Бал под тенью грядущего (1913)

Зал Зимнего дворца сиял, как драгоценная шкатулка. Хрустальные люстры, усыпанные тысячами свечей, отражались в паркетных плитках, отполированных до зеркального блеска. Стены, обитые малиновым бархатом с золотым шитьём, украшали портреты предков Романовых — от Михаила Фёдоровича до Николая Александровича. Гости в парчовых мундирах, шелковых платьях с турнюрами и диадемах, перешептывались под звуки вальса, но все взгляды невольно тянулись к парадной двери. Александр стоял у колонны в императорском камзоле из тёмно-синего сукна, расшитого серебряными нитями. Через плечо перекинута голубая лента ордена Андрея Первозванного — символ верности короне. Его серебряные глаза, обычно холодные, смягчились, когда в зал вошли трое сыновей. Платон, четырнадцатилетний наследник, шёл первым. Высокий и стройный, в мундире лейб-гвардии Преображенского полка, он держался с достоинством, будто уже носил звание офицера. Его светлые волосы, гладко зачёсанные назад, и прямой взгляд выдали воспитанника Пажеского корпуса. За ним следовал Борис. — юноша двенадцати лет, в форме кадетского корпуса. Курточка сидела на нём чуть мешковато, но он нёс её с гордостью. Замыкал шествие Максим, девятилетний сорванец в бархатном костюмчике с кружевным воротником. Глазки-изюминки бегали по залу, подмечая каждую деталь, а в уголках губ пряталась шаловливая улыбка. Он то и дело норовил отстать, чтобы рассмотреть блестящие эполеты гостей, но братья ловили его за рукав. — Смотрите-ка, наследники! — шептались в зале. Когда Императорская чета приблизилась, мальчики синхронно склонились в поклоне, отточенном до мелочей. Платон опустился плавно, касаясь рукой шпаги у пояса — жест будущего офицера. Боря — чуть резче, словно торопясь подняться и вновь устремиться к облакам, его непослушный хохолок качнулся, как крыло чайки. Максим, стараясь не отстать, прижал ладонь к сердцу, как видел у придворных, но лоб едва не коснулся колена — вышло трогательно и чуть неловко. — Здравствуйте, Ваши Величества! — голоса слились в унисон, чистые, как колокольный звон. Император, с едва заметной теплотой в глазах, первым прервал тишину. — Рады видеть вас, юные Романовы. Как поживаете? Платон выпрямился. — Благодарим, Ваше Величество. В учебном полку завершил курс тактики. Командир говорит — скоро в офицеры произведут. Взгляд упал на среднего братца, будто бы разрешая. Тот, уловив сигнал, шагнул вперёд с лёгким поклоном. — А я, Ваше Величество, с самим инженером Сикорским беседовал! Он аэроплан новый строит — «Илья Муромец»! Говорит, через год в небо поднимемся, выше орлов! — Ты бы и сейчас взлетел, кажется, будь у тебя крылья… — А вот и взлетел бы! С высоты-то всю-у-у Россию нашу видать! — расставив ручки. — И Москву, и Петербург, все-все-все! — и тут же подбоченился. — Вот так взлечу и все города увижу. А ты — тут останешься, маленький-маленький! — Россия-то наша необъятна. Ежели взлетишь, то Москву только одну и увидишь… Максимка долго глядел на братьев. Они спорили о чем-то совершенно неинтересном — какие самолёты, какие полки? Разве же весело играть, когда один снизу стоит, маленький, а другой в самом небушке, как птичка, порхает, что до него не достать никак?

Ну уж нет. Не пойдёт так дело! Пора вмешиваться!

— А я! Слишком громко. На него уставились, кажется, все, кто присутствовал в зале… наверное, обернулись даже на улочке. — Эм-м-м… Я гимн выучил и все стихи про победы деда, Петра Алексеича! Могу прочитать, если прикажете… Император рассмеялся, и даже строгие генералы в свите смягчились. — Вижу, Россия в надёжных руках растёт, — он обменялся взглядом с супругой. — И полки, и небо, и поэзия — всё вам по плечу. Императрица кивнула, одаряя юношей улыбкой. — Вы — не просто дети. Вы — наша гордость… и надежда. Когда августейшие супруги отошли, мальчики потянулись к отцу, стоявшему у мраморной колонны. — Папа, слышал? Нас Романовыми назвали! Александр в ответ тепло улыбнулся. Максимка… настоящим сорванцом растёт. Кажется, ещё годиков пять, и им за ним будет и не угнаться. Уже ли поэтому Маша такой озорной была, пока его носила? — Оно и верно, — тихо. — Вы ведь — наше продолжение… Смерив внимательным взглядом сыновей, склонился над старшим. — А матушка ваша как? Всё в Москве задерживается? — Пишет, бунт купеческий утихомирила, — усмехнулся, на братца среднего глядя. — А ещё говорит, хохолок Борюшкин ей покоя не даёт — всё в небо рвётся, как она в юности на ярмарки. — Ха! Зато я ей с высоты весь мир покажу! А то… Не успел он договорить, как гул органа смолк, и зал вздрогнул от звона распахивающихся дверей. На пороге, окутанная зимним дыханием, стояла…

Она.

Белоснежное платье, расшитое серебряными нитями, струилось по её стати, будто снежный покров на просторных полях. На плече — голубая андреевская лента, с вышитыми золотом колосьями. На голове сияла диадема: сапфиры, глубокие как ночное небо, обрамляли центральный камень — алмаз, холодный и вечный… — Матушка! Максим, забыв про чин, рванулся вперёд… но тут же был схвачен старшим за шиворот. — Этикет, братец! Однако Мария уже шла к ним, её шаги лёгкие, будто скользили по первому снегу. Гости, как волны перед кораблём, расступались. Кто-то кланялся, кто-то шептался, а кто-то вовсе замирал, не в силах издать и звука. Едва она приблизилась, как на неё тотчас обрушился целый поток детского восхищения. — Матушка, Вы как царица в сказке! — Царица? — рассмеялась, гладя его хохолок. — Ты, Борюша, вон, выше туч метишь — скоро мне за тобой на дирижабле гнаться! Максимка, пользуясь случаем, вынырнул из-за Платона и с громким визгом врезался ей в платье, из-за чего она звонком охнула, не ожидая подобного вмешательства. Ну, Максим! Ну, сорванец! — Мама! Я стихи новые выучил! — глянул украдкой на старшего. — Платоша мне совсем не помогал, я все сам! Про тебя и колокольню Ивана Великого… хочешь, расскажу? — Обязательно, золотце! — ласково. — Мой дорогой умница… Тяжело было? Мальчик закачал головой так сильно, что золотые прядки полетели во все стороны. — Проще простого! Я их… на раз-два учу! Набрал воздушка побольше, втянув полной грудью, и заголосил звонкое… — Бо-о-оже, Царя-а-а храни-и-и! Московская расхохоталась пуще прежнего, едва успевая прикрыть пухленькие губки ручкой, облаченной в белоснежную перчаточку. — Верю, верю, радость моя! Убедил матушку, убедил… — и тотчас склонилась над самым его личиком, звонко чмокнув в румяный носик. Голос стал тише шепота. — А теперь… мое золотце не хочет заняться чем-нибудь интересным, пока мама с папой поговорят… как взрослые? М-м-м? Мальчик надул губки. — Чем же? — Не могу быть уверена, но… — приставила пальчик к губам, наиграно возводя взгляд к потолку, словно задумалась. — Кажется, цесаревич Алексей сегодня жу-у-утко скучает! — Правда?! — А пойди и узнай! — щелкнула легонько его носик. — Ты же у меня мастер разведки, м-м-м? — Да! — радостно подпрыгнул. — Мастер! Мастер! И тотчас умчался, шустро огибая толпу. Только золотые прядки выдавали сквозь чужих одеяний его озорную фигурку. Вскоре разошлись и старшие — каждые по своим… более взрослым делам. За окнами бушевала метель, но здесь, в бальном зале, время казалось застывшим — будто старинная миниатюра, где каждый жест, каждый вздох отточен веками. Она сделала пару широких шагов, в несколько мгновений оказавшись рядом с супругом. Миг — и их глаза встретились. В гранитном серебре она увидела игривую пляску нежных искорок, словно они не виделись целую вечность. — Здравствуй, Душа моя. Его голос непривычно ласков и пленителен до приятной щекотливой дрожи. Как будто вновь чувствует она нежные прикосновения его тёплых рук на своей талии, и он, точно в танце, притягивает её ближе, вовлекая в поцелуй, полный чистого, совсем невинного блаженства, и в этот миг время замедляет бег, даруя ощущение, будто бы во всем мире есть только двое — он и она, и их пылкие сердца, бьющиеся в унисон под приливом чувств щемящей внутри неземной нежности.

Ах… милый её, любимый Саша.

Соскучился…

Она тоже соскучилась — видит Бог, томилась в ожидании встречи, не в силах терпеть столь медленного приближения знаменательной даты отправки поезда в столицу! Да только… слишком уж живыми были эти искорки. И не стыдно? Неприлично же! Люди кругом… — Здравствуй, Саша. Нужно было держаться. Показать себя сдержанно… словно не её душа разрывалась от тоски эти мучительные недели. — Поздравляю, — слегка наклонив голову. — Три века… Романовы — твоя кровь. — Наша кровь, — тихо. Поджала губу, легко сдвинув бровки. — Мы ведь уже говорили на этот счёт… — Я вовсе не о том, — перебил. — Предполагать, что своим существованием я не обязан тебе, было бы для меня сильнейшим заблуждением. Ого. Снова загадки? — Объяснись, философ. Он повернулся к залу, где под звуки полонеза кружились гости. Сыновья разбрелись по своим юношеским делам. Платон, с военной выправкой, обсуждал что-то с седым генералом, жестикулируя, как будто чертил карту сражений. Боря, рядом с офицером в авиаторской форме, оживлённо размахивал руками — вероятно, доказывая, что будущее за железными птицами. А Максим… уже ретировался к царевичу Алексею. — Петербург построен на костях, болотах и мечтах. Но мечты эти рождались не здесь. Они пришли с юга, из твоих лесов и полей. Без Москвы — не было бы ни Петра, ни меня… ни этой династии. — Скромничаешь, — усмехнулась. — Твой батюшка всегда твердил, что окном в Европу быть именно твоему городу. — Окном — да. Но фундамент — ты, — он взял её руку, и в прикосновении было что-то большее, чем просто нежность. — Ты ведь помнишь, как… венчали Михаила на царство? Без этого — где бы мы сейчас стояли? К тому же… Он склонился ближе, едва не касаясь носом её носика. Розовинка румянца окрасила её личико милым озорством, позволяя отчётливо видеть россыпь веснушек на щечках. — Сумел бы тот мальчишка в полной мере чувствовать себя мужчиной… без твоей помощи? Он взял её ручку, коснулся губами перчатки — дольше и нежнее, чем того требовал этикет. Взгляд скользнул к небольшому столику у колонны, где стояли недопитые бокалы шампанского. — Позволишь? Она кивнула, позволив ему взять свою ручку. Он держал бережно, точно дражайшую святыню, повел её сквозь толпу, ловко лавируя между гостями. Взял со столика два бокала крепкого Бордо, протянул один ей. Московская ловко приняла бокал, приподняв бровь с привычной хитринкой. — Вино? Опасное предприятие, Романов, — фыркнула с лёгкой ехидцей. — А ну как закружится голова у столпа империи? Он молча поднял свой бокал, словно не замечая очередной её игривой колкости. Его взгляд стал глубоким, теплым, отблески свечей играли в его глазах. — Предлагаю… на брудершафт. — На брудершафт? — улыбнулась, губки коснулись края бокала. — М-м-м… Пожалуй. Бокалы тихо звякнули. Искрящийся напиток был лишь поводом. Воздух сотрясался от странного напряжения, накаляясь с каждым сорванным с губ вздохом, и в этом напряжении таилось нечто… сокровенное и весьма приятное, похожее на… шалость? Александр смотрел на её губы, влажные от вина, на игривый танец свечей в её глазах. Его тянуло к ней с необъяснимой силой. — Боже правый, Саша, — покачала головой, делая вид, что отстраняется, но оставаясь на месте. Наклонилась чуть ближе, так что он почувствовал тепло её дыхания. — Я же говорила, тебе совершенно нельзя пить! Вместо ответа он вновь взял её ручку и поднёс к своим губам. Бережно коснулся нежной кожи у основания пальчиков — поцелуй был нежным, но затяжным, полным немого обещания. Он поднял глаза. И в этот миг… они поймали друг друга. Не на шутке, не на колкости. На остром, точно наточенный клинок, взаимном чувстве. На голоде. На осознании, что всё это золото, музыка, толпа — лишь шум. Сердца задрожали в понимании совершенно простой, но такой нелепой истины.

Им срочно, отчаянно нужно… уйти.

Мгновение понимания. Им хватило доли секунды. Бокалы бесшумно опустились на столик. Ещё не закончив движение, она притянула его ближе. Ручки впились в его плечи, её губы нашли его со всей страстью, накопленной за мучительный месяц невыносимой разлуки. Не поцелуй — заявление. Властное, жадное, утверждающее право обладать. Романов ответил тем же, его руки обхватили её талию, прижимая так близко, что шелест платья сливался со скрипом ткани мундира. Это безумие. Холодное, непростительное безумие. Они посреди бала, в окружении тысячи людских глаз!

К черту всё. К черту всех…

Слишком долго терпели. Слишком долго чувства томились в сердце. Их нужно выпустить… срочно. — Нас… за это не простят, — прошептала сбивчиво, едва слышно, но в голосе не было страха. Была азартная искра. — Не думаю, что наше отсутствие сильно помешает торжеству, — парируя. В глазах заблестела озорная, совсем детская дерзость.

Этой фразы хватило. Цепи сорваны.

Она схватила его за руку. Громкий, задорный смех сорвался с губ, привлекая десятки недоуменных взглядов, но ей было плевать. Она рванулась с места что есть силы, увлекая его за собой, прочь из сияющего зала, в полутемные коридоры дворца. Мимо Императорской четы, мимо гостей… Под удивлённые взгляды собственных сыновей.

Интересно, куда и зачем вдруг решили уйти родители?

Они бежали. Он — за её золотым платьем, мелькавшим впереди, она — смеясь и оглядываясь, подгоняя его: «Давай же, адмирал, не отставай!» Их смех сливался, эхом отражаясь от мраморных стен. Оба дрожали — не от холода, а от сладкого, пьянящего предвкушения. От свободы. От простой возможности… любить. Она остановилась у небольшой винтовой лестницы. Здесь было тихо, пустынно, лишь слабый свет падал сверху. Она обернулась к нему. Её взгляд… пылал. В нем было всё: нежность вековой привязанности, страсть, нетерпение, безумная радость… Лунный свет, пробиваясь сквозь высокое пыльное окно, выхватывал из полумрака лишь островки реальности: отполированные века мраморной стены, кружево чугунных перил… И два силуэта, чьи тени слились в одно целое. Шум бала доносился сюда как глухой, далекий гул океана — существующий, но не властный здесь. Она рванула его за собой в полумрак, где пахло старым деревом и пылью веков. Смех, только что звонкий и дерзкий, оборвался на полуслова, когда спины коснулся прохладный каменный угол. Она прижала его к стене всем телом, парчовый шлейф платья запутался вокруг их ног золотой сетью. Их взгляды скрестились — синие озера, полные невысказанных веков тоски и внезапной, дикой надежды, встретили стальную глубину, готовую раскалиться докрасна. Ни слова. Она шагнула вплотную. Ее руки впились в его плечи, не цепляясь, владея. Она приподнялась на цыпочках, золотые волосы, рассыпавшись, коснулись его щеки — шелковистое, знакомое ласковое тепло. Их губы встретились с невиданной властностью. Маша вцепилась в его мундир, стараясь притянуть ближе, стереть последние сантиметры, разделяющие её от немыслимого счастья. Она целовала игриво и требовательно, вызывая, дразня, забирая. Губки то и дело изгибались в улыбку сквозь поцелуй. Она легко прикусила его нижнюю губу, заставив всхлипнуть от неожиданности… и тотчас рассмеялась. — Мгхм! Маша, что ты… — Молчи… Она шептала едва слышно, отрываясь на глоток воздуха, горячее дыхание обжигало его кожу. Лоб прижался к его лбу. Глаза в полутьме горели синим пламенем, полным вызова и нежности. Романов ответил решительным действием. Руки дрожали от нетерпения, пальцы впились в тонкую ткань платья на спинке, стараясь ощутить каждый изгиб позвоночника, каждую дрожь мышц под шелком. Он захватил её губы снова, отвечая на вызов равной страстью, добавляя глубину — медленное, сладостное погружение. Глухой стон сорвался с её губ. Его рука соскользнула ниже, обхватив за бедро, приподнимая, прижимая ещё ближе — она взвизгнула от неожиданности, но не отстранилась, вцепилась в его волосы у висков, дергая короткие каштановые пряди. Она смеялась — тихий, сдавленный звук вибрировал в его губах, заставляя сердце бешено колотиться. Это был смех победительницы — игривой девушки, наконец получившей желаемое лакомство. Они оторвались, чтобы выдохнуть. Губы жадно ловили воздух, не в силах насытиться. Она не отводила взгляда, её пальчики нежно вплелись в его каштановые волны у виска, сдвигая аккуратные пряди. Запрокинула голову, обнажив шею, по которой пробежала дрожь. Лунный свет упал на лицо — растрепанное, сияющее, невероятно живое. Она вдохнула полной грудью, и в этом вдохе было не только желание, но и чистая, детская, безудержная радость… — Счастье… — вырвалось у неё шепотом, больше похожим на стон блаженства. Глазки засияли влажным блеском, глядя куда-то поверх его плеча, в лунный отблеск. — Боже… какое счастье… что ты… здесь… рядом… Наконец-то… Слова прерывались, будто ей не хватало воздуха — крик души, взрыв искренности посреди страсти сразил сильнее любого поцелуя. Он прижал её крепче, его губы прильнул и к ее виску, к влажной коже у линии волос, целуя, шепча обрывки слов… — Машенька… милая… я всегда с тобой… ты же знаешь… — Всегда… — эхом повторила она, и в голосе снова зазвенела знакомая нотка озорства. Отстранилась ровно настолько, чтобы взглянуть ему в глаза. Пальчики провели по его скуле, по линии губ. — Докажи… — прошептала. Улыбка, хитрая и обещающая, тронула её губы. — Докажи… что «всегда» … начинается… прямо сейчас… Её губы снова нашли его. Но теперь это было медленное, сладостное погружение. Смеялась тихо, когда он вздрагивал от неожиданной нежности, водила кончиками пальцев по его шее под воротником, вызывая мурашки, шептала что-то бессвязное, между поцелуями, и среди обрывков отчётливо он слышал своё собственное имя… Его руки забыли о силе, пальцы заплетались в золотые волосы, отпуская тяжелые пряди, рассыпавшиеся по её плечам и его рукам. Он целовал её шею, ключицы, особенно чувственно место, у горла, где стучал пульс, заставляя её выгибаться… Они оторвались только когда легкие взорвались. Лоб ко лбу, носы соприкасались. Дыхание вырывалось короткими, прерывистыми, горячими обрывками, смешиваясь в пространстве между ними. В её глазах, затуманенных страстью, плавали золотые искры. В его — темная, дикая буря, лишь прирученная её близостью. — Страшно… скучала… — выдохнула Маша, слова рвались сквозь хрип. Пальчики слабо постукивали по его воротнику, не в силах отпустить. Она уткнулась лбом в его плечо, вдыхая знакомый, родной запах. Его рука, что была в её волосах, медленно сползла, лаская щечку, затем крепко прижалась к её затылку, прижимая к себе. — Я… тоже скучал, Душа моя… Он наклонился, прижавшись губами к её височку, к коротким, золотистым прядкам, выбившимся из прически. — С ума бы сошёл… если бы ты не приехала. Маша хихикнула, звук вибрировал у него на шее. Она приподняла голову, глазки блестели слезами и смехом. — Ещё… неизвестно… — скользнула губками по его губам, легко, игриво. — Кто сошёл бы с ума первым… И снова погрузилась в поцелуй, но уже другой: медленный, глубокий, исследующий, полный немой благодарности за этот побег, за эту минуту подлинности посреди всеобщего лицедейства. Сладкий. Как мед после горечи. Как жизнь после долгой зимы Наконец, она мягко отстранилась. Улыбнулась, легко касаясь его губ кончиком пальца, позволяя видеть, как небесная лазурь глаз сияет любовью, удовлетворением и легкой шалостью. Легко качнула головой в сторону зала, откуда доносилась всё та же неутомимая музыка. — Пойдём? — тихо. — Мальчики, наверное, уже нас потеряли… Романов вздохнул — глубоко, счастливо. Выпрямился, поправил мундир, смахнул невидимую пылинку с её плечика. Потом подал ей руку с той самой, безупречной галантностью, в которой теперь читалось что-то новое — глубокая интимность и общая тихая тайна. — Пойдем, Душа моя. Наш бал ещё не окончен…

* * *

Платон стоял, выпрямив спину, у группы седовласых генералов. Его кадетский мундир, украшенный аксельбантами, сидел безукоризненно, а сапоги, отполированные до зеркального блеска, тихо поскрипывали при каждом движении. Рядом, на столе с яствами, дымился самовар, а запах жареной дичи смешивался с ароматом воска и духов. — Ваше превосходительство! Юноша учтиво склонил голову перед генералом Алексеем Куропаткиным, гером Русско-турецкой войны. — Позвольте выразить восхищение вашими мемуарами. Особенно эпизод о штурме Плевны… Вы писали, что успех — в единстве солдатской воли. — Юный князь, уже ли Вы читали мои записки? Или льстите старику? — Честь семьи обязывает изучать историю. Но Ваше описание ночной атаки… позвольте заметить, не учтён фактор тумана. Если бы османы ударили с фланга… — Теория! На поле боя планы горят, как бумага. — Верно, — кивнул, сохраняя учтивость. — Потому Суворов и говорил: «Глазомер, быстрота, натиск». Но разве не подготовка рождает глазомер? — Ваш отец, князь, учил вас стратегии? — Отец учит слушать. А стратегию я изучаю по трудам ваших современников. — Слышал, намереваются Вас в полк взять? — с лёгкой улыбкой. — Если Господь и государь позволят, ваше превосходительство. А пока — учусь. — Нравится мне твоя уверенность, — с гордостью хлопнув того по плечу. — Вот, что: лично распоряжусь устроить к нам. Такие офицеры нынче на вес золота! — Служу России, — улыбнулся Московский. Боря страдал, не в силах усидеть на месте. Пока старший брат блистал учтивостью в окружении генералов, он рвался в самый эпицентр технического прогресса — к группе инженеров и авиаторов, собравшихся у макета нового аэроплана «Илья Муромец». Его непослушный хохолок трепетал, точно крыло чайки на ветру. — Господин Сикорский! Юноша ловко протиснулся между двумя офицерами, едва не опрокинув бокал шампанского. — Вы говорили, что угол атаки крыла можно увеличить! А что, если… если добавить элероны, как у «Блерио»? Инженер, услышав подобное рвение, тотчас обернулся. — Князь Борис? Вы же вчера спрашивали про двигатели «Аргус»… — Да, но сегодня я прочитал статью в «Вестнике воздухоплавания»! — достал из кармана смятый журнал. — Вот, смотрите: французы экспериментируют с отклоняемыми поверхностями. Если мы установим их на «Муромце», то… — Вы хоть спать сегодня ложились? — смеясь. — Некогда! Вы представьте: высота две тысячи метров, скорость — сотня километров в час! Мы сможем летать в Москву за пару часов! — И разбиться о колокольню Ивана Великого. Игрушки для богачей. Боря вспыхнул, сжав кулаки. — Это не игрушки! Через десять лет аэропланы заменят кавалерию… вот увидите! Максимка, младший, с первых минут бала превратил праздник в свою личную игровую площадку. Пока Платон блистал манерами, а Боря спорил с инженерами, он юрко сновал между гостями, подхватывая обронённые фразы, конфеты и… секреты. Его голубые глаза, казалось, видели всё: как фрейлина шепталась с офицером у колонны, как граф прятал в карман записку от танцовщицы… и как царевич Алексей скучал в углу, теребя кисть мундирах. — Алексей Николаевич! — шёпотом. — Хочешь увидеть волшебство? — Какое? — Видишь того генерала с усами? — указал на грузного военного, важно беседующего с дамой. — Он сейчас чихнёт! — Не верю! Достал из кармана пёрышко, привязанное к нитке, и ловко подкинул его под нос генералу. Тот сморщился, задергал носом и… — А-а-апчхи!!! Генерал чихнул так, что эполеты затрепетали. Дама в испуге уронила веер, а мальчишки, прижав ладони ко ртам, едва сдерживали смех. — Ещё! — прошептал царевич, забыв про этикет. Максим покорно достал горсть монпансье. — Кидай во-о-он в ту люстру! — шёпотом. — Попробуем попасть! Царевич, поколебавшись, швырнул конфету. Стеклянные подвески зазвенели, рассыпая радужные блики. Один из офицеров, решив, что это начало игры, подхватил: «Господа! Что происходит? Разве в программе есть салют?!» — Видишь? Мы устроили бал внутри бала! Веселье прервал взгляд Платона. Старший не говорил ни слова — лишь хмуро смотрел на озорников, качая головой, и в этом жесте читалось немое недовольство, глядя на какое, казалось, будто на душу взят страшный грех, да такой, что и в храме во век не замолить. Но сегодня… сегодня можно! — Бежи-и-им! Московский ухватил Алексея за руку, и они юркнули в толпу. За гобеленовым диваном, где дамы оставляли муфты, мальчишка развернул «лабораторию»: склянки с лимонадом, смешанным с блёстками, и бумажные кораблики с «секретными посланиями». — Это эликсир смелости! — налил розовую жидкость в серебряный рюмкодержатель. — Выпьешь — сможешь хоть с императором поспорить! — Кисло! — сморщив носик. — Гадость страшная! — Потому что смелость не бывает сладкой, — важно поднял пальчик. — А теперь… запускай кораблики в фонтан! Они поползли к мраморному фонтану с нимфами, но путь преградила фрейлина, дремавшая на скамье. — Обойти нельзя, — шепнул Алексей. — Значит, пройдём «под»! — лёг на живот и нырнул под скамью, волоча за собой царевича. У фонтана Максимка запустил кораблик с запиской: «Всем мятежникам! Бунтовать в зале №3!», Алексей, заливаясь смехом, добавил свой: «Царь разрешает!» Но вдруг кораблик попал в струю воды и прилип к платью… великой княжны Ольги. — Кто это?! — донеслось следом, но мальчишки уже мчались прочь, обрызгав блёстками двух адъютантов. — В винный погреб! Там секретный ход! Видишь ту дверь? Говорят, Пётр Первый прятал там пиратов! — Врёшь! — засмеялся Алексей, но вдруг замер. — Слышишь? Шаги… — Призраки! Бежи-и-им! Они выскочили обратно в зал и попали… — Максим Александрович! Голос Московской раздался громом средь ясного неба, а голубые глаза ныне, как казалось, сверкали молниями. — Это что такое? — хмуро. — Опять втянул царевича в свои авантюры? — Ничего страшного, матушка! — вытащил из кармана смятый цветок и протянул ей. — Это Алексей Николаевич хотел подарить вам сюрприз! — Да… Мы искали самый красивый цветок для вас! — И нашли его в винном погребе? — усмехнулась. — Там самые редкие сорта!

* * *

Когда музыка стихла, а мальчишкам было сделано должное наставление (особенно, конечно, младшему, ибо не гоже наследникам дурью маяться до того, что гости крестятся от греха подальше), Романов повёл супругу через боковую дверь в дворцовый сад. Метель утихла, и небо, чёрное как смоль, усыпали звёзды. Деревья, укутанные инеем, стояли словто хрустальные скульптуры, а аллеи, подсвеченные фонарями, вели вглубь белого безмолвия. Мария остановилась, подняв лицо к чёрному своду. Её дыхание превращалось в облачко пара, тающее в темноте. — Послушай, как тихо… — прошептала. — Как будто весь мир замер в ожидании. Романов не ответил. Его серебряные глаза, обычно такие ясные, будто выкованные из стали, теперь казались мутными, как небо перед бураном. Он снял перчатку и провёл пальцем по её щеке, где слеза, не успев скатиться, застыла льдинкой. — Ты плачешь, — не вопросом, а констатацией, словто обвиняя сам холод. Она отвернулась, её пшеничные волосы, вьющиеся до пояса, скользнули по его руке, как шелк. — Нет. Это ветер. — Я же вижу, — мягко повернул её лицо к себе. — Душа моя, в чем дело? Она закрыла глаза, чувствуя, как его прикосновение прожигает холод. — Боюсь. Боюсь, что всё это… — махнула рукой в сторону дворца, откуда доносились приглушённые звуки музыки. — Рассыпается, как песок. Европа… они все как волки у границ. А наши мальчики… — голос её сорвался, превратившись в шёпот. — Они ещё верят, что завтра будет таким же, как сегодня. Он притянул её к себе так резко, что диадема съехала набок, и сапфиры брызнули синими искрами. Его дыхание, горячее и неровное, смешалось с её дрожью. — Ты думаешь, я не вижу? — прошипел он, и в его голосе впервые прорвалась ярость. — Каждый день я слышу, как трещит лёд под ногами. Вижу, как генералы шепчутся в углах, как немцы строят железные дороги к нашим границам! Но пока я здесь… ни одна пуля не коснётся их. Московская обвила его шею руками, вцепившись в каштановые кудри, будто боясь, что ветер унесёт его прочь. — Ты не бог, Саша. Ты — город. А они… они люди. Хрупкие. Смертные… Он отстранился, и в его глазах вспыхнуло что-то древнее, дикое… то, чего она раньше никогда не видела. И боялась увидеть — словно та ярость, тот гнев, что овладевал его отцом в период потрясений, теперь находил отражение в нем самом. — Тогда я стану щитом. Сожгу себя дотла, но прикрою их. — Не вздумай. На этот раз огонь будет другим. Он съест всё: и камни, и имена, и память… Они замерли, в нескольких касаниях друг от друга. Дыхание сплелось в единый парный клубок, а где-то вдали, за стенами сада, завыла ветреница — то ли волчица, то ли метель, зовущая подругу. — Почему ты всегда видишь только тьму? — прошептал, легко проводя пальцем по её щеке. Она прижала ладонь к его щеке, чувствуя, как под кожей пульсирует тревога — глухая, как стук сердца под землёй. — Боюсь, что… не убережём. Она отстранилась. — Они пишут из Вены… из Берлина… Дипломаты шепчутся, будто крысы в трюме. Австро-Венгрия точит клыки на Сербию, Германия растит армию, как сорняк. А у нас… у нас даже царевич болен! Алексей едва ходит, а наш сын резвится с ним, не ведая, что мир трещит по швам! — Ты забываешь, кто мы, Душа моя. Мы не люди. Мы — память. Она отшатнулась, пышные локоны рассыпались по плечам, вырвавшись из-под диадемы. Горечь скривила губы. — Память не спасёт Платона, когда его полк бросят на пулемёты! Не удержит Борю в небе, когда его аэроплан прошьют свинцом! Ты видел эти машины? Они не для полётов — для смерти! Её голос сорвался, превратившись в шёпот, но Саша не дал ей отвести взгляд. Он схватил её руки, сжал так, что костяшки пальцев побелели. — Когда поляки жгли Кремль, ты выстояла. Когда Наполеон топтал твои улицы, ты выжила. Ты думаешь, я позволю кому-то сломать наших детей? — он притянул её так близко, что их лбы соприкоснулись. — Ты не всесилен! — вырвалось у неё, и слёзы, наконец, хлынули, замерзая на щеках алмазными дорожками. — Ты не видишь, как ропщет народ? Рабочие на заводах, крестьяне в деревнях… Они голодны, злы. Они — порох, а эти… чёртовы свободолюбивые революционеры — фитиль! Максим учит гимн, а завтра эти же слова станут насмешкой! Тишина повисла между ними, густая, как смоль. Где-то вдали прокричала сова, будто предвестница беды. Мария смотрела на него, не отрывая взгляда. Смесь ужаса и надежды сковала грудь. Её рука дрожала, когда она коснулась его щеки. — Что, если… если огонь придёт изнутри? Не от немцев, а от своих? Если они назовут тебя тираном, а Романовых — кровопийцами? Что тогда, Саш?.. Он вновь обнял её, прижав к груди. — Этого не случится. Покуда ты со мной. Она замолчала, уткнувшись лицом в его плечо. Где-то за спиной, во дворце, грянул оркестр. Музыка плыла над садом, смешиваясь с воем ветра. — Пообещай мне, — прошептала. — Что когда придёт час… ты спасёшь их, — подняла глаза. — И себя. Метель затаила дыхание. Даже звёзды, словно стыдливые свечи, прикрылись пеленой туч. Романов стоял неподвижно, его каштановые кудри, тронутые инеем, казались серебряными в свете фонарей. Она — перед ним, её пшеничные пряди, растрёпанные ветром, спускались волнами до пояса, будто золотое поле, склонённое под тяжестью снега. Голубая лента, сбившаяся на плече, трепетала, как знамя, готовое упасть. — Пообещай, Саша… — повторила она, но слова замерли на губах, когда он шагнул вперёд. Руки коснулись её щёк. Пальцы впились в волосы. Он наклонился медленно, словно давая ей время отпрянуть, но она не двинулась. Её дыхание смешалось с его — неровным, прерывистым… Их губы встретились. Первое прикосновение было лёгким, как снежинка, тающая на тепле кожи. Но затем резко прижал к себе — грубее, чем хотелось. Поцелуй стал глубже, жарче — будто пожар, смешанный с ледяным дыханием северных ветров. Она ответила яростью, в которой сплелись страх и надежда. Её пальцы вцепились в его камзол, словно старались разорвать шёлк и добраться до сердца. Его губы, грубые от мороза, обжигали, а её — сладкие, как мёд с купеческих ярмарок, — заставляли забыть о пропасти, что зияла за спиной. Между ними вспыхнуло молчание громче любых слов. В этом поцелуе было всё: ярость и холодная решимость, лёд и пламя, две силы, что веками спорили, но не могли существовать друг без друга. Романов оторвался первым, но не отпустил её, прижавшись лбом. Его серебряные глаза, обычно непроницаемые, как вода в каналах, теперь пылали. — Обещаю… Мария не ответила. Она прижала ладонь к его груди, чувствуя, как под камзолом бьётся сердце. Губы дрожали, но не от холода. Где-то вдали, за стенами сада, загрохотали колёса кареты, будто напоминая: бал продолжается. Дети ждут. История не ждёт. Он выпрямился, поправил её диадему, вернув сапфиры на место. Его жест был нежен, как прикосновение к старой иконе. — Идём. Они не должны видеть нас… такими. Она кивнула, проводя рукой по его щеке, где остался след её слезы — крохотная льдинка, уже тающая. Когда они вернулись в зал, никто не заметил, как она на миг прижала пальцы к губам, храня жар того поцелуя. Жар, который, она знала, скоро станет последним напоминанием о мире, где они ещё верили в вечность.

* * *

Когда дети уснули, Саша спустился в кабинет, где над камином висел портрет Петра. Император смотрел на него тяжёлым взглядом, будто спрашивая: «Что ты сделал с моим наследием?» — Они не солдаты, отец, — шепотом. — Они просто дети… За спиной скрипнула дверь. Мария, в ночной рубашке и распущенных волосах, прислонилась к косяку. — Снова разговариваешь с призраками? — Он здесь, — указал на портрет. — Всегда здесь. Иногда мне кажется, я строю этот город заново каждый день. Чтобы он не развалился… Она подошла, обняв его со спины. Лёгкость её тёплого дыхания коснулось кожи приятным шлейфом. — А я каждый день тушу пожары, которые ты не замечаешь. Может, хватит спорить, кто важнее? — Не смейся, — хмуро. — Ты знаешь, что он писал о Москве? «Старая гордячка, в которой даже воздух пахнет бунтом»… — И ты всё равно на мне женился, — улыбнулась.

Пётр строил Петербург, чтобы забыть Москву. А ты…

А ты женился на ней, Саша. Сумел полюбить ту, кого ненавидел твоей отец, обвиняя в собственных бедах и давая клятву впредь никогда не оборачиваться на неё… чтобы не перечеркнула то, что было добыто непосильным трудом, чтобы не смела вернуть Россию к старым порядкам, чтобы не утопила тот фрегат, что он строил для вывода в большое плавание…

Браво, Саша. Браво…

— Значит, победила Москва, — хихикнула. — Нет, — он взял её руку, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Значит, я понял, что без неё мой город — просто камни и вода. — Не сегодня. Сегодня мы просто родители. За окном завыл ветер, но в доме было тихо. Последний мирный год отсчитывал часы.

«Дом Романовых возвысится на три века, но падёт от рук своих в год 1918-й, когда земля обагрится кровью помазанника…»

Портрет Павла I, висевший в углу, будто следил за ней. Император-мистик, убитый заговорщиками, словно шептал из прошлого: «Ты думала, ваша любовь сильнее судьбы?» Она вспомнила, как Саша, смеясь, говорил о «сказках для суеверных». Он не верил в проклятия. Для него, потомка Петра, даже смерть была лишь препятствием, которое можно сокрушить волей. В шкатулке, под перчатками, лежало письмо. Послание Павла потомкам, запечатанное сургучом с двуглавым орлом: «Кто прочтёт сие, да помнит: кровь Романовых прольётся, когда век третий завершится…» Она так и не решилась показать его Саше. Его ответ был предсказуем: «Мистификация. Наши враги сеют страх» Но враги ли? Всё, что она видела вокруг — голодные бунты, шепотки в Думе, даже слухи о безумце Распутине при дворе, — казалось звеньями цепи, ведущей к 1918-му. Она прижалась к его груди, слушая стук сердца. Твёрдый, уверенный, как шаги солдат на параде. — Саш… — начала она, но слова застряли в горле. — Да, Душа моя? — Ты веришь, что мы… что мы сможем уберечь их? Он отстранился, улыбаясь. — Верю. Пока мы вместе… беде не бывать. Она кивнула, пряча лицо в его плече. Не бывать… а что, если проклятие — не про империю, а про их семью? Ведь они тоже Романовы. — А ты? — Что? — тихо. — Ты мне веришь? Она взглянула на него, и в её глазах отразились огни города — и дворца, и трущоб… — Верю. Они стояли так, пока где-то вдали не пробили куранты. Четыре часа. Четыре года. Четыре удара, которые когда-нибудь станут началом конца. Но пока — они были просто мужем и женой. Просто родителями. Просто людьми, чьи судьбы сплелись с судьбой страны, как корни древнего дуба с камнями фундамента. И всё было ещё впереди…