Честь его не в лентах (1817)

В Зимнем дворце сегодня совсем иначе зажгли свечи, и тихий треск пламени огоньков приятно шуршал за дверью покоев. Сказывают, к полудню планируется очередной бал, на котором соберутся высокие чины и сам Император. А ещё — ну, не издевательство ли? — говорят, изволят демонстрировать новые танцы.

И всё без неё.

За окном обиженно взвыл ветер, ударившись о стекла. Морозец вырисовывал забавные узоры, будто дразнил, скребясь и напоминая, что ей, как и в прошлые пару лет, предстоит сегодняшний вечер скоротать далеко не в гордом одиночестве. Вздор! Ещё и Саша будто бы долгом своим посчитал необходимость перебегать между своими покоями и её опочивальней, постоянно мельтеша перед глазами. То ему, видите ли, понадобилось сменить свечу, то поправить перину… Но последней каплей стал его разговор о предстоящем торжестве, который она тайком подслушала. И вот, когда Его Величество изволил вновь показаться на пороге, Мария не стерпела. — Долго ещё соль на рану сыпать будешь?! — проворчала она, сжимая ткань одеяла. — Не надоело туда-сюда шастать? Александр поднял глаза. Сквозь вьюгу пробивался лениво юркий солнечный лучик — лёгкий, как шелест ветерка. Нежный свет приятным шлейфом окутывал покои и, огибая пышную люстру, золотой дымкой оседал на чужом силуэте. Налился теплотой пшеничный цвет прядей, и новые кудряшки, что постепенно вновь пробивались подобно весенним росточкам, игриво завивались, словно стараясь поймать мимолетный солнечный отблеск. Тень от светлых ресничек, налившихся былой пышностью, какую когда-то он называл поцелуем солнца, отбрасывали лёгкую тень и почти невесомо укрывали её взгляд. Её глаза — чистые, точно холодные воды родника, смотрели не то с укором, не то с обидой, и лазурная нежность в них сливалась с золотистой дымкой, отливая тёплым блеском; сапфиры — не иначе, да только никакая, пускай и священная драгоценность не обладала такой живой душевностью. Ему казалось, он знает эти глаза наизусть, умеет читать их, словно открытую книгу, ловя каждый брошенный взгляд и подмечая случайно вспыхнувшую в небесной лазурит искорку… но каждый раз его уверенность билась о новую маску, ледяные скалы её души — такой многогранной и таинственной, не поддающейся разгадке. — Что ты на меня уставился? Ох, ну вот. Вновь засмотрелся, позабыв обо всех нормах приличия. И как только Мария Юрьевна терпит его… интерес? — Прошу прощения, — тихо. — Задумался. — О том, как бы побыстрее сбежать на бал? Он оцепенел. Этот голос… это что, обида? Она смотрела на него так, словно ныне он один только и повинен во всех смертных грехах, какие только можно сыскать, а лёгкая розовинка румянца — совсем ещё слабая и быстро гаснущая в болезненной бледности, нежно окрасила грубый ожог на щеке. Вот так театр! Дует щеки и губы поджимает, как барышня на ярмарке, где купчихи скупые разгневали её нрав ценами непомерными! Романов сгибает губы в лёгкой улыбке, и этим вынуждает светлые брови хмуриться в недовольстве. Мало того, что весь день нервирует её, покоя не давая (имеет же она, право слово, честь насладиться временем, что посвящено лишь ей одной?), так теперь ещё и улыбается, будто бы ни в чем не виноват! — Отчего же сразу «сбежать»? — осматривая её лицо. — Мне думалось, Вы пойдёте со мной, Мария Юрьевна. Она опустила веки и брезгливо поджала губы. — Смеёшься? — Вовсе нет, — честно. — Помнится, пару лет назад мы уже пропустили бал… и тогда я дал Вам обещание сие недоразумение исправить, как только представится случай. Ты когда такие вещи говоришь, Саша, становишься похожим на пышнобрюхого вельможу, который любит речами заумными разбрасываться, дабы статусом кичиться перед гостями зарубежными, а на деле — за душой более ничего не имеет и дальше носа собственного, как пятачок свиной, не видит. — И что я будут там танцевать? — хмуро. — Танец скрюченной палки? Александр прыснул. Мария умела метать метафоры, иногда даже не задумываясь об истинном их значении. Как-то она за рассказом об очередной поездке в дальние имения сказала, что некоторые из её подданных похожи на цыплят. Он тогда удивился и уточнил, не из-за того ли это, что они беспомощно следуют за ней, как за матушкой-уткой, и ожидал всякий ответ… Но Мария Юрьевна превзошла всего его ожидания, даже самые смелые. «Матушка-утка? Брось, Саша! Уж больно честь им велика. Эти недотепы умеют только мельтешить перед носом и кричать, что бочки с квасом у них сквозь землю провалились аккурат перед моим приездом, а потом сами же тычутся лицами в грязь и диву даются, стоит мне бочки эти по воле чуда небесного обнаружить в погребе, под крышкой в земле!» — О танце успеем подумать. Собирайтесь. Ну, дела! Давно ли он решил, что ему дозволено диалог с нею вести в повелительном наклонении? — Или мне собрать Вас самому? Московская опешила. Совсем страх потерял, Саша?! Что за вольности? Что за бестактность? — Что? — Вы идете со мной, — настойчиво. Она обидчиво фыркнула, метнув взгляд на свои ноги, все ещё запредельно ослабленные и не способные долго держать тело. Пару дней назад ей показалось, что она уже достаточно окрепла, чтобы самостоятельно проходить расстояния многим больше, нежели от покоев до кухни… Но ошиблась. Он едва успел поймать её под руки, и она ещё долго лежала, отвернувшись к стене и не желая говорить ни о чем. — И как же я пойду? В тележке?! — сложила руки на груди. — Или же весь бал уместится в одной моей спальне? — Найду способ, — спокойно ответил он и двинулся к небольшому комоду. Мария с интересом наблюдала за каждым его действием — решил самостоятельно подобрать ей наряд? Похвально. Да только ему ли не знать, что ничего иного, кроме рубахи, носить она не может, ибо любая иная ткань больно царапает кожу, как бумага наждачная! А уж про туфли да колготы ей и вовсе стоит молчать. Не вынесет в них и десяти минут. Когда перед её глазами он в полный рост возник держащим пару белоснежных носочков, лимит удивления на сей день был однозначно исчерпан. Александр протянул аксессуар ей… и почему-то тут же нагнулся к её ногам. — Не трогай! — вскрикнула. Такой выходкой он её знатно разозлил. — Я сама. Саша препятствовать не стал. Сложив руки за спиной, как прежде это полагало истинным джентльменам, терпеливо стал дожидаться, пока Мария Юрьевна наденет… нет, натянет на ножку носочек. Начала весьма бодро. Придвинула поближе ножку, занесла носок над пальцами, уверенно начала надевать… и тут же закусила губу. Вот ведь эдакая напасть: спина оказалась против её энтузиазма, и авантюры явно не разделяла, попросту отказываясь гнуться. Чёрт! Поймав на себе лазурный блеск чужого взгляда, Романов безвинно спросил: — Помочь? Мария… сдалась. Впервые в жизни. Швырнув раздосадовано носочек прочь (Саша, впрочем, тотчас же ловко его поймал), плюхнулась на простыни, закрыв лицо руками, словно не желала лицезреть плоды собственной слабости. — Это унизительно, — констатировала она. — Никогда не слышал, чтобы помощь называли унижением, — заметил Александр. — Интересное у Вас видение, Мария Юрьевна… Она не отвечала. Молча дождалась, пока ей на ножки наденут ставшие ненавистными, но все еще приятно греющие носочки… и вдруг почувствовала, как её берут на руки. Зачем-то (видимо, в порыве возмущения) ухватила с собой «Ведомости», крепко сжав в руке, точно орудие. — Ты что, сдурел?! — возмущенно выпалила Московская и хорошенько стукнула его по макушке сложенным в трубочку чтивом. — Давно ли я тебе разрешила так с собою обращаться?! — А давно ли Вы стали такой драчуньей?! — закрыв один глаз от её нападок, парировал он. — Это всё потому, что ты меня выводишь! Романов покачал головой. Отведя взгляд, слепо надеясь, что она не услышит, прошептал себе под нос: — Я уже начинаю жалеть, что первым делом решил научить Вас удерживать что-либо в руках… Едва он произнёс роковую для себя фразу, как на него тотчас обрушился истинный гнев наставницы. Под крики: «Ах ты, гаденыш!», и неистовое, вопиющее избиение, он вышел из покоев вместе с ней на руках. Она ругалась всю дорогу. Проклинала его упрямство, скрип своих костей, глупый обычай танцевать, когда за окном война идёт со льдом и снегом… Но Саша нёс её по коридорам, не обращая внимания на шепот слуг и офицеров. В зале, когда двери распахнулись, сотни глаз уставились на них. Московская сжалась: она была в простой льняной рубахе, волосы растрепались, ноги болтались, как у марионетки….

Какой стыд…

— Посади меня в какой-нибудь угол и уходи! — зашипела она, но он упрямо нёс её в самый центр, к роскошно расшитому креслицу. Романов молча усадил её. Снял с плеч тёплую шаль, что за пару минут её смятения все же успел выхватить из комода, накинул ей на плечи и затем бросил тихое: «Ждите меня здесь» Как будто она могла куда-то уйти! Саша, право слово, что за бестактность? И ты ещё смеешь говорить что-то о её странностях и… как ты выражаешься? «Специфическом» нраве? Да её нрав — эталон в сравнении с твоими шуточками! Она смотрела на своё отражение в оконном стекле, затянутом морозными узорами. Снаружи бушевала метель, а внутри — тишина, густая, как смола. Небрежно сжала рукава своей льняной рубахи. Слишком простая, слишком… домашняя. Стараясь не смотреть на остальных, она почувствовала, как гнев смешивается со стыдом. Прямо перед ней лились скрипки, шуршали шёлковые платья, звенели бокалы. А она сидела, словно реликвия, с ногами, которые всё ещё предательски подкашивались после двух шагов. — Ты всё испортил, — прошипела она в пустоту, когда Романов, блистательный в парадном мундире, ушёл из зала. Она смотрела, как он растворяется в толпе, кланяется дамам, принимает поздравления. Какой театр. В блеске люстр и шепоте шёлков она чувствовала себя щепкой, выброшенной на берег. Внезапно по правую руку от неё что-то зашуршало. Поначалу она не обращала внимания, но затем шуршание стало более настойчивым и вскоре переросло в яростное хлестание веером и начало выводить из себя. Она обернулась… и обомлела. Прямо перед ней, облаченная в тёмное бордовое платье — точно как те розы, что она облюбовала в Сашиных покоях, — спрятавшись за веером восседала… — Ками?! — вскрик сорвался в хрип, и голос приобрёл звучание чего-то среднего между писком цыпленка и блеянием овцы. — Тс-с-с! — донеслось в ответ. — Какими судьбами? — А ты что думала, — шёпотом прошуршала Зилант. — Одна будешь тут сидеть? Да ни в жизнь! Думала, думала… Она вообще ничего не думала! Ей суждено было сегодня лежать в спальне и под вой метели за окном составлять очередной план обидчивой шпильки, которую непременно должна была метнуть в Романова, стоило ему вернуться с бала. И никак уж не ожидала сама здесь оказаться… — Как ты? — Сносно, как видишь, — фыркнула. — Саша счел своим долгом притащить меня сюда, как будто я ему… кукла какая-то, право слово! Сложив руки на груди, обиженно надула губки, чем заставила Камалию умиленно улыбнуться: она уже успела соскучиться по этому… Хмуро сдвинутые бровки, надутые от обиды и недовольства губки, и этот забавный, одной ей и присущий румянец упрямства, от которого щёчки её наливались маковым цветом, заставляя золотистые реснички подрагивать от рассерженности. — О, как… А чего ж ты тогда согласилась? — с лёгкой ухмылкой. Мария уже занесла палец, чтобы со всем красноречием высказать достойный ответ… и вдруг призадумалась. Действительно, почему? Потому что не захотела спорить? Или же ей хотелось получить его внимание? Хотелось ответить: «Потому что он дурак!», и ей почти это удалось. Но стоило только вдохнуть побольше воздуха для уверенности, как двери распахнулись, и на пороге появился Он. Вернулся. Не как воплощение Столицы, не как Император… а как тот самый мальчишка с каштановыми кудрями, который когда-то со всей старательностью — до того, что краснели пухлые щёчки, — собирал для неё яблоки в Кремлевском саду. В простой рубахе. Как она. С этим странным деревянным подносом в руках, он казался настоящим. Мария замерла, чувствуя, как сердце бьётся в горле. Его серебряные глаза, всегда холодные, как ледяной гранит его набережных, теперь светились теплом, которое она видела лишь в редкие мгновения — когда он рассказывал о первых кораблях в порту или смеялся над её шутками о его «императорской важности». Она резко развернулась к Камалии, метнув на него взгляд. Девушка ответила многозначительным кивком. Начались женские переглядки: Московская то и дело поднимала и опускала брови, означая одновременно и то, что она шокирована происходящим, и то, что крайне возмущена перспективой лицезреть Романова в подобном одеянии. Уже ли из-за неё он теперь будет наряжаться вот так, забывая о своём статусе и столичной выдержке?! Зилант же в ответ стреляла в Александра глазками и с улыбкой качала головой, явно намекая на свое довольство ситуацией, да подговаривая пересмотреть свои взгляды и дражайшую Машеньку, мол: «Приглядись, подруга: ведь на жертвы ради тебя идёт, как обещал когда-то на ярмарке!» Переглядки кончились, стоило Романову подойти. Камалия спряталась за пышный веер. — Зачем? — выдохнула она, глядя на булочки, от которых поднимался пар. Корица, мёд, ваниль — запахи её детства, юности… Москвы, ещё не опалённой огнём. Александр не ответил. Молча сел в соседнее кресло, устраивая поднос на коленях. Аккуратно, со всей своей французской изящностью налил чай в маленькую чашечку. Потом протянул ей чашку, и его пальцы на миг коснулись её ладони. От этого прикосновения по спине пробежали искры — не боль, а что-то новое, щемящее. Она осторожно взяла в руки кружечку и отпила. Напиток отдавал приятным вкусом лесных ягод и… мяты? Но откуда он узнал? Она ведь никому не говорила и добавляла её отдельно, едва ли не тайно… — Это что? — тихо. — А на что это похоже? Бал, — спокойно ответил он. Помолчал, словно задумался, а затем легко улыбнулся: — Наш бал. Солнечный свет падал на его профиль, подчёркивая резкую линию подбородка, которой раньше не было. Когда он успел измениться? Она помнила его юношескую мягкость, щёки, румяные от мороза, а теперь его лицо будто бы высекли из мрамора — скулы острые, брови гуще, а в уголках глаз затаились тени, которых не знала его юность… Он повернулся, и её сердце вдруг дрогнуло: взгляд его серебряных глаз, всегда такой прямой, теперь казался глубже, будто в нём отражались не только невские туманы, но и что-то сокровенное, чуждое прежней простоте. — Сайку? — протягивая булочку на блюдце. Он смял весь этот блеск, весь фальшивый лоск бала — ради неё. — Ты… Она вдруг оборвала фразу, увидев, как Александр снял сапоги и устроился в кресле, поджав ноги. Так он сидел в детстве, когда она читала ему сказки. Гости начали подходить. Сначала осторожно, потом смелее. Генерал в расшитом мундире поделился анекдотом о Кутузове; молодая графиня, сбросив туфли, уселась на ковёр у их ног; поэт-декабрист, нарушая этикет, прочёл стихи о свободе, глядя Марии прямо в глаза. Саша за все время ни разу не позволил себе отойти — вникал в каждый разговор, кивал и что-то увлеченно отвечал… а ещё постоянно бросал на неё взгляд, и глаза его улыбались, словно повторяя: «Я здесь. С тобой» Хрустальные люстры бросали блики на паркет, а скрипки выводили вальс, который казался насмешкой. Руки, сжатые на коленях, всё ещё дрожали — не от слабости, а от стыда. Вокруг кружились дамы в бальных платьях, их смех звенел, как колокольчики, а Саша… Этот умник сидел, сложив ноги на кресле в непонятную загогулину, с сайкой в руке. Его непринуждённость раздражала (мог бы с дамой и поделиться!) и восхищала одновременно. — Ты бы хоть ноги убрал. Выглядишь, как извозчик после смены. — Зато Вы, Мария Юрьевна, держитесь царевной, — усмехнулся, кусая лакомство.

Ах ты, гад!!!

Она уже потянулась за салфеткой, чтобы швырнуть её в этого нахала, когда дверь распахнулась. В комнату ворвался вельможа в мундире, расшитом золотыми нитями. Его лицо, красное от самодовольства, напомнило индюка на московском рынке: Лена тогда сказала, мол, все купцы на индюков похожи, ибо и клюкают себе под нос невесть что… и страшные до жути. — Ваше Величество! — обратился он к Романову, но взгляд его по какой-то неведомой причине упёрся в неё, словно она была центром Вселенной. — Доклад о ремонте переправ через Неву! Разрешите? Дубина. Не учили разве, что невежливо разговор особ важных прерывать? И плевать, что особы эти ныне в рубахах, страшнее крестьянских, сидят… Всё равно невежливо! К ужасу Московской, Александр кивнул, разрешая докладывать. Бесстыжий… а дядька все продолжал смотреть на неё. — Согласно смете, дубовые сваи требуют замены, а бюджет… Тут-то и пришла беда. От всей широкой русской душеньки у неё вдруг… свело спину. Лицо её исказилось: брови съехались, губы поджались, а глаза сузились в щёлочки, будто она внезапно увидела Наполеона, танцующего кадриль. Пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что дерево заскрипело — боль ударила так резко, что ногти оставили царапины на лакированном дереве. Она стиснула зубы, пытаясь не скривиться, но лицо исказилось в гримасе, достойной горгульи. — …и потому необходимо утвердить дополнительные расходы… Страшный дядька, наконец, перевёл взгляд на Романова и замер. Его лицо выразил явный диссонанс, мол, почему эта дама смотрит на него, как на крысу в витрине кондитера? Это провал. Теперь он решит, что она сошла с ума… и будет рассказывать всему двору, что Москва — сумасшедшая карга. Сгоревшая и возродившаяся из пепла, как феникс из легенд, бешеная карга… Саша прикрыл рот рукой, изображая кашель, но она видела, как дрожат его плечи. Ну, гад… Хоть бы потрудился помочь!!! — Вы… всё в порядке? — Безусловно! — улыбаясь так, будто её пытали на дыбе. — Просто… восхищена вашим рвением. Продолжайте!

Умри. Умри сейчас же! Не продолжай эту немыслимую, несусветную гадость!!!

Минуты тянулись, как смола. Она кивала, чувствуя, как пот стекает по спине, что-то даже умудрялась отвечать. В голове всплывали обрывки воспоминаний: как она, ещё сильная и невредимая, несла кроху-Сашу через лужу после дождя, а он смеялся, обняв её за шею. Теперь этот хряк чуть ли не хохотал над её немощью, а она не могла даже бросить в него пряник без последствий. И это — его благодарность?! Тиран… — Всё на этом, Ваше Величество! Разрешите откланяться… — Благодарю. Обсудим завтра. Когда дверь закрылась, она рухнула на подушки, скорчившись. Чёртовы кресла! Чёртовы мосты! И этот болван, который смотрел на неё, будто она второе пришествие отражала наглядно! — Как самочувствие, Мария Юрьевна? — с ухмылкой. Издеваться вздумал?! Ну, она тебя сейчас… Швырнула в него пряником, но попала в самовар, вызвав звон, который разнёсся по комнате. Хоть бы не треснул… Он поднял обломок пряника, рассматривая его с преувеличенной скорбью. — Бедный. Погиб геройской смертью… — Этот болван даже не понял, что докладывать надо тебе. Думал, я тут главная! — Ну, Вы и есть главная, — прошептал он, и в его голосе вдруг исчезла насмешка. — Без Вас до сих пор быть мне мальчишкой, который боится темноты. — Бо-оже, Саша, — закатив глаза. — Молю, не начинай сентиментальничать, тебе не идёт. Он рассмеялся, и смех его, как всегда, заставил её забыть о боли. Громом среди ясного неба раздался её внезапно строгий, лишенный даже привычного укора голос. — Зачем ты это сделал? Тебя должны видеть в золоте, а не в холщовой тряпке. Он поднял бровь, будто услышал нелепую шутку. Рядом проплыла пара офицеров, бросив любопытный взгляд. — Мне думалось, что моя честь не в лентах и не в позументах, — бросив взгляд на её запястье, где до самого локтя тянутся шрам. — А вот если бы я щеголял в императорских регалиях, пока Вы сидите в тени, то стал бы не лучше шута. Геройствовать решил… это ты зря, Саша. — Все будут судачить. Лучше разве? Он рассмеялся — коротко, глухо. — Пускай. Значит, ещё раз смогу убедиться, скольких людей из окружения я выбрал правильно. — Ты упрямый дурак… — Вы это уже говорили, — перебил, принимаясь за очередную сайку. — Не новость, Мария Юрьевна. Гости начали расходиться, и она снова встретилась взглядом с Камалией. Она игриво подмигнула, спрятавшись за веером, словно так и говорила: «Не упусти!» И вот, зал опустел. Свечи догорали, оставляя в воздухе запах воска и надежды. Настало время и им уходить… Мария сидела у окна, наблюдая, как Романов разбирает бумаги на столе. Когда только успел измениться? — Чай? — спросил, протягивая чашку. Она кивнула, принимая фарфор, и их пальцы едва коснулись. Странно. Раньше он брал её руку без колебаний — как ребёнок, цепляющийся за старшего. Теперь же его движения замедлились, словно каждое касание было обдуманным. — Много работаешь, — прозвучало, как упрёк. — Привык, — улыбнулся тот, и в уголках губ залегли морщинки. Новые. Она наблюдала, как он наливает себе чай, ловко поворачивая запястье. На костяшках виднелись шрамы от ударов о стену в те ночи, когда её боль становилась невыносимой. Много же он видел… Мария потянулась, чтобы поправить шаль… но остановилась, поймав его взгляд. Он смотрел не снизу вверх, как раньше, а наравне. И в этом взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Что? Он не отводил взгляда. Тишина между ними стала густой, как мёд. Маша заметила, как его рука непроизвольно тянется к её локону, но останавливается в сантиметре. — Вам… к лицу этот цвет, Мария Юрьевна, — вдруг сказал он, кивнув на её шаль — голубую, как глаза. Она замерла. Раньше он хвалил её ум, силу, даже упрямство. Никогда — внешность. Задумал что-то, Саша? А что? Скажешь разве… скорее болота твои высохнут. — Стараюсь не позорить Петербург, — шутка прозвучала глухо. — Бросьте, Вы никогда не позорили. Он ответил серьёзно. Слишком серьёзно, и в его тоне прозвучало что-то, от чего её сердце сжалось. Отошёл к окну. Стоял молча, наблюдая, как последние лучи солнца тонут в граните Невы. Тонкие пальцы непроизвольно сжали штору — шелк напомнил, как когда-то она сама носила платья с такими же переливами. Теперь её наряды были простыми, льняными, но каждый шов на них он помнил: это он научился шить, чтобы её кожа не раздражалась от грубых тканей. Солнце золотило её ресницы, и он поймал себя на мысли, что считает каждое мерцание. Как Пётр когда-то считал корабли в порту… — Опять на меня уставился. — Нет, — соврал он, чувствуя, как жар поднимается к ушам. — Врёшь, — улыбнулась. — Ты всегда смотрел. Даже когда я… не видела. Он подошёл ближе, и запах её — лекарственная ромашка, приправленная упрямством, — ударил в ноздри. — Ты знаешь… Что я слышала твои молитвы? Даже когда не могла ответить? Он замер. Вспомнил те ночи, когда шептал в её волосы запретные слова — о том, как её смех звучал громче колоколов, как её руки казались ему нежнее шёлка… — Это были не молитвы, — голос сорвался. — Скорее… признания. Она поднялась, опираясь на его руку. Ноги дрожали, но она выпрямилась. Как выпрямляется после каждого бедствия. — Я не святая, — прошептала. — И тем более не памятник. — Знаю. Помолчали. — Спасибо, — наконец прошептала она. Он повернулся, и в его взгляде она прочла то, чего не видела прежде. Нежность. Не к городу, а к той, что вытащила его из болот, к женщине, которая учила его гордиться шрамами… — Не нужно, — он вдруг позволил себе прикоснуться губами к её пальцам, и это было не рыцарским жестом, а чем-то сокровенным, как признание. — Я просто возвращаю долг. Она рассмеялась, впервые за долгие годы не стыдясь своей слабости. Её рука сама потянулась к его лицу и ловко смахнула игривую кудряшку, забавно упавшую на лоб. — Ты всегда был плохим должником. Проценты растут, Сашенька! За столько лет… — Вот, как? И чем же обязан? Московская наиграно возвела глаза к потолку, словно там могла прочесть нечто, что сошло бы за должный способ своеобразного «откупа» со стороны Романова. Метнула на него взгляд, и он тотчас замер: в лазурном блеске вновь теплилась та самая игривая хитринка, с которой она частенько смотрела на него сначала в детстве, а потом, пускай и редко, но на личных визитах, стоило ему завести разговор о достижениях, коими могла похвастаться столица, и Мария Юрьевна тотчас же бросалась ехидными шпильками. — Помнится, давеча затеяла я одно дельце… И ты проявил себя там скверно. — В самом деле? — изумленно. — Что-то не припомню… — Зато припоминаю я! — перебила, сощурив глазки. В уголках тотчас появились лёгкие морщинки, а на щеках показались едва заметные веснушки. — И вот моя воля… — Уже страшно, — тихо. — На следующий бал, когда я окрепну… — начала она, отводя взгляд, а после вновь впилась в его глаза. На лице мелькнула недобрая ехидца: — Танцевать мы будем… Тишина. Мгновение, второе… — Русские народные! О, нет… Боже правый, пожалуйста нет! Что угодно, только не оно! Не-е-ет…

За что, Мария Юрьевна…?

Он демонстративно закатил глаза, потирая переносицу. Московская захохотала в ликовании. — Ни за что! Ни в этой жизни, ни в следующих десяти! Он сказал так, будто ему яду предложили испить. — Ой, — прикрыла рот ладонью, изображая невинность. — А помнишь, как я тебя кружила? Ты тогда в платье запутался, и… Романов завопил, краснея до корней волос: — Право слово! Я был ребёнком! — Ты потом ревел, а Лизонька хохотала до слёз… Я едва тебя успокоила. — О-О-О, прошу, молчите! — закрыл лицо руками. — Я поклялся себе тогда: лучше умру, чем снова станцую это… это издевательство! Она ухмылялась. — А «Барыню» плясал не так уж дурно. — Я чуть не порвал Ваше же платье! — Да только представь: я в парадном мундире, ты в кокошнике… — Нет, — скрестив руки. — Даже если Вы изволите оживить и притащить сюда Кутузова, и он начнёт плясать на одной ноге! — Кутузов, кстати, отлично в присядку шёл. Говорят, после Бородина тренировался. — Кутузову колени лечили лучшие врачи империи! А у меня… — Неужели? — ехидно улыбаясь. — Хочешь мне сказать, что Петербург слабее Москвы? Он замер, поняв, что попал в ловушку. Мария же улыбалась, как кот, загнавший мышку в угол. — Это чёртов шантаж, — прошипел он. — Ни в коем случае! Это напоминание, что ты всё ещё тот мальчишка, который ради меня однажды надел юбку. Романов вновь закатил глаза, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Ладно. Но если только я упаду… то Вы объясняете Александру, что это новая мода! — Договорились, — протянула мизинец. — А если упаду я — пронесёшь меня через зал на руках! Он пожал её палец, вздыхая, будто подписывал капитуляцию. Эта девушка точно когда-нибудь сведёт его с ума!