Наследник (1833)

Октябрь 5 дня

Петербург ещё спит, окутанный сизым морозным туманом, но первые лучи зимнего солнца уже пробиваются сквозь высокие окна покоев Зимнего дворца. Маша, уютно устроившись у окна в кресле с резными дубовыми подлокотниками, откинула голову назад, позволяя рассыпавшимся по плечам волосам ловить свет. Золотистые кудри, словно сотканные из солнечных нитей, переливались на лёгкой дымке — одни пряди светились, как жидкий мёд, другие отливали янтарём, а тонкие завитки у висков, непокорные и воздушные, напоминали кружево. Ветерок, прокрадывающийся сквозь приоткрытое окошко, играл с прядями, заставляя их танцевать вокруг лица, то касаясь ресниц, то цепляясь за вышитые жемчугом рукава ночнушки. Полупрозрачная ткань обрисовывала округлившийся животик, а лёгкий шёлковый пояс, завязанный под грудью, легонько трепетал от ветерка. Она не спешила закрывать окно — ей нравилось, как холодок щекочет кожу, смешиваясь с теплом от камина, где потрескивали дрова. — Право слово! Простудитесь, Ваше Величество! — проворчала служанка, наполняющая чашечку с чаем уже в который раз. Мария улыбнулась, глядя, как ветер подхватывает край её рукава, заставляя ткань парить, словно пушистое облачко. Больше так не получится — скоро на руках будет лежать тот, ради кого придётся забыть о беззаботных утренних мгновениях… Но, пожалуй, Он станет для них важнее тысячи подобных дней. — Будь спокойна, душечка, — тихо. — Нам не холодно… скоро уже. И в этот миг — будто в ответ на её мысли — малыш толкнулся сильнее обычного. Рука инстинктивно сжала газету, морозный воздух вдруг показался колючим, а солнечные блики на волосах — слишком яркими. Но страх растворился в лучах рассвета, когда она прошептала лишь… — Я готова, мой свет. Пора…

* * *

Романов, услышав гул голосов из спальни, рванул так, что ковёр под ногами завернулся уголком. Каштановые кудри, обычно аккуратно уложенные, теперь торчали в стороны, как у испуганного ёжика. На повороте в зеркальную галерею он врезался в дворецкого, несшего поднос с хрустальными бокалами. — Ваше Величество, куда ж это?! — Простите! — перепрыгнул через рассыпавшиеся бокалы, даже не замедлив шаг. Слуги, как стая перепуганных галок, метались за ним, словно старались оградить от чего-то сокровенного, скрытого от посторонних — и главное, мужских, — глаз. Кому-то даже хватило смелости прикрикнуть: — Ишь, ты! Туда нельзя! Там же… — ТАМ — МОЯ ЖЕНА! — огрызнулся, срывая с двери шёлковый шнур, преграждавший путь. — Полно тебе, опомнись! Мужчинам в родах не место — сглазишь, беды потом не напасешься! — Если сглажу, то себя первого!!! Вспомнив детские проделки, он ловко юркнул под чужой рукой и ввалился в спальню, запыхавшийся, с расстёгнутым воротом рубахи. Дверь распахнулась с таким грохотом, что даже акушерка вздрогнула. Романов стоял на пороге, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, в рубашке, прилипшей к спине. Серебряные глаза, всегда такие уверенные, повидавшие сотни, тысячи… сотни тысяч судеб, решать которые ему прежде позволено было одним взмахом руки, теперь хищно, будто ища добычу, метались по комнате, пока не встретились с Её взглядом. Маша лежала, опираясь на груду подушек, лицо её было бледным, а губы дрожали от усилия. Ручки, которые до сего дня он считал хрупкими, точно у фарфоровой куколки, с недюжей силой сжимали края простыни до побелевших костяшек. — Дыши, матушка! Знаю, больно — да токмо ничего не поделаешь, такова уж наша доля женская. Слова повитухи успокоили едва ли. Скорее добавили большего напряжения. Откинула голову на дубовую спинку кровати, пытаясь найти твердую опору, и крепко сжала челюсти, заглушая очередной рвущийся с губ стон. Терпеть… терпеть, черт возьми! Она через хворь, войны и пожары прошла — неужто теперь на родах позволит себе плакать, как дите малое?! — Господь всемогущий, да что же это такое… Не стон, не крик — скорее немой вопрос самой себе. Живот походил на огромную тяжеленную бочку с порохом, готовую рвануть в любой момент, стоит ей позволить себе шелохнуться резче обычного. Ниже пояса болело так, что хоть на стену лезь — все равно, что заживо гореть, да в это время тебя ещё и ножом по живому режут! — а ноги не чувствовались вовсе. Саш, где ты? Почему тебя нет рядом? Увидеть бы тебя, голубчик… хотя бы на несколько минуток.

Больно, милый… да без тебя больнее.

Когда их взгляды скрестились, она сначала не поверила. Совсем, видать, от боли с ума сошла, теперь и мерещится всякое… — Саша…? — попробовала позвать, едва сдерживая очередной стон. Боялась, что он исчезнет, растворясь в дымке очередным видением. Но он не исчез. Сорвался с места, оживился, бросился к ней… и услышала она его нежный, тонущий в бесконечной тревоге за неё голос. — Машенька! Душа моя, я здесь! Я здесь! Что-то внутри неё дрогнуло — будто луч света пробился сквозь грозовую тучу. — Соколик… — только и хватило сил прошептать, но уголки губ дрогнули, выдав улыбку. Это было краем всего. Прочь, все прочь! Она зовёт его, она хочет его видеть, ему некогда стоять здесь истуканом, посреди треклятой комнаты, в которой мало того, что родных лиц нет, так ещё и ужасно душно!

Ей же станет плохо!!!

Что они будут тогда делать? Кто ему даст слово, что ничего дурного с нею не станется? А с ребёнком?! Кто дите спасать будет?! Ох… что-то он слишком в роль отца вжился. Интересно, у Петра Алексеевича тоже так было, когда первенец родился? Зря он у него в детстве не спросил… авось, было бы сейчас не так страшно. — Ну куда ж, Ваше Величество! Не мешайте ей! — попыталась удержать его повитуха, но… — МОЛЧИТЕ! К черту всех. К ней! Скорее, быстрее к ней! Его руки, тёплые и неуверенные, обхватили нежное лицо. Вот она, его милая, любимая, самая прекрасная на свете царевна. Девушка, что с минуты на минуты подарит этому миру новую жизнь, и станет не просто его «душой», а целым миром, защищать который он готов будет ценой собственной жизни, и разорвёт любого, кто осмелится поднять руку или бросить дурной взгляд в её сторону… — Машенька, милая… Я здесь! Я с тобой, ты слышишь? Она прижала его ладонь к щеке, чувствуя, как его пальцы дрожат. Запах его кожи — смесь морозного воздуха и лаванды с их постели — ударил в ноздри, знакомый и безумно родной… Но в этот момент походящий больше на смертоносную смесь. Её личико, с минуту назад глядевшее на него с измученной улыбкой, исказилось гримасой немыслимого разочарования и отвращения. Сморщив носик, она поджала губы, будто бы стараясь подавить позыв. — Боже… как же от тебя… несёт, — сквозь стон. — Умереть можно… — Зато ты прекрасна, — он приник лбом к её виску, вдыхая запах её волос — сладкий, как спелые яблоки, и горький от боли. Подобные нежности процессу помочь никак не могли. Только разве что боль скрасить… да только её сейчас куда больше будет — пора уже, дите на свет просится! — Ишь, устроили! — фыркрула повитуха. — Не прижимайсь Вы, дайте ей дышать! Воды горячей подайте лучше, коль резвые такие! Но Московская, стиснув зубы, вцепилась в рукав его рубахи. Мольба прозвучала, как угроза. — НЕ СМЕЙ… УХОДИТЬ. Он остался, обхватив её сзади, чтобы она могла опереться спиной на его грудь. Чувствовал каждую её дрожь, каждый мускул, напрягавшийся в такт схваткам — внутри то и дело всё отчаянно сжималось с нечеловеческой силой. — Никогда! Никогда и никуда. Я здесь, Машенька… Она закинула голову ему на плечо, судорожно блуждая ладошкой по ткани простыни — пыталась найти его руку. — Руку… — голос сорвался в стон, когда новая волна боли накрыла с головой. — М-м-гмх! Быстрее, дай руку! Романов понял. Молча обнял её за живот, осторожно, будто держал хрустальный шар с их будущим внутри. Другой рукой обхватил её ладонь, помогая переждать боль. Ручка была влажной, дрожала от усилия.

Сейчас… сейчас легче станет! Правда же?

— О БОЖЕ! — проревела она сквозь стиснутые зубы. — Ты что, рыбу дохлую держишь?! Крепче! КРЕПЧЕ, ГОВОРЮ! Я тебе… А-А-АРХ!.. Кости не сломаю! В этот миг её ручка сжала ладонь с такой силой, будто наяву он оказался лицом к лицу с разъяренной не то отсутствием добычи, не то опасностью для детенышей медведицей. Что-то неистово хрустнуло со странным звуком, и он тайно молился, чтобы это что-то оказалось его запястьем — кость, глядишь, и зарастет недельки за две, а вот опочивальню-то просто так не залатаешь: её, между прочим, мастера иностранные делали под заказ индивидуальный! Такую если сломать, то никакая церковь грех не отпустит. Но рука болит страшно… Надо отвлечь её любой ценой. Взгляд упал на окно, за которым дождь нещадно барабанил о стекла, и внезапно вспомнилось лето — то самое, когда Маша дни напролёт не отходила от кадки с розами. — Машенька… — начал неуверенно, гладя её мокрые от пота волосы. — Помнишь свои розочки? Те, к которым ты приказала никого, кроме себя, не подпускать, ибо только тебе известно… как ухаживать за ними? О, Боже! Он серьёзно?! Да её сейчас на части разорвёт в попытках жизнь новую в мир сей пустить, а он ей про какие-то розы?! Маша, стиснув зубы, лишь кивнула. Повитуха заорала громкое: «Тужься!», и она тотчас согнулась пополам в очередном сильнейшем спазме. Хрупкая ручка сжала его ладонь с невероятной силой, и он почувствовал, как её ноготки впиваются в кожу — на ней медленно расползались неглубокие красные полосы. — Молодец, матушка! Молодец! Ещё! Секунды сливались в вечность. Когда он, сидя в своих покоях, слышал из дальнего угла женские крики, знаменующие приближение рождения очередного дитя императорской четы, то… не задумывался о том, как это приближение происходит.

Боже… бедная, бедная его Маша!

Да после такого он… он месяц к ней не подойдёт! Два! Год! Чёрт возьми, да как вообще осмелится он взгляд на неё поднять, зная, через что она прошла ради него?! Однажды он уже разрушил её детскую мечту о счастливой весёлой свадьбе, пусть и не по своей воле… теперь отчаянно рушит и тело. — Всё! Дыши, милая. Скоро уж родишь совсем. Шумный выдох, смешанный с громким болезненным стоном. Она рухнула ему на плечо, тяжело дыша — ручка ослабила хватку. — Что… — едва слышно. — Что с ними…? В чем дело?! О чём они? Ах, да. Боже, розы… — Я долго пытался понять, в чём причина! Почему они почти все погибли. Решил проверить всё, что можно… — Короче… — стискивая зубы. — Они… они засохли не из-за мороза. Из-за меня.

Что…?

Её розы — любимые розы, в коих она души не чаяла и вкладывала всю свою безграничную заботу и любовь, ночами вставая, дабы землицу проверить и напоить, зная, какие они своенравные, в самом деле не так давно… скончались. Для неё это было трагедией. Маша медленно повернула к нему голову. Её голубые глаза, обычно мягкие, сейчас напоминали ледяные озёра. Романов сглотнул, почувствовав, как горит лицо от ожидания неминуемой кары. Даже схватки замолчали, будто сама природа ждала признания. — После того бала я… кхм. Я хотел принести тебе бокал вина! Споткнулся о ковёр в темноте… Он отчаянно зажмурился, вспоминая тот позор: вино, брызнувшее фонтанчиком, его попытки вытереть листья рукавом фрака… и миг, в который вся его жизнь пролетела перед глазами, стоило заметить, как крупные капли мощным потоком поглощаются землёй, откуда росли пышные алые бутоны. — Вся кадка была липкой. А утром… ты увидела… Тишина. Мгновение, второе… Что же… что же это… — АХ ТЫ УБИЙЦА!!! Московская приподнялась на локтях, несмотря на протесты повитухи. — ТАК ЭТО ТЫ УБИЛ МОИ РОЗЫ?! — Я! — отчаянно. — Но я честно не… Я не думал! Слышал, говорили, будто это даже полезно… как удобрение! — Я… неделю… молила Бога… чтобы крысы сожрали того, кто их погубил… Она полыхала от ярости. Если ему повезёт, останется живым и успеет увидеть ребёнка… — Ну, дождись… рожу… И УБЬЮ ТЕБЯ!!! Прибью… к той самой кадке!!! — проревела она, но тут же схватилась за живот. Повитуха засуетилась. — Три недели! Три недели я выносила их на солнце, пела им песни! А ты… ты… УБИЙЦА-А-А!!! Новая схватка заставила согнуться пополам. Романов, зажмурившись от крика супруги и фантастической боли в запястье, изо всех сил сжал её дрожащие пальчики в ответ. Сквозь прикосновение чувствовалась новая, невиданная прежде сила — нечеловеческая… словно в этот миг вся ярость смешалась с отчанным рвением и желанием позволить новой жизни прийти в этот мир. А она казалась ему такой хрупкой — легкой, точно листочек! Невесомой почти…

Так вот, какая она — женщина, готовая стать матерью.

Рука по-прежнему страшно болела. А скоро заболит и что-нибудь ещё, если он сейчас же не придумает, как унять её гнев… — Дыши, Душа моя… всё хорошо! К черту розы! Новые привезёт, лучше прежних, наймет лучших гвардейцев из Преображенского, пускай они днем и ночью стерегут, чтоб ни единая капелька, чтоб никакая мушка не посмела рядом с бутонами проскочить!

Только бы она так не кричала. Как же больно, как же ей больно!

— ДЫШИ?! Это был настоящий взрыв. Маша рванула голову с его плеча, небесная лазурь вмиг сверкнула молнией чистейшей ненависти. — Я ДИТЕ ТЕБЕ РОЖАЮ, ДУБИНА! А ТВОЙ… ТВОЙ ПИСКЛЯВЫЙ ГОЛОС МНЕ МОЗГИ ПРОЕДАЕТ! — Всё! — виновато. — Всё-всё! Прости! — МОЛЧИ!!! МОЛЧИ, ПОКА Я ТЕБЕ… А-А-А-АРГХ! — Ну-ну, матушка! — пробурчала повитуха. — Нечего на мужика силы тратить! Их какова доля! Он и так трясется, как листок осиновый… — УБЬЮ… УБЬЮ, ГАД!!! — ЦЫЦ! Тужься! Все бабьи крики да ругань — даром время! Оглушительный женский крик слился с новым витком боли. Она согнулась дугой, вцепившись в его руку так, что кости захрустели уже по-настоящему (её ли на сей-то раз, или все ещё его?!) Белолага побледнел до кристалльного оттенка. Любое слово сейчас — смертельно опасно. Он стиснул зубы, принимая на себя всю её ярость и боль, пытаясь излучать хоть каплю спокойствия, которое сам не чувствовал ни секунды…

Господи, она же разорвется! Как можно это терпеть?!

— Молодец! Ещё, голубка, ещё сильнее! — НЕ МОГУ!!! — зарычав от боли. — НЕ МОГУ БОЛЬШЕ!!! — Можешь! Ещё как можешь! Головку вижу, тужься! Визг заглушил всё. Нечеловеческий, разрывающий душу и пространство, крик последнего, невероятного усилия, смешанный с торжеством и болью. Показалось на мгновение, будто он оглох. Рука окончательно лишилась способности ощущать что-либо, ровно как и двигаться, а смотреть на её нездорово-синий цвет было ещё страшнее, чем наблюдать за происходящим. Потом — тишина. Густая, звенящая. И… Тонкий, чистый, негодующий плач. Она рухнула на подушки, едва дыша. Малыш, красный и недовольный, явился на свет, размахивая кулачками. Он не видел ребенка, только Машу — изможденную, мокрую, невероятно прекрасную в своей победе, закрывшую глаза с выражением бездонного облегчения.

Мальчик.

Совершенный. Десять пальчиков на ручках и ножках. Личико… даже сквозь новорожденную красноту и недовольную гримасу было видно — вылитая мама. Тот же округлый лобик, те же пухленькие, сердито поджатые губки… глазки — глубокие, синие-синие, словно крошечные озерца. И пышная шапочка мокрых… золотистых волосиков! Повитуха, закутав младенца в кружевное одеяльце, бережно опустила его на руки матери. Та, обессиленная, прижала кроху к груди — и сердце забилось вновь, но уже от иного ритма, не боли, а восторга. — Ты смотри… — прошептала, касаясь крошечной щечки дрожащим пальчиком. — Какой… красивый… Он увидел его. Их маленькое, совсем крошечное чудо, барахтающееся в материнских объятиях и протяжно хныкающее — недовольное изгнанием из уютного домика, где было так тепло, темно и тихо. — Мы… мы справились, Саш! Она подняла на него глазки. В лазурной синеве зажглись блестящие искорки невероятного, незримого счастья — совершенно детского, понятного лишь им обоим. Она не плакала, слезки сами текли по раскрасневшимся от пережитого напряжения щечкам. Александр смотрел на неё, и она… была прекрасна. Прекраснее любой царевны, любого чуда, какое он мог сыскать на свете. Золотистые прядки налились румяным блеском и пышной густотой — она лежала растрепанная, измученная и запредельно уставшая, особо юркие прядки забавно топорщились у её виска… Смотрела на него. Только на него. — Мы… родители! — губки задрожали, и очередная слезинка скатилась по щеке. — Я теперь мама, а ты… ты папа! Представляешь? Слёзы хлынули из глаз. Он придвинулся чуть ближе, позволяя себе заглянуть в одеяльце и коснуться тоненькой, горячей кожи малыша.

Родители… мама и папа…

Что может быть прекраснее? О чём ещё он мог мечтать? — Мой мальчик… — щебетала Маша, не в силах налюбоваться своим малышом. — Моё золотце… я мама твоя! А вот, видишь, большой и красивый рядышком? Это па-а-па… Отныне она — вечный герой в его глазах. Долгие месяцы вынашивания, когда она всеми силами старалась защитить его, дать ему силы, чтобы он сумел прийти в этот мир крепким и здоровым малышом… и вот, свершилось. Она справилась. Через крики, боль, слёзы… но он здесь. И Романову больше ничего не нужно. Маша всхлипнула и вдруг… засмеялась. Но он не поднял паники — знал, что это не от горя или боли, а просто… от радости. Женская энергия бушевала внутри яростным игривым штормом. — Саш, ты представляешь?! Я… я нам сына родила! Сама!!! Она смотрела на него, будто ожидая действий. Видал, на что я способна? Ты думал, всё так легко? Ан-нет. Это тебе, между прочим, не ногами на параде махать и не на кораблике штурвал крутить!

И чего ты теперь смотришь? Похвалил бы, что ли…

Романов не знал, были ли подобные мысли в её голове, ровно как не мог и предположить, чего она хочет после всего того, что пришлось пережить… Склонился над ней, уткнувшись носом ей в височек. Легко, почти невесомо провел рукой по пшеничным прядям, оглаживая мокрый лобик и смахивая игривые прядки, которые она сама старательно (и весьма забавно) пыталась сдуть, да ничего не выходило. — Умница, — шёпотом. — Моя умница… Что ещё он может сказать после всего, чему стал свидетелем? Кто-то говорит, это не мужское дело, кто-то противится до искаженной брезгливостью гримасы… Но на его глазах сейчас случилось настоящее чудо, назвать которое не иначе как «подвиг» у него не повернётся язык. Любовь всей его жизни — его драгоценная, родная сердцу Машенька подарила жизнь самому прекрасному малышу, что он когда-либо видел. Что иное может он ей теперь сказать? — Спасибо, Машенька… Говорить сил не было — хотелось только рыдать, как ребенок, обнимая любимую. — Царица небесная… Сашенька, ты чего это? — усмехнулась. — Неужто у меня двое дитяток? Перестань реветь… сейчас же! Он пытается. Пытается, Маш, ещё как пытается! Да только… у него сейчас внутри весь мир с ног на голову перевернулся в одночасье. Ещё вчера он довольствовался властным титулом столицы, к которому, несмотря на юный возраст, успел привыкнуть и, как говорила Маша: «весьма недурно вжился в роль»… контр-адмиральский чин, огромный мощный флот в подчинении, смотры войск, балы, доклады государю — всё казалось таким привычным и обыденным… а теперь? А теперь на его глазах Маша держит в объятиях крошечную жизнь. Жизнь, что теплилась и росла в ней самой, набираясь сил, чтобы явиться в их мир. Она больше не просто его любовь всей его жизни. Не матушка, не наставница, не союзник… жена.

Мать его ребёнка.

А что же он? Никакие титулы, звания и победы не могут скрыть за собою истины — пускай всё ещё немного горькой, но оттого и верной. Он… все тот же семнадцатилетний мальчишка, который теперь боится даже притронуться к той, кого когда-то, будучи завернутым в пелёнки, считал своею матерью. А крошечный сынишка в её объятиях вовсе кажется таким хрупким, что, стоит ему дотронуться, и развеется малыш юркой песчинкой. — Хочешь подержать? — тихонько. Рука потянулась к одеяльцу, но тут же замерла в воздухе, не решаясь коснуться. Он боялся причинить боль — сынишка казался ему невероятно хрупким, точно куколка, которую он боялся разбить даже дыханием. Маша внимательно проследила за неудавшимся жестом, окинув взглядом застывшую на полпути руку. Уголки губ дрогнули в улыбке, легкий вздох сорвался в игривый смешок.

Ну, и чего ты? Так же хорошо начал!

Ох, нет. Нельзя так. Нужно с ним помягче, он ведь переживает — вон, как щеки пылают, будто из проруби вынырнул! Ох, Саша… трясёшься, бедненький, как листочек осиновый — вот так посмотрит кто на тебя и ещё думать будет, кто из вас двоих родил! — Э-эй, чего ты? — тихонько позвала его, коснувшись пальчиком его запясться. Саша рефлекторно дёрнулся. Глазки сверкнули знакомой лукавинкой. — Успокойся, Саш. Я же не стеклянная! — взглянула на сынишку, а затем снова на него. — И сын твой не фарфоровый! — Я… всё равно боюсь! Вдруг… вдруг ему больно будет? А вдруг я уроню?! Шутка ли, но ей было приятно. Приятно его внимание. Эта забота, это немое обожание, с которым он смотрел на неё и сына. Приятно, что даже в своем юном, пылающем энергией возрасте, он старается быть нежным… Но пора прекращать бояться попусту! Не будет же она с ним, как в детстве, жучков и паучков от него отгоняя, сюсюкаться?

Давай, Саш. Ты справишься. Ты ведь уже… взрослый!

— Не бойся, — легко сдвинув бровки. — Я помогу. Давай… Романов нервно сглотнул. Она не обратила внимания. Медленно, со всей плавной осторожностью подняла малыша выше, легонько придерживая под спинку. Подняла на супруга взгляд. Саша замер, его глаза округлились до предела, дыхание затаилось. — Поддержи головку… вот та-а-ак, ладошкой… Да не так! — поправила его неуклюжие пальцы. — Разожмись ж ты, Господи! Не штурвал держишь! — Откуда ты… — голос сорвался в писк. — Всё это знаешь? Хотелось пробормотать что-то вроде: «Ты же только родила!», да не хватило духу. Слишком хорошо он её знает! Это она только выглядит уставшей и измотанной, а так случись что, и как даст больно со всего маху, прямиком по каштановой его макушке. Его шёпот казался сейчас издевательством, нежели юношеским любопытством. А как ты сам-то думаешь, дорогой, откуда? Быть может, это инстинктом в сердце заложено, ибо природа на путь истинный её как женщину ведёт, даруя ей счастье материнства? Хотя, пожалуй, в её случае дело совсем в другом. Подняла на него глаза. В них тотчас сверкнула знакомая искорка. — Опыт был, Сашенька… — внимательно оглядела его с головы до пят. — Весьма удачный. — Правда? — Ещё какая. Глянь в зеркальце на досуге, познакомишься. Щеки стали пунцовыми от смущения. Она когда-нибудь перестанет напоминать ему о детстве?! Московская, впрочем, уже давно переключилась на иную тему. Сына в руки Саша по-прежнему толком не взял. — Вторая рука под спинку… да-а, вот, — поправила одельяце. — Ага. Теперь прижми к себе. Нет, не как мешок с картошкой! Как… как самое дорогое! Это ж твой дитенок, а не глыбина какая! Вдох-выдох… пора. Он сможет. Он войска строил, черт побери! Ох, нет… скверный, дурной аргумент! Тут дело в тысячи раз серьёзнее! Боже милостивый, да он в Отечественную так не переживал! Сфокусировался. Послушно старался следовать каждому слову супруги. Пальцы скрипача бережно, хотя и с тающей уверенностью коснулись одеяльца. Миг — и он замечает, как Маша сына больше совсем не держит. Тишина. Малыш оказался в папиных руках. Саша стоял неподвижно, точно статуя на Сенатской, только статуя эта дрожала мелкой дрожью. Его взгляд был прикован к крошечному личику с такой концентрацией, будто от этого зависела судьба империи.

Он боялся даже дышать.

Медленно выдохнул. Попытался расслабиться. Руки, хоть и всё ещё напряженные, стали чуть увереннее поддерживать маленькое тельце. Он почувствовал тепло малыша сквозь ткань, его ровное, тихое дыхание. Это было… уже не совсем страшно. Скорее… невероятно приятно. Выходит, он… справился? Ха! Ничего сложного. Существует ли вообще что-нибудь, с чем не под силу будет справиться столице Российской Империи? Замер. Собственная гордость вдруг подпрыгнула и со всех ног бросилась наутек так, что не видать было даже сверкаюших пяток.

А-А-А!!! ОН ШЕВЕЛИТСЯ!!!

Первобытный ужас парализовал тело, и бедняга широко распахнул глаза, выглядя при этом так, будто наяву увидел нечто вроде Второго Пришествия. — М…МА-А-АШ… — попытался пролепетать, судорожно ища её взгляд. — МАШ, ОН… — Чш-ш-ш, — приставив пальчик к губам. — Ти-и-ихо. Всё хорошо. Глядя, с каким патологическим страхом супруг смотрит на сына, ради его же успокоения взглянула на пухленькое личико сквозь приоткрытое одеяльце. — Всё у нас хорошо. Мы просто общительные, хотим с папкой познакомиться, да? — пальчиком коснулась щёчки малыша, на что тот забавно крякнул. — Боится папка. Думает, мы с тобой, как куколки… пшик — и не видать! Романов едва сдержал обречённый стон. Кто куда — а она сразу шпильками кидаться и в открытую издеваться! У него тут, понимаешь… стресс! Переживания, волнения… Могла бы войти в положение и… Внезапно почувствовал лёгкое, почти невесомое касание. Опустил взгляд и… увидел. Малыш, блуждая ручонкой по незнакомому, но крайне интересному телу, нашёл лежащий на его одеяльце палец. Рефлекторно зацепился. Сердце пропустило удар. — Ой, смотри! Он тебя поймал! — хихикнула. — Какой умничка, нашёл папу! И снова перевела на него взгляд. На этот раз — игривый, полный детского любопытства. — Ну вот, видишь? А то: «Ма-а-аш, бою-у-усь…», — передразнивая. — А ну-ка… блесни лучше, контр-адмирал! Как назовём? Александр поднял глаза. Словно ветром через распахнутое окно принесло мысль, остро засевшей в сердце: Платон Зубов, когда-то спасший его от участия в совсем не нужной дуэли. Тот самый, что сказал ему когда-то: «Любовь — единственная битва, где бегство благороднее победы»… — Платон. Пусть будет мудрым… и бесстрашным. Мария улыбнулась — уголки губ слабо дрогнули, мелькая тенью усталости на измученном личике. А затем легонько коснулась губами светлых прядок сынишки, легонько фыркнув — имя ей понравилось. В голове мешалось множество мыслей — безграничное счастье и долгожданное облегчение, близкие бессонные ночи и радость от первых шагов и слов… но главное — свобода. Теперь от них отстанут. Больше не будет бесконечных ядовитых сплетен, перестанут все при дворе шептаться о браке, что нарушает все уставы, и неспособности её — той, над которой якобы смиловался Романов, взяв в жены, — родить наследника… они говорили, что не в её силах дарить жизнь. Что непременно дитя, ею рождённое, погибнет или… даже говорить страшно. — Теперь они оставят нас в покое, — прошептала. — Мы свободны… Представляешь? Александр улыбнулся. Ему уже виделось их будущее: не балы в позолоченных залах, а утро в Царской опочивальне, где Платоша учится делать первые шаги, а они пьют чай, сидя у камина, и наслаждаются каждым днем, проведённым в их уютном семейном гнездышке… Только они. Одни. Без шепота придворных, без тяжких взглядов… Московская не сводила с супруга взгляда. Его профиль, очерченный золотым контуром, казался высеченным из мрамора — благородным и вечным. Когда он повернулся, она увидела: в серебристых глазах плавали отблески страха, который он так тщательно прятал часами. — Сашенька, ты… сегодня был самым храбрым. Он замер, губы дрогнули, выдав то, что скрывал: дрожь, пробиравшую его с тех пор, как он ворвался в эту комнату. — Спасибо тебе… что был со мной. — Я… — голос сорвался. — Не мог иначе. Видеть, как ты мучаешься, и остаться безучастным… немыслимо. — Мой герой… — выдохнула.

Он… видел.

Видел, как по-прежнему дрожит её тело от пережитой боли, полной нечеловеческих усилий и желания подарить жизнь крохотному человечку. Видел, как меняется её взгляд — прежний ласковый блеск небесной лазури окрасился неповторимой нежностью, рождённой самым сильным инстинктом, что знала природа… Материнским. Видел, как странный жар пульсирует в её груди, наливая невиданным прежде румянцем и… упругостью? Легкая испарина покрыла её лоб, а в груди… в груди было странно. Не больно, но ощутимо, как будто она налилась свинцом, стала полной, горячей и чуть ноющей.

Вот оно, что…

Природа оказалась сильнее. Сердце материнское позвало — тело откликнулась в тот же миг. Верно сказывают, любовь — великая сила. Она сама знает, что делать. Странное ощущением в груди ныне пульсировало не только жаром, но и… надеждой? Страхом? Невероятным чудом? Она теперь — не просто любовь всей его жизни.

Она — мать.

Мать его ребёнка. И только за это он готов будет кланяться ей в ноги — самое малое, что можно сделать после такого подвига. Сквозь пелену мыслей снова услышал он её голос. — Ты держал меня за руку так крепко… — провела пальчиком по его запястью, где ещё виднелись красные полосы от её ногтей. — Я думала, сломаю тебе кости. Он прижал губы к её ладони, целуя каждый пальчик, словно держал в руках вещь, дороже всякого сокровища. — У меня костей много. А у тебя… у тебя теперь весь мир в одной ладошке, Душа моя.

Сын…

Тишина обволакивала их, как шёлк. Маша закрыла глаза, вдыхая запах мужа — ладан с утренней службы, смешанный с дымом от камина. Легонько погладила сынишку. Тот, зажмурив глазки, что-то забавно крякнул и поджал губки. Они уже готовились слушать сонные посапывания, как вдруг… малыш замер. Маленький носик дрогнул, втягивая воздух. Он почуял знакомый, вожделенный запах. Он шёл от мамы! От самой мамы!

Молоко пришло. Пора.

Платоша заволновался пуще прежнего. Его глазки широко распахнулись, ротик жадно раскрылся, ловя воздух, как птенчик. Он начал изворачиваться в объятиях отца, ища заветный источник, задергал ручками и ножками с такой силой, что тот едва удерживал его! — ОЙ! А-А-А! — с ужасом. — Маш… я ничего не делал! Это… он сам! ЭТО НЕ Я! Он в панике вскинул взгляд на её лицо. Что происходит? Что делать?! Ему плохо? Больно?! Ох, говорил же, что это плохая идея!!! Маша, впрочем, была абсолютно спокойна, лишь лёгкая улыбка касалась губ. — Тихо-тихо, — успокоила. — Всё хорошо, не бойся… давай сюда. Осторожно, словно держа дражайшую святыню, передал сынишку супруге… и пристроился у её плеча, не сводя взгляда с одеяльца. Всё существо малыша кричало в негодовании, каждое движение — мольба и требование одновременно. — Чего это с ним? — настороженно. — Это… это же не из-за меня? Я же осторожно… — Не из-за тебя, не волнуйся, — с улыбкой. — Ты — большой умничка, всё правильно делал. Он просто… голодный. Взглянула на мужа. Улыбка коснулась её губ, и она тихонько, чтобы слышал только он, прошептала… — Смотри… Вздохнула, слегка поморщившись — боль от недавних усилий ещё жила в каждом мускуле, каждое движение давалось с трудом.

Но это было её дело. Её долг. Её чудо.

Осторожно, с привычной нежностью, поправила одеяльце у малыша. Пальчики, всё ещё слабые, уверенно коснулись сорочки — аккуратно, со всей присущей лёгкой грациозностью, будто бы действуя на уровне инстинкта. Преодолевая дискомфорт, приоткрыла грудь. Сердце пропустило удар. Мгновение — крошечный ротик, инстинктивно ищущий, прильнул — сначала неуклюже, с тихим кряхтением. Затем начал. Жадно, с силой, удивительной для такого крошечки. Пухленькие губки работали, щёчки раздувались, краснея от усердия. Раздалось тихое, довольное причмокивание — хныканья стихли, сменившись сосредоточенным хлюпаньем и глотками. Крошечная ручка уперлась в её грудь, словно укрывая драгоценность и всем существом крича властное: «Моё!» Маша закрыла глаза и шумно, расслабленно выдохнула, погружаясь в новое, священное ощущение — жизни, текущей из неё в него. Странная тяжесть и боль ушли, сменившись глубоким, спокойным чувством… правильности?

Нет.

Совершенства.

Она смотрела на него, на покрасневшие от усердия щечки, на золотистые волосики, влажные от старания… он ел так сосредоточенно, так самозабвенно, будто боялся, что этот миг закончится. Маленькая ручонка умиротворенно лежала на её груди, ножки время от времени судорожно дрыгались от переполнявшего удовлетворения. Снова перевела взгляд. Саша выглядел… невероятно. Застыл, точно видел наяву то, чего не мог представить в самых смелых своих ожиданиях и откровенных мечтах.

Он… любовался.

Взгляд то и дело скользил по её лицу — по измученным морщинкам, застывшим в уголках глаз, легкому румянцу на щечках, памяти былого напряжения, по губам, тронутым легкой улыбкой. Она кормила их ребёнка — кажется, жест вполне естественный, но… для него сейчас это было выше всякого чуда. Московская подняла на супруга взгляд… и засмеялась. Тихонько, едва слышно — лёгкий смех приятным шлейфом коснулся слуха подобно шелесту тёплого ветерка. Он ловил каждую нотку, наслаждаясь мигом искреннего, немного смущенного счастья. В её глазах светилось столько любви, столько нежности к маленькому чуду — целому миру, лежащему в её объятиях, и столько… озорства? Она смогла. Справилась. Подарила этому миру новую крошечную жизнь… и теперь кормит их сына.

Это ли не чудо? Как думаешь, Саш?

— Машенька, это… Красиво? Прекрасно? Он не договорил. Она не дала. — Чш-ш-ш… Коснулась носиком его носа украдкой — легко, почти невесомо… и улыбнулась. Своей нежной, ласковой улыбкой — его любимой улыбкой. — Я люблю тебя… — прошептала ему в губы. Он закрыл глаза, уткнувшись носом в её висок. Пшеничное золото волос источало приятный аромат ванили, ладана… и тёплого молока. — Я тоже тебя люблю, Душа моя… — тихо. Помолчал. Легонько огладил пальцем её подрагивающую ладонь. Другой — позволил себе тёплые, пускай и неуклюжие объятия. В сердце забилась трепетная нежность. — Как думаешь, я… я ему понравился? Московская тихонько рассмеялась, легко постукивая малыша по спинке. — Конечно. Иначе он завопил бы так, что трещали б окна. Романов вытаращился на неё, походя больше на ошалевшего котёнка. — П-правда?! Она откровенно расхохоталась до того игриво и весело, что в уголках глаз вновь застыли юркие слезинки. Ох, Саша! Ох, комедиант! — Нет конечно, дурында! Шучу я! Выдохнула, качая головой. Ну и ну… перед её глазами настоящий спектакль. — Он любит тебя. Ты ведь… — ласково, прикрывая глаза. — Его папа. Слово приятно коснулась слуха. От неё не укрылось, с какой гордостью он улыбнулся. Саша… её маленький, милый Сашенька, которого она когда-то сама держала на руках, покачивая в такт лёгким напевам колыбельной, что в детстве сама слушала от Мити, теперь сжимал в объятиях её и… их собственного сына. Дни, недели, годы — века ожидания, молитв и тихого плача, что вынесла она, лежа посреди сожженной избушки, не прошли даром. Её просьбы были услышаны, и Бог позволил ей найти свое счастье, о котором она мечтала — свобода, верный суженый, за кем она, как за каменной стеной… и семья. Теперь он — отец. Не просто Александр Петрович, не просто столица великой Империи…

Отец…

Он вырос. И она признает это с гордостью. Сквозь приоткрытое оконце в комнату пробивался ласковый лучик закатного солнца.

* * *

Ночь окутала лёгкой дымкой, точно большим пушистым одеялом. Гостей было много — пришли самые близкие. Романовы-младшие шептались, что малыш красотою обладает невиданной, Софья щебетала, что никого прелестнее в жизни не видела, а Костя уже заносил руку, радостно заявляя — мол, воином растёт карапуз; Лена качала головой и щекотала «кубышонка», смотря на него, точно на ожившую румяную сладость, да нахваливала трудяг-родителей; Даша утешала сестру, помогая расположиться в постели — передвигаться самостоятельно Московской все ещё было тяжело; Серафима заваривала чай и стелила пелёнки на тетушкину простынь; Митя впервые в жизни заплакал, держа на руках новорождённого племянника, и что-то говорил на свой южный манер, обещая однажды хоть на руках привезти мальчишке самую пышную ярмарку; Коля сплел веночек из васильков и запел колыбельную, какой в юности так и не успел убаюкать свою любимую сестричку, ибо разлучила их судьба, наслав зловещие монгольские полчища, а Алексей… Смольный обнял дочь. Крепко, как никогда раньше не обнимал — теперь она по-настоящему стала женщиной, матерью, которая отныне защищать будет своё дитя, свою плоть и кровь, часть собственной души. Она стала той, кто даровал этому миру новую жизнь ценой нечеловеческих усилий. В его глазах отныне она — выше всех героев, и славу эту не сможет затмить уже никто. Правда, он всё ещё ворчал и недоверчиво косился на Сашу за то, что тот покусился на святое и посмел возле его дочери крутить хвостом так, что объятиями одними не обошлось… но перед красотой «внука» млела и такая обида. Немигов тоже дал понять, что несмотря на пожелания искреннего счастья новоиспеченным родителям, в душе глубоко возмущен вседозволенностью Романова, который возомнил себя достойным на нечто большее, чем просто объятия, в отношении его сестры… но ему он был обязан возвращением к ней. Ради такого можно смириться и с подобным недоразумением.

И вот, они остались втроём.

Так непривычно… и прекрасно. Платоша спал, свернувшись калачиком в колыбели. Лунный свет, пробиваясь сквозь щель в шторках, серебрил золотистые прядки, рассыпавшиеся по мягкой подушечке. Родители не спускали с него глаз. Александр стоял ближе к кроватке, бережно обнимая супругу. Ладонь, забравшись под её пушистую шаль, украдкой скользнула по талии, оставив тёплый след, и нежно легла на поясницу, поглаживая медленными, успокаивающими кругами — там, где по-прежнему отзывалась глухая боль после дневного подвига. Она стояла, прислонившись спиной к его груди и устроив голову у него на плече, точно на перине. Сквозь прикрытые реснички отражалась в небесной лазури невесомая дымка лунного света. — Сашенька… — тихо, не открывая глаз. — М-м-м? — Фамилию… чью дадим? Он ответил ясно, будто бы ответ был очевиден с самого начала. — Твою. Маша вздрогнула почти незаметно и тотчас удивлённо распахнула глаза. В них читалось искреннее изумление. — Мою?.. — шепотом. — Но почему? Романовы — это ведь… твоя кровь… Он уловил в её голосе чистое недоумение. Она явно ожидала другого ответа. Романов медленно повернул супругу к себе, не отпуская. Рука скользнула с талии на плечики, держа с бесконечной, почти трепетной нежностью. Он вглядывался в её личико, в усталые, но такие живые и любимые черты, ставшие в лунном свете особенно пленительными… — Потому что его сила, его корни… они не от меня, — взглянул на колыбельку, где мирно посапывал счастливый (главное — сытый!) Платоша. — А от тебя. От твоего сердца, которое не сломили ни боль, ни отчаяние. Провел большим пальцем по её щеке, ощущая теплоту кожи. Она доверчиво закрыла глаза, млея под прикосновением. — Романовы… да, это моя кровь. Но не его суть, — его голос зазвучал с необычной страстью. — А суть — она в стойкости. В жизни, что побеждает смерть. В любви, что сильнее войны и пепла… В матери, подарившей ему жизнь ценой невероятной силы. Он взглянул ей прямо в глаза. — Она — в тебе. И это — самое дорогое и гордое, что я могу дать своему сыну. Пусть знает, от какой силы он происходит… Помолчал, словно давая ей опомниться от услышанных речей. — К тому же… — с улыбкой бросив взгляд на сынишку. — Взгляни на него. Он — твоя полная копия!

В самом деле — копия. Ещё немного, и он начнёт завидовать!

Маша смотрела на мужа. Уголки губ задрожали, затем поползли вверх. Слезинка — одинокая, но счастливая, скатилась по бледной щеке. Она не плакала. Она…улыбалась. Светлой, чистой, бесконечно любящей улыбкой. — Сашенька… — голосок дрожал от переполнявших чувств. В этом шепоте было всё: благодарность, любовь, понимание, гордость… Она подняла руку, коснулась его щеки. Притянула его лицо к себе. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось. — Мой дорогой… Платон крякнул во сне, сжимая крошечный кулачок, чем заставил их тихонько рассмеяться. — Гляди-ка, какое громкое заявление, — хихикнула. — Кажется, твоя идея нашла отклик. — Московские — самые громкие, — притягивая ближе и обнимая бережно, почти невесомо. — Иначе как бы ты перекричала всех моих генералов? М-м-м? Она в ответ усмехнулась, довольная подобной похвалой. — Московский… — протянула, словно примеряя фамилию на малыша, а затем кивнула — один раз, резко, по-деловому. — Звучит… властно. Уголки пухленьких губ дрогнули в едва заметной, торжествующей улыбке. Она не пыталась скрыть, что польщена. — Что ж… в чем-то ты прав. Ему больше подойдет фамилия того, кто своим упрямством горы сворачивает, — хихикнула, бросая на мужа игриво-строгий взгляд. — Даже если для этого приходится перечить… — по-лисьи сощурила глазки, дразнясь и играясь с ним. — Самой столице Российской Империи. Александр тихо рассмеялся. Ловким движением притянул супругу к себе и коснулся губами её губ, к коим уже постепенно возвращался прежний румянец, чувствуя, как она прижимается ближе, уже не сопротивляясь. Его рука вновь коснулась её талии, и она тихо хихикнула ему в губы, стараясь сдержать смешок, чтобы не разбудить сынишку.

Ну, Саша! Удумал, в самом деле! Нельзя же!

Она слегка отстранилась. Небесная лазурь в глазах сверкнула знакомым озорным огоньком. Что-то задумала? — Что? — шёпотом, улыбаясь. Руки крепче, все с той же ласковой нежностью обняли женскую талию. — Так… неудобно целоваться, — призналась, вновь тихо хихикнув, щечки вспыхнули румянцем. — Мешает… ну… знаешь… — едва заметно кивнула в сторону живота, всё ещё чувствительного и ноющего. — И больно смеяться… но так хочется! Он не ответил. Вместо этого притянул её снова, целуя веки, носик, виски и щёчки — дождь нежных, исцеляющих поцелуйчиков. Как когда-то она сама в далёком детстве целовала крошечку-Сашеньку, пока он с невыносимой грустью поджимал губки и плакал, недовольный наказом уезжать домой, в холодный далёкий Петербург, где не было ни вкусных пряничков, ни матушки… Мария фыркнула, доверчиво прижимаясь к нему. Их история, пройденная через огонь и пепел, продолжалась теперь в новой, совсем ещё крохотной жизни. Их сынишка мирно спал, пока они стояли, обнявшись, целуясь и тихо смеясь сквозь прикосновения, делясь самым сокровенным счастьем, которое сегодня обрело имя… и суть. Прошлое осталось позади. Настоящее было здесь — в их объятиях, в их смехе, в тихом детском посапывании… А будущее… будущее сладко дремало, устроившись в колыбельке под тихой песней сверчков за окном. В их душах, спустя столько лет, наконец наступил мир и покой.

Что может быть лучше?