Сплетницы (1779)

Лето раскинулось над Царским Селом знойным пологом, да так, что даже тени от лип в аллеях казались редкой милостью. Воздух переливался в лёгкой дымке, оседая испариной на пожелтевших от солнечного тепла листьях. В столице нынче только и грезили, дабы ветерок, наконец, изволил наведаться в их край и прогнать невыносимый жгучий зной прочь, вернув привычную прохладу. Так и остались в мечтах давние деньки, когда можно было нежиться под солнышком, подставляя лицо щекотливым лучикам, а лёгкий ветерок окутает силуэт, унося вместе со зноем все назойливые невзгоды. Красота, да и только. Да только нынче ни ветерка, ни прохлады подавно не видать — зной стоит такой, что токмо у водицы спасения и искать. Так и решили. Сестры присели на резной мостик у пруда, чьи воды, словно расплавленное серебро, переливались под солнцем. Московская бережно коснулась кружевного воротничка. Пальчики ловко загнули мягкую узорчатую ткань платьица, открывая взору изящный изгиб стройной шейки. Лёгкий ветерок заботливо окутал силуэт, заставив пушистые золотые прядки забавно дрогнуть в такт. Глазки — небо майское, смеялись тихо, с той лукавой лёгкостью, что всегда отличала её от прочих… городишек. Счастье у неё сегодня. Приезжает со службы её дражайший Алёшенька. Славный парень — бравый вояка на вид, а на деле вежливый и очень даже скромный юноша. И ручку при встрече поцелует, ласково губами нежной кожи касаясь сквозь перчаточку, и на руки поднимет, отчего она завизжит вмиг, как озорная девчушка, и шепнет на ушко словечко ласковое, заставляя щечки нежные розовинкой румянца вмиг покрыться, ручкой, в перчатку облаченную, губки пухленькие прикрыть. Она помнила их первую встречу, словно она была только вчера: пышный бал в роскошном зале Царскосельского дворца, она — в летящем голубом платье, точно под цвет её нежных глаз, он — в идеальном выглаженном мундире Семёновского полка. Он пригласил её на танец, вежливо и учтиво поклонившись, и ручку маленькую попросил — та утонула в его большой ладони, тепло его кожи приятно обожгло сквозь ткань перчатки. Они кружились до поздней ночи, находя свой собственный летящий ритм танца, уносясь прочь от мирской суеты туда — ввысь, навстречу мечтам и свободным потокам ветра. Он рассказывал ей о службе — как пошёл по стопам отца, кто служил ещё в полку ещё при жизни Петра Алексеевича и наставлял о сём и своего сынишку, и как теперь гордится держать его саблю, обещая сразить любого, кто посягнёт на честь великой России… Она поведала свою историю, то и дело ловя восхищенные взгляды, полные обожания и немого вопроса — достоин ли он, простой солдат, занять место рядом с кем-то вроде неё? Дальше всё было так, словно танец не кончался. Приглушённый свет покоев. Тишина, нарушаемая лишь треском свечей и горячим шлейфом дыхания друг друга. Сладостные речи, ласкающие слух. Жаркие касания, умело находящие самые сокровенные чувствительные точки… И невероятная нежность, окутывающая с головы до ног и несущая с собой лишь неземное блаженство. — Иногда мне кажется, что наше свидание было уготовано волей Божьей, — ласковый голос нежно окутал покои, вторя тихому потрескиванию свечей. — Когда я впервые увидел Вас, то мне показалось, будто… Ничего прекраснее со мною и случиться не могло. Мария взгляд кокетливый на него бросает, пряча игривую улыбку за бокалом красного вина. Не отводя глаз, делает глоток — тягучий напиток отзывается лёгкой горечью, оставляя после себя приятное послевкусие. Отставила бокал. Бережно утерла уголок пухленьких губ облаченным в перчаточку пальчиком. Шелковая ткань тотчас окрасилась в красный тон. — В самом деле? — прикрывая глазки. Светлые реснички отбросили на личико тень. — Клянусь честью. И провалиться мне на месте, если вздумаю врать. Она тепло улыбается. Слышать подобные речи было весьма приятно, а крепкий напиток кружил голову до колючих мурашек, отзываясь в сердце теплыми игривыми нотками. Тянуло на невинные шалости. Или… Что-то большее. — И какая же моя… часть поразила Вас более всего? Маша ожидала любого ответа и мысленно стала перебирать возможные варианты. Ей нравилось это до безумия — изучать, высматривать, видеть собеседника насквозь, а затем одним движением вдруг раскрыть все его карты, за коими тот так отчаянно прятал свой лик и полный немного трепещущего обожания и необузданного желания взгляд, обращенный лишь к ней одной. Особенное удовольствие доставляло это изучение, ежели дело касалось весьма… симпатичных юношей. Интересно, что он скажет? Прекрасная фигура? Пожалуй, будет прав, ведь природа вовсе не обделила её подобными дарами, посему стройности стана и округлости форм завидовали, как она знает не понаслышке, многие придворные дамы и фрейлины. Или, быть может, очаровал его её лик? Пышные золотистые волосы, чей пшеничный отблеск по не самому скромному мнению достоин писаний великих поэтов; нежная кожа, тронутая легкой розовинкой румянца и приятной гладкостью; плавные движения, сравнимые с грацией игривой кошечки; тонкая лебединая шейка, укрытая небрежно юркими прядями, словно дразня, привлекая? Она дрожала от нетерпения узнать. Или от чего-то иного… Сама не знала, чувствуя приятное головокружение. — Глаза, — вдруг донеслось в ответ. — Что? — подняв удивленный взгляд. — Глаза, — повторил он спокойно, с нарастающей нежностью. — Когда наши взгляды впервые встретились… Мне показалось, что Вы несчастны. У Вас очень взрослые и мудрые глаза для столь юного возраста. Таких не встретишь у обычных барышень при дворе, и потому я подумал… Его рука бережно легла на её ладонь, накрыв собою. Тепло чужой кожи приятно обволакивало маленькую ручку, и она полностью тонула в этих объятиях. По коже пробежали мурашки. Приятный жар ударил в лицо, заливая щеки. Ох… Интересно, это в покоях так душно, или в самом деле пора освободиться от парочки кафтанов и одного платьица? — Я подумал, что сумею поднять Вам настроение… хоть на долю. А Вы, в свою очередь, — его пальцы ласково погладили костяшки её пальчиков. — Позволите мне разделить с Вами ту тоску, что гложет Ваше сердце. Его руки скользнули чуть выше. Нежные касания остановились на сгибе локтя, стягивая белоснежные перчаточки. Ткань с лёгким шелестом упала на пол, скрывшись у самого подола кружевного платьица. Он нагнулся, чтобы поднять их — взгляд тотчас задержался на стройных ножках, облаченных в туфельки на небольшом каблучке, а затем поднялся, встретившись с небесной лазурью её глаз, спрашивая разрешения. Московская игриво улыбается, приподнимая ножку — дразня, приглашая. Беглый взгляд внимательно следит за каждым действием юноши, и в озорных искорках, блестящих в нём, он читает просьбу, походящую на приказ: «Не останавливайся». Он бережно коснулся туфельки. Пальцы ловким движением избавляются от надоедливой застёжки и вскоре открывают взору крошечную хрупкую ступню в белоснежном чулочке. Взгляд скользит выше, к изящным стройным икрам, останавливаясь на изгибе колена. Она кажется ему настоящей куколкой — творением, сошедшим с холста великого художника. Вновь поднимает на неё взгляд, бережно касаясь губами нежной кожи её колена — прикосновение выходит легким, задерживается чуть дольше обычного, и оттого отзывается ещё большим жаром. Он вскоре приподнимается, оказываясь с ней на одном уровне. Её нежный взгляд задерживается на его лице, а затем юрко скользит вниз, убегая прочь. Она поворачивает голову, словно избегая его глаз. На личике застывает хитрая улыбка, юркая золотая прядь забавно дрогнула от неожиданного движения. Его руки бережно касаются её плечика — легко, словно боясь причинить боль и обжечь малейшим касанием. Тонкая лямочка платьица небрежно спадает, обнажая нежную кожу. Он тотчас припадает губами к оголенному плечику, поглаживая её ручку — утешая, ломая последние преграды. Его глаза ищут её взгляда, настойчиво, но осторожно, дабы не спугнуть. И вскоре она оборачивается, легонько поджимая плечики от удовольствия. Личика касается нежная улыбка, глазки закрываются в блаженстве, реснички трепещут под каждым прикосновением — легко, невесомо, точно крылья бабочки. Мгновение — и его губы касаются чувствительной точки на её шее. Медленно, исследуя, изучая каждую клеточку, каждый миллиметр, способный принести ей удовольствие, то поднимаясь к самому ушку, то опуская ниже, к самой чувственной точке на линии ключиц, доводя до приятной дрожи. С пухленьких губ срывается лёгкий стон, и она тут же отзывается на прикосновение легким дразнящим смешком. — Вы прекрасна, Мария Юрьевна, — томный, полный обожания шепот ласково касается ее ушка. — Ваша красота… сравнима лишь с величайшими шедеврами искусных мастеров… — Вот, как? — тихо смеётся она, легонько закусив губу. — А мне казалось, я такая одна. — Единственная, — тихо. — Божественная. Эти слова — лишь звуки, не способные ни на мгновение, ни на дюйм описать те чувства, что пробуждаются в моём сердце при одном взгляде на Вас. Комплимент щекотал сердце, играясь на чувствах, точно на струнах арфы. Ручка, свободная от перчатки, легла на его горячую ладонь, бережно сжимающую её талию. — Вы улыбаетесь, — шёпотом. — Означает ли это, что я… — касаясь губами мочки её ушка. — Исполнил свой долг? Московская вздыхает, оборачиваясь и позволяя ему видеть её румяные щечки и слышать сбивчивое от приятных чувств дыхание. Его взгляд тотчас скользнул к упругим линиям груди — круглый жемчуг дрожал в такт каждому вдоху. — Почти, — с хитринкой. — Но мне кажется, не хватает чего-то… Особенного. — Вот, как? И что же, в таком случае, нам делать? — Для начала… — голос сорвался на шёпот и приобрёл сладостный, томный оттенок. — Избавиться от того, что мешает. Мне кажется, это платьице стало каким-то… — она наиграно надула губки, личика коснулась гримаска грусти. — Неудобным. Совсем сковывает, никакой свободы… На его лице расцвела улыбка — торжествующая, жадная. — Всё, что скажете, госпожа, — касаясь тоненьких завязок корсета. — Если это позволит мне наслаждаться светом Вашей улыбки… В ту ночь оба не позволили себе сомкнуть глаз, поглощенные страстью и жарким обожанием, полностью плененные этим чувством, бурлящим в опаленных любовью сердцах. Тихий треск свечей, смешанный с запахом воска. Сладостные речи и сбившиеся вздохи, скрытые от посторонних глаз расписными дверьми просторных роскошных покоев. И весь мир замер в единственном мгновении, позволяя окунуться в неземное наслаждение вдали от мирской суеты. Ах, романтика. Пожалуй, это ещё одна приятная неожиданность, которую она заслужила по праву. Все-таки кокетство и обаяние всегда были её… Сильными сторонами. Что-то она не о том задумалась. Кажется, они с сестричкой купаться собирались. От зноя этого, ей-богу, спасу нет — ни ветринки, ни дождинки… Даже ей, любительнице в баньке попариться, не по душе приходится нынче погода. Уж больно жарко! А баньку-то она, ох, как любит — того глядишь, и легенды скоро слагать начнут, как девица московская в избушке сидела да целыми днями парилась. А потом ещё сказы пустят, будто бы она в этом зное и повинна — дескать, потому, что много пара наружу выпустила! Нет уж, ей такого не надо. И так полным-полно сплетен да слухов при дворе о делах её амурных ходят — полно уже. Баньку она, пожалуй, при себе оставит. О чём они там? Ах, да. Купаться собрались! Пока не нагрянули любопытные юношеские глазки. — Чего носик повесила, кровинушка моя ненаглядная? — склонив голову, тепло произносит Ламская. — Призадумалась о чём? Сестрице откроешься? — А? — глазками мигая. Тут же взгляд опустила, пальчиками пряди светлые перебирая. Один непослушный локон запутался на ноготке. — Так… пустяки. Жарко нынче, вот и мысли в голове, понимаешь… путаются. С её стороны раздаётся тихий, подтрунивающий смешок. Кажется, Лена не поверила. — Так уж прям и путаются. А от чего жарко тебе, Марьюшка? — лукаво прищурилась. — Уже ли от зноя? Али часом вспомнила кой-чего… — повела игриво плечами. — Амурное? Маша взгляд на неё хмурый бросила. Бровки светлые к самой переносице сдвинулись, носик гордый покраснел от обиды, губки сложились в сердитый бантик. — Ты на меня щёчки за зря не дуй, а не то надуешь вот так, они и лопнут у тебя. Будешь ходить, как Авдотья со двора соседнего — она так дулась-дулась, вот на старости лет у неё лицо и осунулось. Сестрица тут же глазки раскрыла — не то в ужасе, не то от смущения, не то от желания ухватить что-нибудь потяжелее свисающей над ними ветки и хорошенькую тюкнуть старшенькой по загривку за шибко язык длинный и слова яркие. Ламская, увидев это, расхохоталась пуще прежнего. — Ой, не могу-у-у! Уморишь, Маруся, живот надорву! А я ещё, чай, дитяток планирую! — на мостик оперлась, отдышаться пытаясь. — Ох… Помрешь с тобой. Ладно уж, не смущаю. Да только не проведёшь меня, как ни старайся, — снова улыбнулась. — Уж вижу я, сердцем чую: не просто так ты в Царское вырвалась. Слышала я, что офицерушка твой сегодня вечером с полком прибывает и остановку здесь возьмёт. Сестрицу осмотрела с головы до ног, взглядом цепляясь за каждую мелочь, выдающую в стройной фигурке голодную тоску по счастью женскому. — Скучаешь? — Ясное дело, — буркнула, наконец, Маша, обиженно веер сложив. Шикнула сквозь зубки, когда тот стукнул слишком красноречиво. Кажется, что-то отломалось. — А ты бы не скучала, ежели б с два месяца счастья своего не видала? Это ведь, знаешь ли, так томительно! Вздохнула жалобно полной грудью. Глазки вмиг грустью наполнились, губки поджались в обиженном жесте. Плечики сокрушенно опустились. Заболтала ножками, касаясь пальчиками тепленькой водички, от коей приятно веяло долгожданной прохладой. — Неспокойно сердце моё, Ленушка. Истосковалась по взгляду теплому, объятиям нежным, ночкам теплым… — мечтательно вздыхая. — Когда по вечеру отворяешь дверь, а на пороге ожидает тебя герой твой. На лице — улыбка счастливая, а в руках подарок ценный, цветы душистые… И кинешься ты ему в объятия, а он подхватит тебя, точно лебедушку, и закружит, закружит вокруг, словно в вальсе, шепча на ушко слова нежные, тебе лишь одной посвященные! Ах… Понимаешь? — Куда уж мне, — протянула, закатив глаза. Подпёрла ручкой голову. Маша же, казалось, разговор ещё не закончила. Глазки небесные любопытством загорелись, улыбка на личике румяном расцвела, щечки зарделись не то от зноя, не то от предвкушения очередных шепотков женских, скрытых от взглядов да ушей любопытных. Любит она секретничать, да и сама тайны хранить горазда: ни мушка не проскочит, ни единая душа живая не услышит! — Ну, а ты чего? — голову на бок склоняя. — Как делишки обстоят? Давненько мы не шептались, я ж ничего о амурах твоих и не знаю! — губки обиженно надула. — А то глядишь, уж скоро кто замуж позовёт, а я и знать не буду! Не годится! Лена фыркнула, изогнув губки в подобии хитрой улыбки, шибко напоминающей ухмылку. Лениво ручку освободила и плечиками легонько повела, устраиваясь поудобнее на крохотном подмостке. Улеглась, на локотки опираясь да ножками по водичке проводя. И в самом деле — одна радость будет окунуться! — Всё-то тебе скажи, покажи, да все картинки пред тобою раскрой… — Ну дава-а-ай! — и поближе подсела, у самого плечика сестрички оказываясь. Прилегла, точно кошечка, промурлыкав невинное: — Я же тебе всё-всё рассказала, что на душеньке было. А ты укрываешься. Не дело! Пальчик к губам прижала, возводя глазки к небу — в головушке зрела очередная легенда, рождённая из любопытства, мечтательности и… Щепотки мастерского умения приукрасить. Совсем чуть-чуть. Для виду. Иначе интересно разве? Вот и ей кажется, что нет. А что бывает, когда ей кажется? Ничего хорошего, ибо ей если кажется — значит, что не кажется вовсе! — Между прочим, — начала она серьёзно, ножку на другую кладя. — Я слышала, ежели слишком долго на душе держать что-то, то внутри бесята заводятся. Да-да, — кивнула для убедительности. — Маленькие такие, их и не разглядеть! Начинают бесчинства чудить, а человек по их указу повторяет. Ламская фыркнула. — Эко ж кто-то однажды долго в себе-то всё держал. Поди, всю жизнь. — Чего? — Да сижу и гляжу, как один такой бесенок предо мною сидит и байки придумывает. Да такие, от коих люд столичный хохотал бы до животов лопнувших, — усмехнулась. — Тебе, Марусь, в писари надо. Такое состояние сотворишь, мне и вовек не… Не договорила. В неё тотчас прилетела увесистая тряпочка. Хлоп! — удар пришёлся точно в плечо. Хлоп! — под яростным гретом неуловимой ткани оказалась коленка. Ламская заливисто расхохоталась, тщетно стараясь отбиться и ведя неравную битву. Тряпка выигрывала со значительным тактическим преимуществом. — Тетеря! — донеслось следом. Тряпочка улеглась в руках Московской и отправилась на покой к ней на колени. — Ни единого слова ей нельзя сказать! Под её красноречивым, отчаянно кричащем о мировой несправедливости взглядом старшая всё же сдалась. — Уговорила, уговорила, голова бедовая, — шумно выдохнула, пытаясь отдышаться. Губки тронула улыбка. — Слушай уж, коли интересно так. Маша тут же оживилась. Двинулась ближе, устроившись совсем рядышком. Приготовилась слушать — для пущей уверенности развернулась бочком, словно закрывая личико сестры от воображаемых посторонних взглядов. — Виделась я давеча с одним юношей… Весьма симпатичным, на пару годков меня помладше, — улыбнулась, взгляд отводя. В мыслях всплывали забавные воспоминания. — Они в губернии проездом были. В Смоленск путь держали, кажется. Я тогда на ярмарку шла — весть прошла, будто прянички отменные спекли… А ты ж меня знаешь, я с чайком свежим да сахарком — только за здрасте… — Юноша-то чего?! — напомнила Маша. — Как зовут? — Слушай! — пальчик подняла. — Я на него взгляд бросила, а он на меня. Как увидел, сразу встрепенулся, плечи расправил — ну, любо-дорого взглянуть. Представился Фёдором! — О-о-о, имя княжеское, — игриво плечиками повела. — Хорошо-о-о. И чего, дальше как? — Обещал вечерком променад со мною устроить. — Устроил? — Ещё какой. Весь Волок показал, да такие небылицы рассказывал, я и заслушалась совсем. Ходила за ним, будто впервые город собственный вижу! — хихикнула, ручкой губки прикрывая. — А как время прощаться пришло, ручку мне поцеловал. Сказал, мол: «В жизни не видал такой красоты, что в сердце разжигала бы огонь любви…» Маша улыбнулась широко, игриво, ручками подперев голову. Заболтала ножками, согнутыми в коленках, всем видом показывая бьющее ключом любопытство. В небесных глазках зажглись искорки нетерпения. — Три дня они там были, — продолжила Лена. — Ручку целовал, пылинки сдувал, будто я фарфоровая какая. Целую корзинку землянички притащил — кушай, говорит, чтоб щёчки румянились… И цветочки носил. Гвоздички, мои любимые. А как уехал, обещал письмена писать и клялся, что в следующую встречу диковинку мне привезёт, какую душа моя пожелает. И взгляд на сестру бросила, легонько бровки сдвигая. Кажется, её любопытство она утолила вдоволь. — Какая прелесть, — прощебетала Маша. — А ты ему чего? Дашь парнишке шанс? — Какой шанс, Маруся, опомнись! Младше меня — дитё совсем. — Ты у меня, подумать можно, старушка какая! — надулась, но тут же взгляд смягчила и голову на бочок склонила. Прищурилась с улыбкой легкой, высматривая в глазах сестрички ответ. — Или лукавишь мне и присмотрела уже кого, так что сердечко занято? Ламская тут же взгляд отвела, носик горделиво вздернув: — Ничего не присмотрела. — Тебя присмотрели?! — Маша! Московская смотрела на неё с застывшим на лице выражением торжествующего ликования. Она попала точно в цель — прямо в ту самую точку, с которой открываются двери в самое сокровенное, то, чего иной раз даже самой себе признать тяжко, ибо стесняешься или боишься. Вот и всё. Теперь просто так она от неё не отстанет. — Ла-а-адно, — глазки закатила. — Только обещай, что никому ни слова! — Вот те крест. Перекрестилась для пущей убедительности. — Заметила я давеча, — голосок перешел на шёпот. — Что кое-кто на меня глаз положил. Смотрит так… Настойчиво, что даже мне неловко иной раз делается. Кое-кто… Скажем так, близкий ко двору. Очень близкий, — обернулась. — Догадываешься, кто? — Без шансов. Кто у нас есть, ко двору приближённый? Может, вельможа какой? С Романовыми он ладит? На фамилии взгляд Ламской дрогнул. Маша поняла, что близка. — Ладит, значит? — Всё куда прозаичнее. Московская задумалась. Вариантов было одновременно и не так много, и целая вереница. Интересная выдалась задача. Кто-то близкий ко двору, ещё и состоящий в добротных отношениях с Романовыми. Чёрт возьми, да это может быть, кто угодно, учитывая обстановку при дворе и весьма интересную способность Императрицы продвигать правильных, нужных Империи людей. Поначалу казалось, что дело безнадёжно, но затем… Её осенило. А не тот ли это кудрявый юноша, с которым её Леночка давеча на балу отплясывала, пока, закружившись в одном из пируэтов, с громким словцом в кресло не грохнулась? Тот, который её с пару десятков лет назад красноречиво кикиморой назвал и наутёк пустился, пока она неслась за ним с криками и обещаниями отхлестать кнутом так, что ему с неделю сесть не удастся. Шебутной и весёлый мальчишка. Средний из Романовых. Сашин младший брат. — КОСТЯ?! — и тут же закрыла руками губки. — Ой… — Тихо ты, сорока! — шикнула она. — Он самый. Я уж думала, танцульками и едкими словечками всё ограничится. А оно вон, выходит, как… Вырос мальчишка. И смотреть иначе стал. Личико её заметно помрачнело. И следом донеслось тихое: — Как бы дальше не пошло. — А что с ним не так? — нахмурилась Маша. — Вы давно знакомы, общих тем — хоть чаек над Финским считай, да и мальчонка он замечательный. Характер, правда, ни одна церковь не исправит… Но и ты у меня далеко не лимон. Старшая, казалось, юморок не шибко оценила и обрушила на сестру серьёзный взгляд. — Что не так? — хмуро. — Ты меня когда-нибудь до прядей седых доведешь, Маруся! Что не так… — передразнила. — Попробуй представить хотя бы на миг, что на тебя так Саша смотрит. Она ожидала чего угодно. Что Маша разозлится, как обычно надует щёчки и будет бурчать что-то про то, что это неприлично и она не собирается обсуждать Сашу, потому что это совсем иное дело, недостойное сплетен. Или станет читать нотации о том, что они, вообще-то, пришли сюда амурные делишки друг друга обсуждать, как лисички-сестрички, а не уходить в дебри чего-то запретного и совсем не касающегося темы. Но младшая превзошла все её ожидания. — Мы уже обсуждали с ним этот момент, — спокойно ответила она, вновь усаживаясь на краю мостика. Ножку на другую кладет, ручки сплетённые на колено опуская. Голос звучал спокойно, даже слишком. — И пришли к устойчивому компромиссу. Ламская раскрыла глаза в ужасе и паническом любопытстве. Это ж сколько она всего проспать успела за время своего отсутствия в столице?! Вот уж в самом деле состарилась — скоро, поди, точно в бабульку обратится, коли никуда из своего Волока выезжать отказываться всё чаще стала и потому всё самое интересное пропускает. Заметив горящие немым вопросом глаза сестры и говорящее само за себя выражение её распрекрасного личика, Московская улыбается уголком губ: — Заметила я, как он смотрит на меня. Не знаю уж, как делает Костя, но в его случае было не желание, а… Ревность, — она отвела глаза, устремив взгляд в тёмную трясину пруда. — Такая жгучая, болезненная… и страшная. Стоило хоть кому-то ко мне подойти, как я ловила на себе его взгляд. Мне даже не по себе становилось — такой юный, дитё совсем, а в глазах огонь горит такой, знаешь… хищный. Она прищурилась, словно вспоминая тот взгляд. По телу пробежали мурашки, но ей быстро удалось это скрыть. — После очередного раза я не выдержала, и у нас состоялся… разговор. — И что ты ему сказала? — тихо. — Надеюсь, не отправила мальчишку полдник доедать? — Сказала, что у меня есть своя жизнь, — спокойно. — Что она была до его рождения и продолжается сейчас. Что я свободная женщина, которая не обязана принадлежать ни ему, ни кому-либо из своих… кавалеров. — А он на это что? — Ничего, — пожала плечиками. — «Извините, — говорит. — Мария Юрьевна, не держал в мыслях своих обидеть Вас и посягнуть на Вашу свободу», — и улыбнулась как-то странно, с лёгкой тоской. — Но что-то мне подсказывает, на этом он не остановится. И рано или поздно попробует снова. Обернулась. — Так что знаю я, о чём ты говоришь. И всё же на твоём месте мальчонку бы не обижала. — И это я слышу от той, кто пинком отправил бедняжку Романова гулять, пока до верхней полки кладовой не дорастёт? — Дело не в росте! — обиделась. — А в ответственности. И сплетнях, которые ходят при дворе. Ламская тихонько усмехнулась: — Хочешь сказать, тебе на них не всё равно? — Мне на них плевать. Но на него — нет, — и взгляд на неё перевела тоскливый, печальный. — Ты представляешь, что начнётся, ежели я к себе его подпущу ближе, чем дозволено? «Вы только гляньте, юнец себе в невесты девицу ветреную взял! И как только угораздило? Да ей под юбку полгорода заглянуть успело!», — передразнила она язвительным голосом, скорчив смешную гримасу. — Нет уж, — серьёзно. — Хватит с меня проблем. Лица коснулась лёгкая улыбка. Лена приподнялась, устроившись рядышком с сестрой, и поджала под себя ножки. Что-то в голосе Маши — в её манере, в интонации, что менялась при малейшем упоминании Романова старшего, не давало покоя и казалось странным. Не договаривает сестричка. Дело не только в сплетнях. Она явно боится кое-чего другого — боится, что он не выдержит её… Такую.

А какую — такую?

Весёлую, озорную и игривую девушку, которая больше всего на свете обожает смеяться, петь песни — заливисто и громко, танцевать во всю прыть и плести веночки из ромашек? Или, может, ту нежную и трепетную её часть, которая даёт о себе знать каждый раз, когда с кем-то из родных случается беда? Когда она с часами сидит у чужой постели, шепча все известные молитвы и не позволяя себе глаз сомкнуть до мгновения, когда не заметит малейшего улучшения? А может, дело в той доброй девочке, чья улыбка дороже любого сокровища, и объятия — теплее тысячи костров? Что-то было явно не так. И Маша отказывалась дать самой себе ответ, что именно. — Но разве ответственность — это не про то, чтобы иметь силы справиться с этими проблемами? — осторожно заметила Ламская. — И принять человека, полюбив его не за что-то, а просто так? Потому, что он есть и ходит по земле? — Мы копаем не в ту степь, — тихо. — И мыслим совершенно по-разному. — Зря ты так, — улыбнулась. — Не думаю, что Саша из тех, кто тени собственной боится, ежели дело касается чего посерьёзнее игры в солдатиков. Присмотрелась бы. Мальчик-то… Умненький, — подмигнула. — И симпатичный. — Умненький?! — обиженно воскликнула Маша, сложив ручки на груди. — Тогда пущай сначала разберётся, чего хочет, и ежели мозговишек хватит, то, авось, и поймет, что нужно хоть что-то делать, дабы дело с точки мёртвой сдвинулось, а не сидеть, лапки свесив, и ждать! Надулась. — Дама ему не собачонка на привязи, всюду за ним бегать не будет. Особенно такая, как я, — смахнув прядку за плечико. — Коли увижу, что намерения у него серьёзные, тогда, глядишь, и думать буду. А до тех пор пущай кораблики строит и в моря ходит, мужества набирается, ежели страх берет девушке во всём сознаться! Помолчала, кивнув самой себе, соглашаясь с весьма убедительными доводами. — Так ты, может… Намекнешь ему как-то? Московская глазки раскрывает в изумлении, словно не веря собственным ушам. Чего это сестрица её, из ума, что ли, выжила совсем со своими пряниками? Не слыхала она, что шафран нынче мысли путает и заставляет околесицу нести. — Вот ещё! — фыркнула, изогнув губки в издевательской ухмылке. — Может, мне пред ним ещё танцульки устроить да платьице сразу задрать? Ха! Не дождётся, больно уж чести много. Ага… Вот оно, выходит, что. Машенька шага первого ждёт, ибо гордость не позволяет мальчонке намекнуть глазком одним, что можно хотя бы попытаться. А как же поймет он, ежели смотрит она иной раз на него, как на заговорщика да воришку, что прямиком из-под носа у неё целое состояние стащил, а сознаваться не хочет? Не переживай, Сашенька. Тетка Лена в беде тебя не бросит, даже когда дело касается амурных дел! — И вообще… Голосок Маши вырывает из пучины мыслей. Она тотчас обернулась к сестре, согнув губки в недовольной гримаске. — Мы, насколько мне помнится, купаться собирались, а не трещать тут, как сороки на ветке! Так что изволь, сестричка, платьишко долой, и марш в воду! — и тут же гордо носик вздернула, улыбнувшись своей любимой, по-лисьи хитрой улыбкой. Глазки загорелись игривыми искорками. — А не то вернемся в Петербург, и я всему двору растрещу, что Ленка ти-и-ины болотной боится… И тут же заливисто засмеялась, когда в её сторону полетело полотенчико, пущенное старшей сестрицей в знак рьяного протеста. Бросилась наутек прямо к берегу под звонкое: — Ах ты, тетеря клювастая! Видится мне, не щипали давненько, коли говорится хорошо?! Ну, я тебе сейчас пёрышки-то повыщипываю, далече не улетишь!

* * *

Тем временем, на другой стороне парка, у белоснежной беседки, обвитой диким виноградом, Саша слушал Катерину, едва сдерживая нетерпение. Сестра говорила тихо, словно боялась спугнуть собственные слова. Пальцы теребили край кружевного платка, а глазки, точно туман утренний, то и дело опускались к земле. — Ты побледнела, Катенька, — тихо. — Опять не спишь? — Спится… как всегда. В парке по ночам фонтаны шумят. Будто кто стучится… — Прикажу слугам заткнуть трубы, — нахмурился шутливо, но пальцы невольно сжали её ладонь. — Или лучше будет переехать тебе в восточный флигель? — Ох, ну уж нет! Здесь государыня давеча липы сажала… Мне спокойно с ними. Романов вздохнул. Она всегда говорила о деревьях, как о старых друзьях. А после давней эпидемии вовсе замкнулась в этом мире — тихом, где опасны лишь заморозки да жуки-древоточцы… — А ты, братец? — она вдруг коснулась его рукава. — В Петербурге всё… спокойно? — Если считать спокойствием бунт сантехников, требующих жалованье за прокладку труб… — он усмехнулся, но заметив, как её глаза округлились, поспешил добавить: — Шучу, милая. Всё в порядке. Водопровод ждёт лишь подписи Москвы. Катерина вдруг глазки подняла, взгляд — чистый-чистый, словно воды ручейка. Романову показалось даже, будто бы мелькнули в них искорки беспокойства. — Мария Юрьевна приехала вчера… с сестрой, — залепетала, поправляя каштановую прядь, выбившуюся из-под чепца. — Говорили, что хотят отдохнуть у прудов… Саша, опираясь о колонну, стиснул зубы. Губы сложились в недовольную гримасу, глаза метали искры — то ли от досады, то ли от волнения. Отдохнуть? Ну, конечно! Где же ещё изволит Мария Юрьевна отдыхать, ежели не в Царском? Это ведь не Петербург: ни тебе здесь двора, ни шумной суеты… Ни его под боком, снующего туда-сюда между её покоями и своим кабинетом с бесконечными расспросами о самочувствии и ходе дел. Конечно! Отдохнуть! А ему твердила, что дел у неё по горло, и «знать она не знает, когда с этой трясиной разберется». — Отдохнуть? — стараясь казаться равнодушным. — А в Петербург, видно, ей и заглянуть некогда? Пять лет прошло с тех пор, как чума отступила, а московский водопровод— дело не шуточное! Указ Екатерины — не бумажка, чтобы в сундуке пылиться! Катерина вздохнула, читая в братце больше, чем тот говорил. — Она не забыла, Сашенька! Просто… — Просто обожает изводить меня на нервы, — закатив глаза. — Где она? Романова кивнула в сторону аллеи, ведущей к прудику. — С Еленой Ярославовной пошли купаться. С утра там… Он уже не слушал. Резко развернувшись, уверенно направился прямиком в сторону пруда — того самого, где Мария Юрьевна, когда он её позвал, обещала «в жизни своей не появляться», ибо там «тьма непроглядная и кикиморы по ночам ходят, народ шугают», а она, видите ли, «ночная пташка»! Ну, всё. Хватит с него игр и витиеватых фразочек. Сейчас как придёт, да как сходу претензию изложит во всех красках! Чтоб не повадно было! И не посмотрит, что она ему в наставницы поставлена. Чай, не мальчишка уже! Шаг его, вначале размеренный, участился, словно дорожная пыль горела под каблуками. — Купа-а-аться… — пробормотал себе под нос, обиженно фыркнув. Губы дрогнули в ухмылке. — А я-то с депешами, как дурак, скачу через пол-России! Но сердце, вопреки гордости, стучало в такт шагам — глухо, настойчиво. И вот, свернув с аллеи, он замер на краю поляны. Сквозь ветви ивы он увидел…

Её.

Стоящую спиной к нему, по пояс в воде. Солнце, почти коснувшееся горизонта, залило её кожу алым золотом, словно подрисовывая контуры древней фрески.

Она… одна?

А где же Елена Ярославовна? Одну сестру она вряд ли оставила, да и Московская не похожа на горящую желанием устраивать эдакие заплывы в гордом одиночестве. Он слыхал неоднократно, что особой любовью у неё баньки пользуются — так вот что-то не наблюдает таковой поблизости, а спасаться от жары одной она явно предпочла бы иначе. Значит, Ламская где-то поблизости. Отошла за одеждой? Караулит его и сейчас, подойди он ближе, толкнет прямиком в пруд? Он не знал и знать уже не хотел. Перед ним была… Она. Пальцы вцепились в кору дерева. Он хотел отступить, но ноги словно вросли в землю. Маша подняла руки, принявшись распутывать волнистые локоны, вьющиеся к ногам. Движение обнажило спину. Он вспомнил, как мальчишкой разглядывал старые карты, где Москва была помечена кровавыми метками. Теперь он видел эти метки на ней — не на пергаменте, а на живой коже. Длинный шрам неровно вился по спине, алея под нежными лучами — от ордынской сабли; вот иной, белый, под лопаткой — от польского кнута; здесь, на шее — едва заметные следы ожогов, память пожара во Дворце Анны Иоанновны… Тогда, сказывают, выгорел почти весь Земляной город. Мелкие рубцы на бёдрах, будто следы когтей, напоминали о чуме: говорили, она неделями не смывала с рук пепел сожжённых тел… Сейчас она казалась ему не воплощением бед, а чем-то большим. Округлые плечики, изящные, точно бережно созданный шедевр скульптора в Летнем Саду, дышали спокойствием; лопатки — крылья ангелочка, дрожали в такт каждому движению ручек. Нежные пальчики бережно перебирали вымокшие кудри, пышными волнами вьющиеся к самой воде. Капельки стекали по тонкой, чувственно приоткрытой из-за волос шее, и она выгнула спинку, подставляя личико ласковым солнечным лучам. Золотые пряди вмиг блеснули ярким светом.

Так вот, ты какая…

Романов замер, словно зачарованный. Она, не подозревая о его присутствии, медленно выходила из воды. Каждая капля, скатывавшаяся с её плеч, казалась ему драгоценной росой. Он вспомнил, как ещё юнцом стоял перед ней в кремлёвской библиотеке. Мария Юрьевна тогда учила его склонять латинские глаголы, а заодно — как вести переговоры с упрямыми боярами.

«Слова, Сашенька, острее сабли. Да только ими надо владеть, как скульптор владеет резцом»

Теперь этот самый «ученик» прятался за деревом, нарушив все правила приличия, которые она же ему привила. Ветер внезапно сменил направление, донеся до неё запах лавандовой воды. Она резко обернулась… и время для него остановилось. Вся мокрая и с взъерошенными волосами, она напоминала разъяренную кошку, которую вытащили из пруда. Инстинктивно она попыталась прикрыться, но все полотенца как нельзя кстати утащила сестра, упорхнувшая невесть куда. Она укрылась волосами… И сделала только хуже. Теперь его взгляд оказался намертво прикован к нежным изгибам тела. Округлые линии хрупких плеч нежно розовели под солнцем, и на них блестели капельки воды, стекающие ниже, на изящную упругость груди. Несколько прядей опутали тонкую талию, словно вьюн, открывая взор на плавную линию живота, переходящую в округлые бедра. Стройные, согнутые в коленях ножки инстинктивно сомкнулись, пряча от любопытных глаз запретные линии. Она всё же сделала шаг навстречу. И ещё один. И ещё. А затем… — АХ ТЫ, ГАДИНА! Она явно хотела сказать что-то иное. Нечто, способное более ёмко и красочно описать всё её недовольство его крайне неприличным и до возмущения вопиющим поступком. — Бесстыдник! Негодник! Бестия! Она кричала, жестикулируя с такой силой, что вокруг начал клубиться прохладный воздух. Теперь стоять рядом было не только страшно, но и приятно — хоть погибнет счастливым, наконец-то избавившись от жары под потоком долгожданной прохлады. Ручки описывали в воздухе одному Богу известные загогулины, напрочь забывая о нужде прикрывать от любопытных глаз самое сокровенное богатство женского тела. Губки сгибались в самые разные слоги, источая колокольной этажности выражения, услышав которые раньше, он точно бы подумал, что попал в лавку к повидавшим жизнь сапожникам. — ТЫ-Ы-Ы! — зашипела она наконец, тыча пальцем ему в грудь. Пуговицы на его камзоле зазвенели. — Я тебя… приличиям учила! А ты… Подглядывать вздумал?! Ни капли уважения… Ни грамма совести! Ну, погоди у меня… Одежу найду — выпорю. Так выпорю, как батюшка твой покойный не порол! Выпорю, оттаскаю и утоплю! В чертовой твоей Неве утоплю!!! Романов, красный, как рак на пасхальном столе, пытался сохранить лицо. Глаза отчаянно метались между гневным взглядом наставницы и кустом сирени, где, как он подозревал, пряталась Ламская. — Мария Юрьевна, клянусь, я не… — запинался, чувствуя, как жар поднимается к ушам. — Я просто хотел… — ХОТЕЛ?! — перебивая. — Хотел чего?! Смутить? Опозорить?! Или чего похуже, видя, как я нагишом пред собой стою?! И это после того, как я тебе объясняла, что благородный мужчина даже на дамский чулок случайно уроненный смотреть не смеет?! — Но вы же не чулок! — вырвалось, и он тут же пожалел о словах. Московская замерла, её голубые глаза сверкнули так, что бедолага мысленно попрощался с надеждой не только на водопровод, но и на доброе здравие. Ну, вот… а ему так хотелось в будущем столетний юбилей своего города встретить. — То есть… я х-хотел сказать… Он замялся, предчувствуя скорую свою кончину, как вдруг… — О-о-ой, да вы как жених с невестой у колодца! Словно по воле Божьей, решившему смиловаться над рабом своим Александром, прямиком из куста напротив с грацией кошки царского двора выпорхнула Ламская. Мокрые волосы завязаны в небрежный пучок, на теле — спрятанное под полотенцем влажное платьице. Судя по всему, шла спасать сестричку из водяного плена, а тут как нельзя кстати на пути он подвернулся. — Вы та-а-ак чудно выглядите! — защебетала она, игриво хихикая. — Точно голубочки воркуете. Вам, может, местечко уединенное какое подыскать? Чай, Маруся уж готовая… Московская с яростным визгом ухватилась за несчастное полотенце, вырвав его из рук сестры. Та в ответ расхохоталась, хватаясь ручками за живот. Несколько прядей выбилось из прически, забавно упав на светлый лобик. — Всегда знала, что судьбою мне уготовано сердца людские сводить. Ох, Боженька, уж коли сердце сестрички своей я в руки надежные отдала, —возводя глаза к небесам. — Даруй уж и мне жениха завидного! Романов, несмотря на весь ужас ситуации, тихо фыркнул. Московская, завидев это, обернулась к нему, и её взгляд мог бы запросто испепелить вековой дуб. — ТЫ! Что смешного?! Ему не нравился её вид. Ещё больше не нравился тон, с которым она говорила. Разве может такой ангельский голосок сокрушаться подобными речам? Кажется, ещё немного, и либо из её уст польётся очередная порция проклятий, которую он не слышал со времён покойного Петра Алексеевича, либо… Её терпение лопнуло. Она заносит ладошку — вот-вот, и удар обрушится прямо на него, и…! Но он ловко перехватывает изящную ручку, останавливая её в миллиметре от своего лица. Рядом облегченно выдохнула Ламская. — У-у-ух, — шумно. — Реакция у тебя, Сашка, хоть на вепря ходи. Ты, случаем, в лесах Подмосковных не упражнялся? Сказывают, для забав имперских добровольцев ищут… — Не имел чести участвовать в подобном, — с легкой улыбкой. — А что касается реакции… — возвращая взгляд Московской. — Навыком обязан учителям из детства. Она не ответила. Лишь с силой высвободила ручку из его объятий, смерив недовольным, но уже не таким разъяренным взглядом. Огонек бешенства в небесных глазках заметно поутих, сменившись тлеющими угольками обиды. Закуталась в полотенце, подвязав его над самой линией груди. Поджав губки в недовольной гримасе, скрестила ручки и язвительно бросила: — У тебя есть полчаса, пока я привожу себя в порядок. Найдешь меня у беседки с голубыми колоннами. И я буду о-очень рада, если ты удосужишься объяснить, какого чёрта здесь происходит, Александр Петрович. И ушла, оставляя за собой след мокрых полосок на песчаной тропинке. Саша с горечью смотрел ей вслед. Она редко позволяла себе называть его полным именем, разве что исключая случаи неземного гнева. Видимо, плохо дело… и разговор предстоит… Тяжкий. — Не кисни, — раздался рядом многообещающий шепоток. — Я с тобой пойду. Она меня даже не заметит. — Зачем? — изогнув бровь. — Ты не в том положении, чтобы вопросами сыпать, Сашенька. Надо — значит надо! Поговорить с тобой хочу… Кое о чём. И побрела вслед за сестрой, сворачивая на другую, более длинную тропку. Обернулась на мгновение, подмигивая, и бросила тихое: — Удачи.

* * *

Беседка, украшенная позолотой и фресками с нимфами, встретила их неожиданной прохладой. Романов даже задумался — то ветер, наконец, решил разгуляться в забытых краях, или же виною всему скверное настроение Марии Юрьевны, что испортилось по его вине? Московская сидела за столом, разложив бумаги с чертежами водопровода. Золотые прядки, уже почти сухие, были наспех собраны в строгий узел, придавая обычно строгой и неприступной Марии Юрьевне необычный… домашний шарм. На плечах красовался его камзол, который он любезно, пускай и не с первого раза, уговорил её накинуть на плечи, дабы она не замерзла. — Ты опоздал на четыре минуты, — бросила она, не поднимая глаз. — Столице негоже опаздывать, Александр Петрович. — Простите. Задержался у сестрицы — спрашивала о Вашем здоровье. — Катюша всегда слишком заботлива, — обидчиво швырнула на стол перо. — Может, объяснишь, на кой чёрт нужно было устраивать весь этот спектакль? Романов, привыкший к её колкостям, лишь глубоко вздохнул, стараясь не подавать виду. Он нервничал, легкая дрожь в руках нещадно выдавала его, но он держался. Нужно было выглядеть невозмутимо, хотя бы рядом с ней. — Я всего лишь хотел встретиться с Вами, чтобы обсудить наш старый вопрос. Он, напомню, так и остался нерешённым… — Вопрос может и подождать, — перебила. — Или ты считаешь, что я обязана по первому же зову мчаться к тебе, ежели потребуется? Ошибаешься. Я тебе не савраска. Она недовольно вздохнула, сложив руки на груди. Кивнула на документы, бросая брезгливый взгляд. — Говори про свой водопровод. На какие деньги ты собрался их строить? Мой бюджет не резиновый. Московским мастерам заплатят? Или по-вашему «заплатить» — означает сыпать пустыми обещаниями на ближайшие десять лет? Романов стиснул зубы. Спокойно. Не терять самообладание. — Деньги выделит казна. Лично Екатерина Алексеевна гарантирует. Московская презрительно хмыкнула. — Ха… Так я и поверю, что её «гарантии» переживут её же фаворитов, — откинулась на спинку стула. — Ладно. Допустим, я согласна. Но только если половину средств перечислят на больницы. После чумы… — После чумы Вы так и не восстановили их? — Не твоё дело, — холодно. — Подпишу указ, если добавишь пункт о больницах. Он прокрутил перо в руке, будто бы боясь поднять на наставницу взгляда. — Мария Юрьевна, могу я… — Спрашивай, — перебив. — Вижу же, что не отстанешь. Зря Вы так, Мария Юрьевна. Он ведь не со зла — токмо добра Вам желает, искренне да без мысли задней… — Как Вы… оправились после чумы? — Разве тебе не было достаточно моего ответа в прошлый раз? — Иначе я не спрашивал бы сейчас. Сказывают, Вы сами руководили сожжением заражённых домов… Московская замерла, сжав зубки. — Чума закончилась. Как и твоя необходимость вспоминать об этом. — Но Ваши шрамы… — Шрамы? Хорошо же ты подглядывал, — усмехнулась. — Неужто хочешь подсчитать? — Нет. Я хочу знать, как Вы. Тишина повисла густая, как смоль. В глазах Московской загорелись вдруг искры боли, которую она годами прятала за высокомерием. — Живая, как видишь, — холодно. — Ежели сижу перед тобой и слушаю твои бредни. — Почему Вы отказались от помощи? — Потому что твои врачи путали кровопускание с молитвами! — она ударила ладонью по столу, отчего чернильница подпрыгнула. — Люди умирали, а они советовали пить настой из какой-то вековой дряни, какую в здравом уме бешеному псу не дашь! По-твоему, я должна была разрешить это в Москве?! Её голос дрогнул, и он впервые за вечер увидел, как она сжимает кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Я не знал, Мария Юрьевна… — Конечно, не знал! — горько рассмеявшись. — Ты же в Петербурге сидел, в своих позолоченных дворцах, а я… Она оборвала себя и, резко повернувшись, встала, направляясь к выходу. — Передай Екатерине, — остановившись, холодно бросила она. — Её водопровод будет. Но пусть готовит кошельки. Развернулась, обрушив на Романова напрочь лишённый былой благосклонности взгляд. — И забери уже свою тряпку! И швырнула камзол ему под ноги. Романов, усмиряя гордость (и мысленно благодаря Бога за хотя бы такой исход…) поднял «тряпку» и услышал шорох в кустах. Ага. Вот и то о самое «хочу с тобой поговорить». — Ну и ну. Давненько я её такой не видела. — И Вам доброго вечера, Елена Ярославовна, — обернулся с лёгкой улыбкой. — Чем обязан? Ламская царским вышагиванием добрела до него, гордо расправив плечики. Улыбка коснулась губ, цепкий взгляд осмотрел его с головы до ног. В мыслях явно зрел очередной коварный план. Хотел бы он хотя бы на миг увидеть, что именно ожидает его… Хотя, пожалуй, хуже быть уже точно не может. — Ну что, Александр Петрович, — легонько толкнув его локтем. — Признавайся: про водопровод говорил или всё же признался ей в любви? — Перестаньте. — Ага-а-а, значит, второе, — и вздохнула мечтательно: — Ох, Машенька, Машенька… А говорила я, что надо шанс мальчонке дать. Романов нахмурился. О чём он, чёрт возьми, опять вынужден узнавать из чужих уст? Особенно о чем-то, связанном с ним самим! Как же надоело… — Какой ещё шанс? — Был у нас с Машенькой весьма занимательный разговор… О тебе, — с улыбкой. — И я… Как бы так сказать… — обвела глазами небо. — Ну-у, в общем, сказала, что на её месте разрешила бы себе принять твои тёплые чувства. — Чего… Он нахмурился, желая уже показать, наконец, в полной мере свой столичный гнев… но она вдруг подошла совсем близко, сжав в руках его ладонь. — Дерзай, Сашенька. Маша у нас девочка упрямая, твердолобая, но ежели настойчивость увидит, то сопротивляться вскоре перестанет. — На что Вы намекаете? — захлопал глазами. Брови поползли вверх. — Она ведь тебе нравится, так? — Это не то, о чем следует… — Так и докажи! Не словами и… — показала рукой какую-то абстракцию. — Взглядом разъярённого медведя, с которым на её кавалеров смотришь. А действиями! На променад позови, на танец пригласи… при всех, — подмигнула. — Елена Ярославовна, — пытаясь сохранить серьёзность. — Это глупо. — Глупо? Глупо — говорить, что это глупо! — Мы обсуждали это лично! У неё своя жизнь, и я не в праве ей… — Ты должен мешать, — перебила она вдруг серьёзно. — И будешь. Ежели хочешь, чтобы однажды она тебя заметила и у тебя появился шанс. Романов покраснел, но к словам прислушался. В сердце забилась надежда. — И что Вы предлагаете мне делать? Ламская в ответ пожала плечами: — С этим я тебе помочь не смогу. Моё дело, дорогой — наставление дать. А дальше ты уж сам… — улыбнулась. — Как взрослый. Он долго пытался осознать истинный смысл сказанных ею слов. Мешать? Вот так просто врываться в её личную жизнь? Вторгаться, лишая свободы, о которой она так говорила? Привязывать к себе, зная, что она не обязана принадлежать никому, и ему в том числе? Это звучало, как нечто безумное и совершенно немыслимое. Но что-то внутри отчаянно трепетало и сжималось при одном только упоминании её имени. Как взрослый… Что он может сделать, как взрослый? Перестать бояться? Сделать первый шаг и доказать — ей и самому себе, — что достоин? Оберегать, брать ответственность, не взирая на упреки других, любить просто за что, что она существует, не вкладывая в её поступки и внешний облик божественные черты? Да. Пожалуй, что-то из этого он точно должен сделать. И будет лучше, если всё сразу. — Ну, как успехи? — раздалось рядом. — Понял? — Более, чем, — отозвался он. — Вот и славно. Справишься? А то я на тебя шибко большие ставки сделала, Сашенька! — Не посмею разочаровать Вас, — с улыбкой. Он учтиво откланялся и уже собрался уходить. Как вдруг остановился и тотчас развернулся в её сторону. У него для неё тоже есть кое-что весьма интересное. — Ох, хм… Елена Ярославовна! — Да? — обернулась она. — У меня для Вас кое-что важное. «Что же?», — собиралась спросить она, но не успела. В следующее мгновение Романов достал из кармана белоснежный конверт, украшенный фамильной печатью династии. Значит, что-то важное. А что? Из дворца ли? Ежели и так, то от кого? И по какому такому делу? При дворе она не появлялась, никаких встреч не назначено, а тот поганец Федот с рынка сам виноват, что ей на ногу наступил, ибо смотреть надо, куда идёшь, а не клювом щёлкать. Кхм, о чем она? Ах, да. — Письмо? — вопросительно поднимая бровь. — От кого же? Саша пожал плечами. — Не знаю. Велено было Вам передать. А я чужие письма не читаю. — Вот, как… Что ж, благодарю. — До свидания, Елена Ярославовна. — Доброго вечера, Саша. Дождавшись, пока он уйдет, она развернула конверт. Бережно коснулась печати, и та с треском поддалась, обнажая содержимое. На бумаге знакомым размашистым почерком было выведено всего несколько предложений.

«Сегодня на исходе восьмого часа у причала в Петергофе. Знаю, что Вы в Царском, посему карета будет подана прямиком ко дворцу. С моей стороны — пряники и чудесный вечер. С Вашей — просто быть.

Князь К.»

Ламская долго вчитывалась, пытаясь осознать, явь всё это или очередной сон в горячке от прокисшего вина из погреба. По крикам во дворце поняла, что явь. Отложила письмо. Глубоко вздохнула, приходя в себя и отвела взгляд на заходящее солнце. Губы тронула лёгкая улыбка, в глазах загорелись хитрые искорки любопытства и чего-то ещё, смутно напоминающего… азарт?

Быть может, Маша права? И ей тоже следует дать кое-кому его собственный шанс?