Горелки (1804)

Зимний Петергоф встретил тишиной, нарушаемой лишь скрипом снега под сапогами. В Монплезире, где пламя в камине танцевало в такт потрескиванию берёзовых поленьев, братья сидели в креслах с гнутыми ножками. Пётр, закутанный в шаль, помешивал ложечкой мёд в фарфоровой чашке. Его движения были плавными, словно он боялся нарушить хрупкую гармонию застывшего за окном мира. — Его Величество снова затеял перестройку в Стрельне, — поднося чашку к губам. Пар от напитка сливался с дыханием, образуя дымчатый ореол. — Говорит, «дворцы должны быть похожи на казармы — чтобы дух дисциплины не выветривался». Романов усмехнулся, отломив кусочек кренделя с тмином. — А ты ему в ответ — что фонтаны замерзают ровно, как солдаты на параде? — Сказал, что льдинки сами знают, как красиво ложиться, — улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Он мне улыбнулся, но фонтаны пока не тронул. Пауза повисла тёплой, как вязаный плед. Романов потянулся за чайником, но рука его замерла, когда брат негромко добавил… — Мария Юрьевна здесь. Ложка звякнула о блюдце. Александр попытался сделать вид, что поперхнулся, но брат уже смотрел на него с тихим весельем. Это уже ни в какие рамки, право слово. Он мог смириться с её «случайным» появлением в Царском Селе ровно за несколько дней до его приезда. Мог ожидать, что она появится в Столице по случаю празднеств, устроенных во имя очередной победы над турками. Но сейчас… Это уже не просто совпадение. Это уже какое-то преследование! Когда-то Мария Юрьевна жаловалась и обижалась, мол, она ему мёдом намазана — всюду за ней ходит и покоя не даёт. А теперь — вот оно, как, выходит? Коли сама шалит, так можно, а коли другие… то и от гнева её не убежать. — С сестрами и племянницей, — продолжил младший, будто рассказывал о погоде. — В оранжерее апельсины зреют — решили, что зимой это чудо вдвойне. — Чудо, в самом деле… — прокашлялся, пряча внезапно вспыхнувшие щёки за чашкой. — И где же это чудо обитать изволит? Романов-младший поднял палец, указывая на окно, за которым белоснежный сад сверкал под редким зимним солнцем. — В восточном крыле сада. У «Дубка» — того, что Екатерина посадила в честь… — В честь Орлова, помню, — перебил, уже вставая. Его тень заколебалась на стене, повторяя нетерпеливые движения. Пётр рассмеялся тихо. — Торопиться некуда. Они снеговиков лепят. Или… — прищурился. — Быть может, боишься, что Елена Ярославовна тебя в сугроб затолкает, как в детстве? — Она уже лет двадцать не выигрывала в снежки. — Марии Юрьевне равных нет, ты прав… зато Серафима, сказывают, метко бросает, — подмигнул, обнажив озорную жилку, что пряталась под его кротостью. — Если хочешь сохранить достоинство — иди через липовую аллею. Там следы саней ещё видны. У двери Александр обернулся. Брат сидел, укутанный в шаль, и казалось, сама зима вплелась в его улыбку. — Спасибо. — Не благодари, — махнул рукой, будто отгоняя сентиментальность. — Главное — не упади. Лёд на пруду коварен… — с лёгкой улыбкой. — Как некоторые дамские сердца. Смех брата проводил Александра в сад, где снег хрустел под ногами, словно перешёптывался с забытыми осенними листьями.

* * *

Зимний сад Петергофа сверкал, словно его обсыпали алмазной крошкой. Солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, играло на снежных сугробах, превращая их в груды серебра. Романов шагал по аллее, где каждое дерево, укутанное в иней, напоминало хрустальный канделябр. Впереди, у фонтана, застывшего в ледяном безмолвии, мелькали силуэты: Лена в алом, как рябина, кафтане гналась за Серафимой, чьи валенки оставляли на снегу узоры, будто вышитые жемчугом. Дарья, стоя у статуи Нептуна, хлопала в такт: «Гори-гори ясно, чтобы не погасло!» Мария, назначенная «гореть», стояла спиной к бегущим. Белоснежная шубка сливалась с зимним небом, пушистые непослушные локоны неспешно покачивались в такт счёту. Романов замер, наблюдая, как она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу — узкие сапожки на каблуках, явно выбранные ради красоты, вязли в снегу. Стоял бы и дальше, да вдруг… — Александр Петрович! Серафима… Каков же взор соколиный! В самом деле, чудное дитя — верно Мария Юрьевна подмечала, когда посылала её к нему на визиты в Столицу, дело корабельное изучать… Заметив его, девушка юрко подпрыгнула, и с её варежки слетел снежок, рассыпавшись звёздочками. — Дядь Сашечка, голубчик, помогите поймать тётю Лену! — вскрикнула она, жадно глотая воздух. Раскрасневшиеся от бега и мороза щёчки пылали алым багрянцем, а теплое дыхание слетало с губ лёгкими облачками. — Ну нет на неё управы, право слово! Окажите геройскую служ…ой! В них обоих с громким уханьем тотчас влетел златовласый вихрь. С громким присвистом, похожим на смесь дыхания дракона и гудения корабля на мели, Ламская, запыхавшись, стукнула их по плечам, а затем со всей широкой русской души толкнула Романова в спину до того, что что-то хрустнуло. Право слово, пускай это будет его спина… — Герою — геройские задачи! Теперь ты «горящий», контр-адмирал! Жги! Романов покорно, будто бы не он здесь столица, перед кем вот-вот Европа на колени встанет, пришел на указанное место. Верно сказывают — дамы, коли идеей загорелись, не потерпят несогласие со своею волей, и никакой статус им не по чем… а уж в его случае подавно — с такими дамами шутки плохи. Снег хрустел под сапогами, как сахарная корка. Серафима закрыла глаза ладонями и затянула: «Гори-гори ясно-ясно! Чтоб всем было прекрасно!» Пары рванули в разные стороны. Даша с Серафимой — к липам, Лена с Машей — к заснеженной беседке. Зимний воздух звенел, как хрусталь, а снег под ногами Марии взрывался алмазной пылью. Сделав первый рывок, он замер на мгновение, поражённый картиной: её белоснежная шубка, отороченная серебристым мехом, сливалась с небом, а пышные локоны выбившиеся из-под капюшончика, метались по спинке. Каждый завиток, каждая прядь ловила свет, превращаясь то в жидкое золото, то в огненный водопад. Когда она резко поворачивалась, волосы взметались, словно вспышка северного сияния, оставляя за собой шлейф искр. Каблуки её сапожек, украшенных вышивкой в виде морозных узоров, тонули в сугробах, оставляя следы-воронки, будто кто-то тыкал в снег раскалённым прутом. Романов прыгнул через сугроб, приземлившись в снегу по колено. Мария, заметив его манёвр, рванула вдоль канала, где лёд, прикрытый снегом, хрустел, как сахарная глазурь. Её дыхание, прерывистое и звонкое, смешивалось с криками чаек. — Не вздумайте убегать! — крикнул он, когда она юркнула под арку из обледеневших лип. Она обернулась, и в этот миг ветер сорвал с неё капюшон. Волосы, золотые, точно блеск осеннего солнца, рассыпались по плечам. Он задохнулся: казалось, время остановилось, и весь мир сузился до этой картинки — она, полуобернувшаяся, с развевающимися прядями, на фоне ледяного сада, где даже воздух казался синим от холода. — Не догонишь! — крикнула она, и в этом миг солнце пробилось сквозь облака, осыпав её инеем. Он увидел, как снежинки лёгкой крошкой оседают на её пышных золотых ресничках, превращаясь в крошечные звёзды; как румянец на щеках — яркий, с приятной забавной розовинкой, контрастирует с фарфоровой бледностью кожи. Он рванул вперёд, обходя замёрзший куст шиповника, чьи шипы, покрытые ледяными напёрстками, звенели на ветру. Московская метнулась к фонтану, её шубка распахнулась, и мелькнула подкладка — алая, как закат над Невой. — Ловите! Ловите её, дядя Саша! — визгнула Серафима, но он уже не слышал ничего, кроме собственного сердца, стучавшего в такт её шагам. Её бег был неловким, но пленительным. Каждый шаг заставлял снежные брызги взлетать, окутывая её сияющим ореолом. Мех на капюшоне, намокший от дыхания, слипся в жемчужные гроздья. Когда она оглянулась, он увидел, как снежинки на её шее тают, превращаясь из капелек в крошечные бриллианты. Он настиг её у статуи Тритона, схватив за талию. Она вскрикнула, потеряв равновесие, и они оба рухнули в сугроб. Снежная пыль окутала их, как свадебная фата. — Попались… — прошептал он, сдерживая дрожь и едва переводя дух.

Быстро же она бегает! Ему и не угнаться…

Она лежала под ним, запрокинув голову. Золото волос раскинулось вокруг пышными кудрями, а белая шубка сливалась со снегом, оставляя видимой лишь её — розовощёкую, дышащую паром, живую. Он заметил всё. Тонкую сетку морозных узоров на её шубке, повторяющих изгибы тела. Капельку тающего снега на кончике носа, дрожащую при каждом вдохе. Глаза — светлые и глубокие, точно морозные воды чистейшего источника, где сквозь строгость проглядывало что-то тёплое, почти испуганное… — Нечестно, — фыркнула. — Ты бегал по льду, как тюлень! — И все же Вы попались, — едва переводя дыхание, помог ей подняться. — Хоть и бегаете, как лань. — Лань? — она вырывалась, задорно хохоча. — Лань бы не споткнулась в этих проклятых… — дёрнула ногой, демонстрируя сапог, украшенный вышивкой, но бесполезный в сугробах. — Будь я в валенках, как Серафима, ты бы все пятки себе стёр, да не догнал! Спорить с ней раньше казалось хуже пытки, теперь же… теперь же он с превеликим удовольствием привёл бы десятки тысяч аргументов в пользу того, что бегать он, между прочим, отменно научен (ибо складно когда-то убегал от неё на московской ярмарке), а потому её попытки осудить невинные сапоги — вздор! Впрочем, времени на спор никто им давать явно не собирался. — Теперь поцелуй! — послышался юркий голосок Московкой-младшей. — По правилам! — Поцелуй, поцелуй! Мария замерла. Щёки её, красные от мороза и бега, пылали, губки, слегка обветренные, дрожали — то ли от гнева, то ли от смеха. Она перевела на него взгляд, и в них он будто бы увидел лёгкие искорки озорного задора — быть может, даже попытки действовать? — Осмелишься, контр-адмирал? — выпалила она, подняв подбородок. Романов, не отпуская её талию, наклонился. Запах её волос — смесь можжевельника и морозной свежести — ударил в голову, окутав приятным шлейфом. — Осмелюсь, — прошептал, целуя её в щёку, где холод кожи смешивался с внутренним жаром. Серафима завизжала от восторга, Даша, улыбаясь, отвела взгляд к замерзшему фонтану, а Лена… — Э-э-э, не-е-ет! Это не считается! В губы надо, по-настоящему! Иначе смысла никакого нет! Романов хотел что-то ответить, но не успел. Мария вдруг осторожно прижала варежку ему к губам, и он встретил её взгляд — спокойный и тихий, будто бы не мелькали в нем с минуту назад игривые искорки. И они что-то смеют говорить ему про смену настроения?! — Не вздумай, — тихо. — Рано ещё. Смех рассыпался по саду, разбивая лёд неловкости. И фонтаны, будто в ответ, тихо зазвенели под снегом. Александр, смущенный не то от столь неожиданного правила (казалось бы, невинная игра), не то от слов Московской, помог ей подняться. Мария, отряхнув снег с шубки, взяла его за рукав. — Украду тебя на полчаса, герой. Обсудить с тобой надо… кое-что. Слова сестры тотчас же оживили Ламскую, и та, уличив превосходный момент, тотчас же бросила колкость. — Только не заблудитесь в парке! И наследников с собою не приведите, ха-ха! Когда оба скрылись за ледяной аркой, в саду повисла тишина, нарушаемая лишь хрустом снега под ногами Серафимы, тоскливо пинавшей сугроб. — Э-эх, без дяди Саши ску-учно… — протянула она, но не успела закончить, как воздух взорвался звонким… — Кто тут скучает?! Из-за статуи Нептуна тотчас выскочил Костя. Если бы не разница в характерах, его можно было бы принять за копию старшего братца: те же каштановые кудри, но ещё более бушующие, будто их щедро вспенил морской ветер; те же серебряные глаза, но сверкающие не холодным блеском, а озорными искрами. На плечах — короткий камзол с якорными пуговицами, перехваченный широким кожаным поясом, а на голове — треуголка, сдвинутая набекрень, словно её только что сорвало штормом. — Дядя Костя-я-я! — радостно закричала девчушка, но тот уже крутился вокруг Лены, как юла. — Леночка! А что это с личиком? А неужто мины кончились? Или враги сдались? — Враг как раз прибыл, — подбоченилась, оценивающе оглядев его. — Ты хоть знаешь, где тут север, морячок? А то заблудишься в трёх соснах! Пётр, появившийся следом, стал живым контрастом брату. Те же благородные черты лица, но смягчённые спокойствием; те же каштановые волосы, но аккуратно уложенные, и серебряные глаза, в которых отражалась тишина застывших фонтанов. Длинный сюртук подпоясан шёлковым шарфом, а в руках — плетёная корзинка, откуда струился аромат пряников. Завидев дам, юноша учтиво поклонился. — Прошу прощения за вторжение. Кажется, игра требует подкрепления. Не дожидаясь ответа, Костя подхватил Серафиму и взмыл её в воздух, словно подбрасывая на гребне волны. — Эй, племяшка! Видишь во-о-он ту сосну? — указал на верхушку, где иней сверкал, как гирлянды. — Это наш мачтовый марс! Держись крепче — поднимаем паруса! Девушка визжала от восторга, цепляясь за его шею, пока он носился по аллее, имитируя качку корабля. Ламская, не желая уступать, бросила в него снежком. — Морячок, да ты и десяти саженей не пройдёшь! — Да что ты?! Поставив Серафиму, рванул за ней. Сапоги взрывали снег, оставляя за собой траншеи, будто борозды от якоря. — В Кронштадте нас учили: если враг бежит — догоняй, если стоит — сбивай с ног! Они рухнули в сугроб у фонтана, обдав друг друга снежной пылью. Костя, вытирая снег с лица, сидел прямиком в снежном капкане, пока Ламская, стоя над ним, торжествующе подбоченилась. Её щёки пылали румянцем, а глаза сверкали, как лезвия. — Ну что, адмирал? — дёрнула его за треуголку, сбивая её на глаза. — Где твоя грозная флотилия? Или все корабли на мель сели из-за твоего вождения, а? — Мель? Да я на шлюпке через лужу могу пройти так, что волны до неба взлетят! А ты… — заговорщицки прищурившись. — Боишься, что моя «флотилия» тебя захватит? — Тю-ю, испугалась! Твоя шлюпка, небось, в корыте для стирки плавает! — Корыто?! Да чтоб ты понимала! Это «Святая Мария» — гордость Кронштадта! Она и шторма не боится, и… Он, вставая, внезапно поскользнулся на льду, едва не схватившись за Лену, но та ловко отпрыгнула. — И… палубы натирает? А-ха-ха-а! Вижу, ты сам как шторм — шумишь много, а толку ноль! Костя, не сдаваясь, вытащил из кармана деревянный свисток и дунул в него, имитируя корабельную сирену. — Внимание! Капитан объявляет абордаж! Он рванул к ней, но та, юркнув за статую Нептуна, высунула язык. — Абордаж? Да тебе и воробья не догнать! — Воробья?! — притворно ахнул, доставая из-за пазухи сушку. — Вот он, мой штурман! Эй, Воробей Второй, атакуй! Он швырнул сушку в сторону, и она инстинктивно поймала её зубами, а потом застыла, осознав абсурдность ситуации. — Ну вот, — развёл руками. — Даже птицы на моей стороне. Сдавайся! Лена, выплюнув сушку в сугроб, скрестила руки. — Твой «воробей» — старый и черствый. Как и твои шутки, дурында! — Зато мои шутки тонут медленнее, чем твои попытки быть серьёзной! — парировал он, подбирая сушку и отряхивая её с преувеличенной важностью. Серафима, наблюдавшая за ними, визжала от восторга. — Дядя Костя, дядя Костя! А можно мне свисток? Я буду воробьём третьим! — Только если ты будешь клевать свою тетушку! Он подбросил ей свисток, а сам, воспользовавшись моментом, подкрался сзади и щекотнул Ламскую за бочок. — АХ ТЫ, ГАДИНА! — она прыгнула в сторону, споткнулась о собственный шарф и… уселась в сугроб. — Ты… да ты как ракушка — пустой внутри, но острый с краёв! — Ракушка? Ага-а-а, значит, вот и жемчужина! — сунул ей за шиворот снежок. Та тотчас вскрикнула, вытряхивая холодную «жемчужину», а Романов, довольный, улёгся на спину, складывая руки под головой. — Ну что, сдаёшься? Признавай, я — лучший капитан этого снежного моря! — Только если в валянии, как тюлень!!! — и швырнула в него горсткой снега. Примостившись в сторонке, младшие наблюдали за представшей перед глазами картиной. Вот Ламская, забыв про старшинство и серьёзность, с коей появлялась обычно при дворе, носилась вокруг, завлекая юношу в игру. А вот Костя — город-крепость, гордость семьи Романовых! — валится прямиком в сугроб, утаскивая за собой и её, да ещё и успевая от души завалить её снегом… И Серафима, едва стоя на подкосившихся от хохота смеха, смотрит за подобной сценой и хлопает в ладоши — зрелище в самом деле не хуже театра! Можайская, наблюдая, как Константин, поскользнувшись в очередной раз, хватается за ветку, тихо спросила: — Он… всегда такой? — С рождения, — улыбнулся. Разлил горячий чай в кружки. — В детстве пытался привязать парус к саням. Улетел в сугроб. — А Вы? — она приняла кружку, согревая ладони. — Я? — замерев на мгновение. — Строил ледяные крепости. Чтобы они не таяли. — И как? — Таяли. Но я всё равно строил. Даша кивнула, её взгляд скользнул к Серафиме, пытавшейся слепить снежного медведя. — Тяжело, наверное, управиться с его нравом? — улыбнулась, переводя взгляд. — Смею предположить, что его частенько тянет на всякие… авантюры. Пётр на это лишь усмехнулся. — Верно предполагаете, Дарья Андреевна. Да только приходится терпеть и мириться со нравом его, потому что иначе нельзя. Он, помолчав, отломил кусочек пряника. А затем поднял на неё взгляд и улыбнулся, словно готовясь открыть вековую тайну. — Пускай уж веселится и строит свои крепости. А иначе получится точная копия нашего старшего братца… уж его нрав точно не каждому стерпеть под силу. Даша лишь захохотала: — Это уж точно! Взяла очередной пряник. — Ваш братец напоминает весенний паводок. Сметает всё, но оставляет жизнь. — А вы — точно ветви старого дуба, — улыбнулся. — Корнями держите нас всех. — Дуб? — хихикнула. — Я-то думала, я больше на иву похожа. Гнусь, но не ломаюсь. Вдали Костя, поймав Лену за шарф, кружил её под крики Серафимы: «Быстрее, дядя! Она ж убежит!» Они же молча наблюдали, и тишина их была полна понимания — точно два маяка, светящих в одной бухте. — Спасибо за пряники, они чудесны… и за спокойствие, пожалуй. Его временами, знаете… не хватает. — Всегда к Вашим услугам. Пётр поклонился, и в его глазах на миг мелькнуло нечто, схожее с взаимной благодарностью, но… — Костя! — его голос вдруг стал резким, и ему пришлось обернуться. — Право слово, не разнеси мне фонтаны! — Не бойся! — вопил брат, уже лепивший снежные ядра. — Я ж не Сашка с его пушками! — С ума с ним когда-нибудь сойду… Можайская лишь улыбнулась уголками губ. — Знакомо, Пётр Петрович… очень знакомо.

* * *

Беседка, укутанная в снежные кружева, стояла на краю парка, будто хрустальный дворец из сказки. Мария втащила Романова за рукав, захлопнув резную дверцу с такой силой, что с карниза посыпались ледяные иглы. Внутри пахло морозом и старым деревом, а сквозь ажурные стены пробивался синеватый свет зимнего дня. — Ты знаешь, что готовит Бонапарт? Она повернулась к нему, сжимая его ладонь так, что костяшки побелели. Её голубые глаза, обычно насмешливые, горели совсем не добрыми искорками. — Он собрал армию, которую Европа не видела со времён Чингисхана. Полмиллиона штыков, Саша! И все они смотрят на восток. Он попытался высвободить руку, но она лишь сильнее вцепилась в него. — Мария Юрьевна, — подбирая слова. — Наполеон — стратег. Он блефует, чтобы… — Блефует?! — перебила, голос дрогнул. — Давеча мне письмо прислали из Смоленска. Французские шпионы уже там — скупают карты, подкупают чиновников. Они знают каждую тропинку в Россию! Она отпустила его руку, чтобы достать из складок шубы потрёпанный лист с печатью. Дрожащие пальцы развернули бумагу — донесение, испещрённое срочными пометками. — Читай! — ткнула в строки. — «Варшава пала за неделю. Пруссия — союзник. Австрия молчит…» Ты действительно думаешь, он остановится на Немане?! Саша взял документ, но не стал смотреть. Его серебряные глаза, обычно холодные, смягчились. — Не смей, слышишь? Не смей превращать это в шутку! Ты — столица! Ты должен… — Должен что? — он шагнул вперёд, загораживая её от сквозняка. — Отправить флот в Париж? Выстроить пушки вдоль Невского? Или довериться тем, кто знает Россию лучше карт? Она замерла. Губы её дрожали, но не от холода. — Ты говоришь, будто война — игра в шахматы, — шёпотом. — Но это — не фигуры на доске, Саша. Это — наши города. Наши люди! — Знаю, — холодно. — И потому прошу терпения. Мы строим укрепления на Западе, договариваемся с англичанами… — Англичане?! Они продадут нас за пару кораблей с чаем! — Нет, — перебил, заглушая протест. — Они продадут кого угодно, но не Россию. Потому что знают — за нами стоит она, — его пальцы вцепились в её шубку, будто бы он боялся, что она растворится, как дым. — Вы. Москва. Которая горела, но поднималась. Которая… — Которая устала, — хмуро поджав губы. — Устала хоронить. После чумы, после Пугачёва… Сколько можно? В беседке стало тихо. Где-то за стенами кричали чайки, да ветер наигрывал на ледяных струнах фонтана. — Столько, сколько нужно. Потому что если один устанет — кому-то придётся гореть за двоих. Она рассмеялась. — Гореть? Ты же знаешь, чем это кончается… Московская отстранилась, её голос, дрожащий от сдерживаемых эмоций, зазвучал твёрже. — Пообещай. Пообещай, что не бросишься в авантюры. Что не поверишь этим… любезным письмам Наполеона. — Думаете, я не вижу ловушки? Вчера он предлагает союз, сегодня — требует территории, завтра… — сжал кулаки. — Но я не государь, чтобы метаться между дружбой и гневом. — А кто ты?! — резко схватила его за лацкан мундира, притягивая к себе и поднимая взгляд — холодный, требующий. — Дипломат? Который танцует на балах с его послами? Или… — голос сорвался. — Или мальчик, что до сих пор краснеет, когда я поправляю ему галстук? Романов резко выпрямился, подняв подбородок. — Тот, кто вытащил Россию из чумы. Кто заставил Британию подписать договор, хотя они плевались, как кошки. И посмотрел ей в глаза. Гранитное серебро взгляда блеснуло невиданной прежде гордой уверенностью и совсем не свойственной ему… взрослостью? — Столица Российской Империи. — Тогда дай слово, — прошептала. — Как столица. Он отступил на шаг, снял перчатку и приложил ладонь к груди, где под одеждой висел крестик — тот самый, что она подарила ему на совершеннолетие. — Даю слово перед Вами, Государем и Богом. — Ты знаешь, что слово — не клятва на библии, — поправляя ему воротник. — Но если нарушишь… — Вы лично отправите меня чистить пушки в Кронштадт. — О, нет, Саша, — холодно. — Я отправлю тебя к Наполеону. Смотреть на то, что ты наделал.

* * *

Солнце клонилось к закату, окрашивая поле в медные тона. Там, где ещё час назад звенели крики «Гори ясно!», теперь бродили тени, а ветер шелестел в голых ветвях, словно подбирая обрывки смеха. Они собрались у старого колодца, словно стая воробьев на проводе. Даша доедала пряник, Серафима лепила снежок, Костя балансировал на краю деревянного ведра, а Пётр, как всегда, молча наблюдал за дорогой. Из-за поворота, наконец, показались двое. Они шли плечом к плечу, точно как два солдата — жестко, решительно. Лена первой подняла голову, и глаза ее блеснули озорством. — Вы глядите-ка, голубки наши вернулись! Или уже лебеди? Царственных таких, с мраморными шеями! Остальные хихикнули. — Может, в Париж полетим все вместе? Наполеону ваши перья в шляпу пригодятся! — Только осторожнее, — тихонько шепнула Серафима. — А то император ревновать начнет… Константин, как всегда, громко заявил: — Да бросьте, они уже, наверное, обручились в беседке! Эй, Саш, где кольцо-то? Даже Пётр хмыкнул — редкое проявление участия. Но шутки рассыпались, как горох о камень. Оба остановились, повернувшись к компании. Холодный взгляд Марии скользнул по каждому, будто сметая паутину глупостей. Романов же сжал кулаки, и в его обычно добродушном взгляде вспыхнуло что-то опасное — не гнев, а тяжесть, которую не сбросить словами. — Достаточно, — тихо, с непривычной строгостью. — Да брось, Марусь, мы же просто… — Вы всё ещё думаете, это игра, — перебил Александр. Голос его резал не хуже сабли. — Война с Францией на носу, а вы — о кольцах. Это уже не смешно. Тишина стала густой, как смоль. Затихли, кажется, даже птицы в саду. — Мы едем в Петербург, — продолжила Маша, поправляя капюшон шубки. — Если у кого есть разум, а не только язык: готовьте молитвы. Они развернулись и зашагали к повозке, оставляя за спиной гнетущее молчание. Ламская, покраснев, крикнула вдогонку: — Эй, мы же не всерьёз! Но Московская уже не слушала. Александр помог ей подняться в экипаж, и в этом жесте была не галантность, а точность механизма. — Чёрт! Они правда думают, что от них что-то зависит? — Зависит, — неожиданно отозвался Пётр. Все обернулись. — Иначе бы не боялись. — Бояться должны мы, — пролепетала Серафима. Лена села на землю, поджав колени. Шутливый тон испарился. — Если уж и вправду быть войне, — тихо, поднимая взгляд уходящему экипажу. — Значит, быть нам готовыми. А повозка между тем исчезла за холмом. Александр и Мария не оглянулись ни разу. Внутри экипажа, под стук колес, они достали карту Европы, испещренную крестами у западных границ. Шутить было не о чем: где-то там, за линией горизонта, уже гремели пушки будущих битв, а здесь — лишь ветер выл в пустых амбарах, будто предрекая голодную зиму. — С Богом, — прошептала. — С Богом, — отозвался он. И когда первые свечи Петербурга замигали вдали, как звёзды, упавшие на землю, оба улыбнулись. Они везли с собой не просьбы, а требования. Не надежду — волю. А на покинутом поле остальные ещё долго стояли у колодца, гадая, что сильнее: штыки Наполеона или упрямство двух «голубков», которые даже не вздрогнули, когда шутка ударила в спину.