё и мой нежданный видит… По сему случаю позвольте вручить Вам кое-что. И протянул ей шкатулку. Московская смерила диковинку внимательным взглядом, явно выискивая изъян или подвох, и брать совершено не спешила. — Императрица надоумила? В её духе. — Вовсе нет! Мне самому захотелось сделать Вам подарок. Сугубо по… Личным соображениям. Снова недоверчиво покосившись на Романова, всё же приняла шкатулку. Долго рассматривала тонкие узоры, походящие на перышки былинной Жар-птицы. Коснулась пальчиком крошечного замочка — тот с лёгкостью поддался, словно признавая в ней хозяйку, и в следующее мгновение её взору открылось… Нечто прекрасное.

Серьги.

Длинные и тонкие, в виде золотых стебельков, на которых плавно лежали сияющие капельки, обитые драгоценными камнями. Аквамарин, точно под цвет её глаз. У самого ушка — узор в виде бабочки, чьи крылышки пестрили камушками. Слабый свет пробивающего солнца вмиг отразился десятками солнечных зайчиков, и те игриво рассыпались по стенам. Мария замерла. Было бы дурным тоном отвергнуть сей подарок. Да и сказать, что ей не нравится — глубочайшее заблуждение. Однако было кое-что, что Романов обязан знать. — С ума сошёл? — вырвалось грубее, чем она думала. — Что-то не так? — Ты знаешь, кому такие серьги дарят? — от вида её хмуро поджатых губ он едва сдержал улыбку. — Возлюбленным, балда! Не друзьям, родственникам… И тем более не наставникам! Жар ударил в лицо. Александр старался держаться. — В самом деле? Мне думалось, ничего дурного в подобном знаке внимания… Тем более, я многократно наблюдал, как Её Величество делала схожие подарки многим, кто исправно служил Отечеству. Московская фыркнула. — Эти служильщики — через одного её фавориты, а уж на них деньжат государыне не жаль. — Что ж… Полагаю, мне придётся их забрать? Он уже потянулся к заветной шкатулке, как тотчас столкнулся с шокированным, полным осуждения взглядом. — Ещё чего! Дареное не возвращают! — крепче прижала к себе серьги и деловито окинула взглядом комнату. — Поди, лучше… Зеркальце мне подай. Примерять буду. Окрыленный, Романов шустро нашёл и подходящее зеркало, и желание жить и радоваться каждому дню. Подумать только… Он сумел угодить! И не кому-то там при дворе — Бог с ними, ежели каждому угождать, никаких сил не хватит, — а ей… Пожалуй, сей день нужно как следует отметить, ибо в памяти он останется надолго. Московская, устроившись перед зеркальцем, тотчас занялась примеркой. Щёлк! — закрылся замочек одной из серёжек. Следом — второй. Она взяла зеркальце и деловито оглядела аксессуар, качнув головой сначала в одной сторону, а затем и в другую, словно желая убедиться, что с каждой из них выглядит безупречно. Коснулась пальчиком бабочки у самого ушка, поправила локон, что посмел закрыть объект обожания.

Неплохо. Чертовски неплохо!

— Вы… Прекрасны, Мария Юрьевна, — не удержался от комплимента. Она промолчала, делая последний осмотр, а затем отложила зеркальце. Хлопнула крышечка шкатулки. — Что ж… Вынуждена признать, Саша, твой подарок оказался крайне неплох, — обернулась к нему с лёгкой улыбкой. — Пожалуй, он заслуживает того, чтобы впредь появляться с ним при дворе. Благодарю. Александр учтиво улыбнулся. — В таком случае… Значит ли это, что Вы прощаете мне мою бестактность и… — задумался на миг. — Чрезмерное любопытство? Мария деловито прижала пальчик к губам. — На счёт бестактности я ещё не решила… Но что касается любопытства — не стоит его чересчур интенсивно унимать. Иногда от него бывает толк, — и вновь вернула ему взгляд, надев привычную маску строгости. — Однако запомни, Саша. Такие подарки — дело серьёзное, и ежели пожелаешь впредь нечто подобное мне вручить… Делай это вдали от посторонних глаз. Сейчас не лучшее время для сплетен, которые, уверяю тебя, скоро появятся.

Она приняла его подарок! Приняла, надела, и ей понравилось! Понравилось так, что впредь она будет появляться в нём при дворе!

Ох, Романов. Кажется, сегодня случился тот самый день, о котором ты мечтал — вот и твоя возможность ощутить себя счастливейшим из всех ныне живущих. В очередной раз поймал на себе её цепкий взгляд. Подобным вниманием она была явно недовольна. — Чего ты на меня таращишься? — Прошу прощения. Немного задумался о Ваших словах. — Вот, как? — склоняя голову на бок. Глазки по-лисьи сощурились. — И что же ты решил? Хотелось сказать честно — ныне вместе с письмами посылать он будет ещё и подарки. За каждый день, что она улыбается, за каждую умную мысль, которой делится с ним, за каждый подобный жест внимания и благосклонности в отношении его персоны… Но пока для долго было слишком рано. И он ограничился малым. — То, что впредь буду со всей внимательностью относиться к выбору подарка… И времени его вручения. Московская деловито кивнула. — Хороший вывод. Делаешь успехи, Саша. Хвалю. — Тогда, быть может, позволите пригласить Вас на чашечку чая? — с лёгкой улыбкой протягивая руку. — В качестве закрепления моего успеха… И дополнения к извинениям. — Пожалуй, — подавая ручку, осторожно поднялась с места. Пшеничные пряди дрогнули, рухнув к самому поясу. — Но только если процессом руководишь ты. Александр улыбнулся. — Почту за честь.