Двое (2025)

Не то чтобы она ждала этого. Скажем… просто надеялась, что у милого Джейми хватило ума не надевать на голову ведёрко, сквозь которого вопреки усилиями не пробиваются ни здравый смысл, ни слова людей, реально понимающих суть происходящего и последствий, из этого вытекающих.

Она приглашена на саммит.

До вылета оставалось меньше часа, и, поскольку времени на лёгкие колкости в сторону Вашингтонских умов уже не было (они по-прежнему их не замечали, что она считала личным триумфом), пришлось полностью погрузиться в последние штрихи наведения красоты.

Три правила — сдержанность, черно-белый дресс-код, минимум аксессуаров.

Интересны ли были ей эти пункты? Вполне. Лёгкое любопытство всё-таки шалило внутри, желая поскорее увидеть этих одинаковых балбесов, испугавшихся злого взгляда Анакоста — человека, младше каждого из них в несколько раз.

Собиралась ли она их соблюдать? Ха-ха!

Она не знала, чем таким сверхъестественным (и совершенно глупым) руководствовался мальчишка, придумывая подобного рода абсурд. А разговор с тем, от чего она далека или чему слабо верит, всегда короток. Но, дабы не оскорблять предлагальщика вызубренной фразой начальника, из вежливости вместо отфутболивания с лёгкой улыбкой обещающего: «Мы Вам перезвоним», предпочитала, пускай и прямо, а всё же вполне благосклонно отвечать терпеливое: «Благодарю, обойдусь» Кто вообще смеет ставить перед женщиной (особенно такой, как она) правила, касающиеся её образа? Своей вольностью она имеет права распоряжаться так, как ей вздумается, и никто не смеет указывать ей. На ножках — ярко-красные туфельки на высоком тонком каблучке, который, при желании, вонзится в горло обидчика не хуже всякого ножа. Выше — чёрные чулочки, лёгкий узорчик кружева приятно касался кожи, не сковывая при этом всей плавной грациозности движений. Бордовое платье цвета спелой вишни бережно огибало плавные линии фигуры. Округлые хрупкие плечики нежно укрыты невесомыми подвязочками вместо рукавов; тонкая линия талии облачена в шёлковый корсет, подчеркивающий все достоинства прекрасного тела; тёмная ткань твёрдым каркасом держала выразительную грудь, не скрывая чувственного декольте и напрочь приковывая к себе озабоченные, полные немого обожания взгляды мужчин, остающихся без ответа от неё, довольной этой сладкой лестью.

Её цвет — красный.

На тонком запястье — гранатовый браслет с позолоченной крошкой, сияющей под блеском ламп игривой россыпью. На пальчике — увесистый рубиновый перстень. Тепла кожи касалось пышное колье с кровавыми камушками, нижние из которых норовили приникнуть к теплому месту на её груди. В ушах — длинные серьги с круглыми рубинами внутри. На пухленьких губах — темно-алая помада. Пышность золота её локонов покоилась под шпильками собранной причёски, терпеливо дожидаясь драгоценной минуты и норовя вырваться наружу мощным волнистым потоком, осыпая плечики золотым водопадом.

Идеально.

Мария устроилась напротив большого зеркала, выводя последние мазки тёмной помады, окончательно пряча розовинку губ под маской алого багрянца. Рядом, в нескольких шагах, Романов завязывал галстук, время от времени бросая на жену полный страстного восхищения голодный взгляд. — Нет предела совершенству? — слышит она его голос, чувствуя над собой тепло чужого тела и приятный запах любимого одеколона. — Мне казалось, выше идеала высот не достичь. Московская поджала губки, ловко щелкнув крышечкой от помады. Следом подняла взгляд, встречаясь с серебряным блеском его глаз в отражении. — Флиртуешь, Романов? Он в ответ едва слышно хмыкнул, неспешно склонившись над самым её ушком. Тонкие изящные пальцы уперлись в кресло по обе стороны от неё. — Настроение хорошее, — с лёгкой улыбкой. — А ты думаешь, я не прав? Она бережно утерла уголки губ длинным острым ноготком. — Предел есть всегда, особенно если дело касается терпения… в частности моего. Обернулась. Бросила взгляд на его галстук — он завязал его не до конца. Саша, какой ужас! Что это с тобой? Эталон собранности, воплощение моды и стиля, непревзойденный гений сочетания хаотичного и прекрасного, от искусства до быта… и вдруг — галстук? — Ты не довязал, — строго. Романов наигранно брови вскидывает, бросая взгляд на своё отражение. — В самом деле? Какой ужас. Но тут же натянул на лицо улыбку и склонился ещё ближе, кончиком носа касаясь её носика — их любимый жест. От него не укрылось, как розовинка румянца коснулась её щек, открывая взгляду россыпь веснушек. — Поможешь? Нахал… знает, черт возьми, как на чувства её вывести, даже в таких вопиющих мелочах! Знает, что устоять она не сможет, и пользуется этим — ловит её, в ловушку загоняет, как лис несчастного зайчишку. Да только каждый раз забывает, что в умении находить твердую почву там, где земля уходит из-под ног, ей равных нет. Ловко ухватилась за ткань галстука. Потянула с такой силой, что ему пришлось крепче взяться за кресло — костяшки пальцев побелели. — Бесстыжий, — прошептала с фальшивой злостью ему в губы, не касаясь. Он усмехнулся. — Знаю… но ведь таким ты меня и любишь? Она почувствовала, как он склоняется ближе. Тепло чужого дыхания коснулось кожи приятным шлейфом, россыпь мурашек лёгким холодком пробежала по спине. Томная тяжесть прикосновения губ на шее заставила крепче сжать ткань его рубашки. Лёгкий стон сорвался с чувственно приоткрытых губ. — Не смей… — прошептала. — До вылета меньше часа, нам нельзя… — Разве? — усмехнулся. — Совсем на тебя не похоже, Душа моя. Раньше тебя и пятнадцать минут не останавливали… Его рука уже лежала на её бедре, другая — бережно обнимала за талию. Страсть вскружила голову, в лицо ударил предательский жар. Словно повинуясь немыслимым инстинктам, она выгибалась в его объятиях, желая оказаться ещё ближе и покорно подставляя шею. Счёт времени был безнадежно потерян, последняя ниточка, связывающая с реальностью пылающие страстью сердца, грозилась оборваться в любое мгновение. Он целовал её бережно, вкладывая в каждое прикосновение немыслимую нежность, смешанную с чистым и голодным желанием — заставлял чувствовать рвение принадлежать только ему одному, застыть в одном мгновении, позволяя себе окунуться в неземное блаженство, и… — С-Саша!.. Она дышала рвано, тяжело, не смея позволить себе открыть глаза. Ручка крепко сжимала каштановые кудри у основания шеи. Не видя, почувствовала, как он улыбнулся. Отстранившись, взглянул на неё довольным взглядом, полным восхищения своим триумфом. — Да, Душа моя? — Не вздумай, — выдохнула. — Если из-за тебя… — нахмурила брови, передумала. — Из-за нас… мы опоздаем на самолёт — виноват будешь только ты! Романов в ответ закатил глаза. Язвительные нотки коснулись его улыбки. — Не испугала. Она хотела сказать что-то ещё. А лучше — хорошенько стукнуть его, чтобы одумался и не смел портить ей причёску, макияж и настрой, которого уже нет, но знать ему об этом не обязательно, потому что в мыслях она уже триджы прокляла чёртов самолёт и время, в которое крылатая гадина собирается сматываться. Как вдруг… Звонко брякнул на столе её телефон. Пожалуйста, пусть там будет Мэр. Скажет, например, что резко нужно до конца дня сделать отчет за зиму следующего года. Или пускай резко объявят страшный шторм, из-за которого самолёты не полетят… Боже, да пусть что угодно придумают! Саша потянулся рукой к её телефону. Чувствительная талия осталась без тепла его ладони, из-за чего Маша обиженно выдохнула. Он молчал слишком долго. Неужто всё пропало, и вместо хороших новостей там всё-таки уведомление о том, что вся её корзина с интернет-магазина доставлена в пункт выдачи? — Как интересно… — Что там? — пытаясь взглянуть, не выбираясь из его «объятий». Протянула жалобно, потерпев неудачу: — Говори-и, Са-а-аш! Он молча повернул телефон так, чтобы она видела содержимое экрана.

«Уважаемые пассажиры! Рейс Е-115 задерживается до 13:35 ввиду ограничений в Аэропорту Внуково. Просим извинения за доставленные неудобства!»

— Замечательно… — вырвалось вслух. Романов расплылся в ликующей улыбке. — Значит, я прощен? И время появилось? Она уже ничего не отвечала. Рванулась вперёд, властно впиваясь губами в его губы, оставляя смазанный алый цвет на аристократично-бледной коже. Тонкие ручки с присущей одной ей изящностью блуждали по белоснежной рубашке, стараясь снять непокорную ткань. Он усмехнулся сквозь поцелуй. Очередная шалость удалась, успех получился куда более ослепительным, нежели он планировал, и это разгоняло кровь ещё стремительнее. Потянувшись к заветной заколке в желании вызволить из заточения пышный водопад золота её волос, наткнулся на недовольный стон. — Испортишь мне причёску… — прорычала ему в губы. — Убью… этой же заколкой. Романов не испугался. Ловким движением выудил самую большую виновницу, не дающую ему лицезреть любимые волнистые локоны, с новой силой прильнул к её губам, не давая шанса произнести ни слова. Маша что-то мычала, зажмурив глаза, пыталась даже стукнуть его ладошкой… — Новую тебе заплету… — закрывая глаза. — В тысячу раз красивее… Стук сердец, обожженных приятным жжением страсти, слился воедино. Время на часах замедлило бег, стрелки гулко стучали в такт чужому дыханию. Мирно дремавшая на комоде Москва, наворстрив ушки, поспешила юркнуть за дверь — становиться непрошенной свитедельницей подобных сцен кошечка явно не собиралась.

* * *

Её ждали. Затаив дыхание, вслушивались в лёгкий стук каблучков по блестящему паркету — острый, точно клинок, и ловкий, как очередная брошенная ею игривая колкость, каждую из которых они тщетно пытались понять, обнаружив там хоть что-то, что сумело бы зажечь на её облике клеймо «главной злюки Европы» (как она себя называла), и после каждого поражения скрежетали зубами, понимая — Московская снова их переиграла. Она вошла в зал. Бордовое платье лёгким шелестом отозвалось на плавное движение, когда она занесла ножку, ступая на очередную ступеньку. Пройдя несколько шагов, направилась не вглубь зала, а чуть в сторону — навстречу большому позолоченному зеркалу, лёгким движением коснулась большой заколки, потянула за краешек. Миг — и пышное золото её волос рассыпается по плечам игривым водопадом. Густые, тугие крупные локоны струились по плечам ниже, огибая тонкую талию, облаченную в легкий корсет платья, а затем юркими завитками озорливо дрожали, ластясь к самому поясу. На мгновение она оборачивается. Тянет ручку к Романову, изящным движением выставляет ладошку вверх, позволяя каждому лицезреть рубиновый перстень, чей блеск наливается краской при свете огромной люстры зала. — Милый, ты подашь? Он тянется за чем-то в её сумочку, а затем покорно, точно дражайшую святыню, протягивает ей золотистый гребень с россыпью маленьких камушков. На его лице проскальзывает лёгкая улыбка, и он не смеет отвести от неё взгляда. Мария с бережливой нежностью проводит гребнем по локонам, заставляя их сначала юрко ежиться, потревоженных неожиданным вмешательством, а затем наливаться тягучей медовой краской. Пшеничное золото пышнеет, крупные пряди приобретают вмиг насыщенную мягкость и невиданную шелковистость. Казалось, будто бы она проводила чудесный обряд, превращаясь за мгновение в прекрасную царевну из былин и древних сказаний — златоглавую деву, чей взгляд был прекрасен любого из чудес света. Вручает гребень обратно. Лёгким движением собирает пряди воедино, слегка поднимая, а затем ловко подкидывает — золотой водопад взмывает ввысь всего на миг, а затем пышным шлейфом опадает вниз, наливаясь ещё большей грациозной притягательностью. — Как я тебе? — игриво. Александр ловит на себе её взгляд. Голубые глазки блестят под свечением ламп, наливаясь чистотой родникового источника, и в нежной небесной лазури он видит безграничную нежность, смешанную с чем-то неповторимым, присущим только ей. Игривая хитринка, живой блеск задора, настоящая безмятежная детсткость, пытливое озорство — всё буйство сливалось воедино с таинственной холодной отстраненностью, способной в одно мгновение затмить собой обманчивую благосклонность. Это было настолько её… за сотни лет их знакомства он с искусством мастера научился ловить каждую искорку в её взгляде, и лёгкий трепет золотых ресничек сейчас наполнял сердце незримой нежностью. — Совершенство, Душа моя. Она обожала, когда он так на неё смотрел. С лёгкой безмятежностью во взгляде, когда серебро его взгляда озарялось невиданной теплотой и каждый лёгких взмах пышных ресниц отзывался чувственным трепетом. Он не лгал. Смотря на неё взглядом, полным обожания, точно она — сошедший с картины великого художника шедевр… и мысленно благодаря всех Богов за подаренное чудо мгновения, которое он прожить рядом с ней. Романов не спеша подошёл ближе — всего на шаг. Осторожно протянул руку к особо юркому локону, забавно выглядывающему из-под ушка. Маленький хитрец щекотал кожу, заставляя щёчки наливаться розовинкой румянца, а саму Машу — тихонько ворчать, что он портит всю картину. Она постоянно заправляла его, стараясь спрятать, чтобы не мешал… но только не рядом с ним. Саша лёгким, почти невесомым касанием подцепляет тонким пальцем золотистую прядку и высвобождает из-за её ушка. Малыш, забавно оттопырившись, занимает любимое место у её щеки. Она ничего не ответила — не здесь. Лишь смерила мужа благодарным взглядом, полным игривой нежности, и протянула ручку, готовая идти дальше. Все затаили дыхание. Отчего-то по спинам побежал холодок — поймать её взгляд вдруг стало страшно. Она и не желала смотреть. Не сейчас, когда у неё есть прекрасная возможность сжимать руку мужа, ощущая ласку прикосновений на своей коже. Они замечают, как Романов вдруг останавливается напротив стола и меняется в лице. Сдвигает хмуро тонкие брови, брезгливо поджимая губы, и что-то шепчет жене на ушко, показывая на таблички. Мария улыбается и едва слышно фыркает, словно проблему раздули на пустом месте, и она совершенно не желала тратить на её решение собственное время, которое могла потратить на игривые гляделки с Романовым. Таблички стояли не так, как должно. Возле Минска откуда ни возьмись нарисовалась Варшава. Ну, дела! Это кому же в голову взбрело такое чудо душевно больного человека — сажать рядом с ним дамочку, которая с недавнего времени стала уж больно голосисто кричать, будто бы Немигов косо на неё смотрит, и от взгляда этого лучшее спасение видится ей в противопехотных минах. Вот уж никак она не могла представить, что братец у неё — тот ещё ловелас, раз уж одним взглядом в панический ужас девочку привёл. Интересно, сам Коля эти таблички видел? Судя по его взгляду, которым он сверлил Сашу — ещё как видел и специально решил не убирать из желания понаблюдать за его реакцией и самостоятельным решением проблемы. Московская взяла табличку. Взглядом нашла парочку с Москвой и Петербургом — они вдруг оказались с другой стороны зала. Молча прошлась, поменяла местами и, довольная результатом, улыбнулась с лёгким кивком. Стояла гробовая тишина. Только Коля хитро хмыкнул. Московская ждала бури. Внутри всё трепетало в предвкушении новых обвинений в её сторону, на которые она швырнуть была готова такую шпильку, от последствий которой можно было бы отходить до скончания века — и то не хватило бы времени.

Ах, старые-добрые саммиты. Как же она скучала!

И вот — началось. — Явиться не успела, как уже правила свои ставит, — донеслось язвительное замечание. — Нигде покоя от тебя нет! — Стефания, милая, я тоже рада встрече, — с лёгкой улыбкой. — Но разве ты не видишь? Я спасаю от тебя от прямой угрозы! — наигранно прижав ручку к груди. — Мне казалось, ты не захочешь сидеть рядом с человеком, от которого даже полями минными не оградиться. К тому же… Лазурный взгляд скользнул по присутствующим зала и нашёл рыжий силуэт Днепровского. Задержался на нём всего мгновение — достаточно для того, чтобы тот заметил. — Будет лучше, если Польша окажется рядом со своими настоящими братьями. Как считаешь, м-м-м? Дима отвернулся. Стефания раскрыла рот, желая сказать что-то ещё, но тут же его закрыла. Аргументы кончились — против шпилек Московской артиллерии пока не было. Интересно, они хоть немного к саммиту готовились? Если так дальше продолжится, она уснёт со скуки. Маша обогнула стол, позволяя мужу пропустить её вперед, и плавно опустилась в кресло рядом с братом, невесомо коснувшись ручкой его плеча в приветственном жесте. Коля в ответ сжал её запястье. Романов сел рядом, по правую руку от неё. Никто не осмелился ей возразить. Опасно. Во-первых, под угрозой личный имидж. Во-вторых, она всё равно сделает по-своему, выкрутив обстоятельства так, что виноватыми окажутся те, кто посмел дерзнуть в её отношении. Снова повисла тишина. За спиной Маша почувствовала копошение — разделенные её креслом, эти двое изворотливо выполняли свои акробатические этюды, пытаясь осуществить «братское приветствие». Лёгкая улыбка коснулась губ. Мальчики — они, как говорится, и в Африке мальчики. Ну, и что? На это вот её пригласили? Ради этого она потратила битые часы на то, чтобы отыскать образ, идеально не вписывающийся в официальный дресс-код, а затем тратила драгоценные денежки на билет, хотя могла выцепить очередную интересную безделушку, которой сумела бы порадовать мужа? Зачем она здесь? Что это за балаган? Да у неё в подъезде интересного больше, чем здесь —там люди хотя бы говорить умеют (между прочим, на нескольких языках). Первым голос подал Анакост. — Доброго времени суток, участники… — голос его прозвучал твёрдо, но она уловила эту нить беспокойства. — Рад твоему визиту, Мэри. Московская улыбнулась. — Да, я тоже. Так трогательно было получить приглашение, хотя… — легко поджала губки, в глазах блеснули искорки хитринки. — Если мне не изменяет память, исключить Россию из «Большой семерки» было твоим решением. Попала. Он отвёл взгляд на миг, словно надеялся избежать подобной речи. — Это… было ошибкой. Она подняла бровки в сочувственном жесте. Из приоткрытых губок вырвался полный лёгкой грусти вздох. — Оу-у, Джейми, милый. Когда ты так говоришь, я начинаю думать, будто бы у тебя есть ко мне чувства! Романов едва слышно усмехнулся, приятно удивлённый мастерству жены крутить столицей сверх-державы не хуже обруча. — На будущее… не делай поспешных заявлений, из-за которых позже придётся краснеть, — поставив ручку на подроборок. — Иначе получится, как с «берегами Беларуси»… Рядом звонко прыснул Коля. О, да… Это было невероятным заявлением. Если память ему не изменяет, это было лет одиннадцать назад. Они тогда снова обсуждали очевидные вещи, мусолили одно и то же по несколько раз на дню… Маша сидела рядом заметно уставшая, последний разговор с Димой прошел ужасно (если это можно было назвать разговором) — все эти угрозы и проклятия, брошенные в её адрес, ей пришлось молча съесть и переварить, как невкусную пересоленную кашу. Тогда она ещё не могла ответить так, как сейчас. Были товарищи куда сильнее её, особенно в… экономическом плане. Но тот день был его триумфом. После слов о том, что с Россией-матушкой отношения портить он не желает, а старшему брату надо слушать себя, а не жужжащих над самым ухом просвещенных ребятишек, которые с каждой брошенной фразой глубже запихивают его рыжую голову в непробиваемое ведро, ему казалось, что взглядами и упреками всё обойдётся. И тут… Анакост заявляет, что если он — Коля, — будет плохо себя вести, то флот США будет немедленно переброшен к берегам его страны. Сначала ему показалось, что балбес просто неудачно пошутил. Взглянул на Машу в надежде на разъяснения. Но, глядя на то, как медленно поднимаются её светлые брови, понял — она тоже не против их получить. — Прошу прощения… что? Им обоим казалось, что это какой-то запоздавший первоапрельский розыгрыш. Мало ли, всякое бывает. Может быть, у них там принято день дурака не первого апреля отмечать, а, например, по определенным дням недели — первый саммит месяца, или что-то такое. Но Джеймс говорил с таким серьёзным выражением лица и невозмутимым тоном… выходит, действительно перебросит флот? К берегам Беларуси? Немигов честно старался держаться. Отводил взгляд, яростно теребил скрепку на папке документов, пытаясь подавить рвущиеся из груди эмоции… Но против такого чуда сражаться? Да у него появились берега! Обалдеть! Чёрт возьми, вот так удача — он всю жизнь мечтал, чтоб у него морюшко появилось, и можно было бы на недельку-другую в отпуск уехать да искупаться хорошенько, а то к Маше в гости далековато и долго (а у Саши иногда вовсе холодно). Он не выдержал. Хохот отозвался эхом в зале, так что затрещали драгоценные камушки на люстрах. Из глаз прыснули слезы, и бедняга сложился пополам от боли в животе, лбом глухо стукнувшись о стол, не в силах поднять головы. Московской было не до смеха. Это был не просто провал — скорее грандиозный позор. Джейми, родной, ты хоть книжки читал? А географию в юности самую малость изучал? Какие берега? Барашек ты на лугу Африки… И этому человеку она свою страну в девяностые доверила. Боже, какой ужас… надо было слушать братьев. И мужа… глядишь, тогда ничего бы и не случилось. — Специально границу перейдёт, чтобы посмотреть, как вы это сделаете… — выдохнула она без эмоций. Это был не саммит — это был балаган. — Полагаю, на повестке дня что-то важное, — улыбнулась. — Не просто так же ты меня позвал? Анакост кивнул. Собрал пачку документов и деловито постучал идеально ровной стопкой по столу. Собирался с мыслями? Трогательно. Но ей казалось, что столица должна знать, о чем и как говорить. Особенно с таким собеседником, как она. — Не просто важное, — донеслось, наконец. — Крайне важное. И сегодня нам предстоит это обсудить, чтобы как можно скорее прийти к окончательному решению. Осмелюсь сказать, что от этого зависит будущее всего мира. Мария тихо усмехнулась. — Семейным конфликтам свойственно длиться долго, это их особенность. — Как бы там ни было — это конфликт, Мэри! И без твоего участия нам его не разрешить. — Вам? — сдвинула брови, не сводя с лица улыбку. — Милый, позволь спросить, а что ВЫ забыли в НАШЕМ конфликте? Молчание. Секунда, две, пять. Вопрос скорее риторический. Ни у кого из зала ответа на него не было. Никак не получалось найти уже много лет. — Это наше дело. И вас, — окинула взглядом зал. — Оно не касается. Её голос звучал вкрадчиво до боязливых мурашек. Она даже сейчас умудрялась переворачивать ситуацию так, чтобы они чувствовали себя неловко, хотя сами же старались провернуть то же самое с ней самой. — Без своевременного вмешательства мир невозможен, — отчеканил, как по шаблону. — В наших силах если не решить ситуацию здесь и сейчас, то хотя бы приблизить её скорейшее разрешение. О, как. То есть, уже не сию секунду нужно мир подписывать, а в ближайшем будущем? Не схлопнулась Вселенная, выходит, из-за того, что что-то не по их плану пошло? Смешной ты такой, Джеймс. Вроде взрослый и умный мальчик, а ведёшь себя иной раз, как ребёнок. А раньше она тебя боялась. Представляешь? — Тогда дерзай, — с улыбкой. — Ты нас рассорил, тебе и мирить. От неё не укрылось, как он хмуро сдвигает брови, будто только что своей фразой она задела его самолюбие. — Вы упрямитесь, Мэри. Оба! Не соглашаетесь ни на одно решение, хотя их было уже больше десятка. — Конечно, золотце. Примирение, знаешь ли… вещь долгая и хрупкая. Её любая крошечка нарушить может, — деловито выпрямилась, пальчиками показав размер той самой крошечки. — Вот такая. Маленькая совсем. И снова улыбнулась, поправив пышные волосы. Особо юркий локон всё же упал на плечико. — Или ты думаешь, что? Это будет так же легко, как ссорить? — покачала головой. — Нет, так оно не работает. Он потёр переносицу. Похоже, ожидается тяжёлый разговор… снова. Как и последние несколько лет. — У вас были встречи… во Франции, в Германии… — Ты не звал меня, дорогой, — перебила. — Нечестно, не находишь? — А как же условия?! — не выдержав, стукнул папкой документов по столу. — Договоры, соглашения? Неужели они для вас — пустое место?! Маша, позволив себе неслыханную дерзость, звонко рассмеялась, едва спохватившись прикрыть губки рукой. — В прямом эфире не скажи, животы лопнут! Ох… Джейми, ты же умный мальчик. Явно должен понимать, что эти условия неприемлемы ни для меня, ни для него. — Но ведь если вы так и будете противиться, диалога не получится! — Я осведомлена о последствиях и твоих планах на это счёт… и поэтому дальше лезть не позволю. — С чего ты… Она подняла пальчик вверх, призывая замолчать. Словно не он — столица сверх-державы, ведущей бой за мировое господство уже не только в экономическом, но и в ещё каких-нибудь планах, на какие упадёт его зоркий (пускай и с натяжкой, иначе зачем ему очки? Вряд ли пытается копировать имидж Романова?) глаз. В воцарившейся тишине они видели, как она медленно поднялась с места. С грациозной неспешностью прошла мимо чужих столов — прямиком к центру, месту, откуда он ещё минуту назад вещал свои животрепещущие миротворческие речи. Дыхание затаили все. Она вдруг остановилась, оперевшись ручками о края его стола. Медленно склонилась над ним, позволяя пшеничному золоту волос грузным шлейфом упасть на дубовую поверхность — несколько прядок молчаливой щекоткой коснулись его рук. Чувственное декольте оказалось непростительно близко, рубиновый камушек ожерелья ослепил на миг. Начался тест на выносливость — удержать взгляд на её глазах. — Я не отказываюсь говорить… ты меня знаешь, это не в моем вкусе, — хмыкнула, поджав губки. — Но предупреждаю тебя, милый… Ловко поддела его подбородок длинным острым ноготком. Алый маникюр казался теперь следом чужой крови на её руках. — Это — мой брат, и с ним буду говорить только я. Помолчала. Улыбка коснулась её лица. — Я понятно объясняю? — Мэри, ты… — Я не стану переспрашивать. — Безусловно, — хрипло. — Твои семейные узы под сомнения не ставятся. Она отстранилась, и довольная безмятежная улыбка вмиг озарила светлое личико. Показалось даже на мгновение, будто бы она стала благосклонна. — Вот и чудесно. Видишь, как всё, оказывается, просто? Громкий хлопок по столу не заставил ни вздрогнуть (Боже, упаси), ни просто обернуться. Она ждала этого. Ох, как ждала! Иначе это был бы уже не саммит, а мирное чаепитие, каким они с Анакостом промышляли последние месяцы. Кстати, чай он варит невкусный — напиток откровенно горчит и отдаёт чем-то приторным, чужим. Менее крепкий, и мяты бы туда или ягод — стал бы сносным. Вот бы можно было ягодками ему самому характер подправить, а? — Это манипуляция! — прошипел женский голос. — Ничем не прикрытая агрессия! Что дальше, Москва? Под каблук всю Европу заберёшь?! О-о-ох, любимые речи. Как же давно она этого не слышала! Пришлось признаться самой себе — даже соскучилась немного. После семнадцатого пакета санкций она уже перестала надеяться на что-нибудь полезное, а так — хоть разомнется. — Варшава, милая, я тебя даже не коснулась, — с улыбкой. Переходить на обращение по названию города — высшее неуважение, которое она терпеть не станет. — Кто знает, когда тебе этого захочется! — Если мы рассматриваем ближайшее будущее, то… пожалуй, нет. А если смотреть дальше… — деловито возвела глаза к потолку, будто задумалась. — Напомни об этом годиков через пять! Я слышала, у тебя проблемы с урожаем яблок? Могу помочь. Петербургские мастера в этом зале, знаешь, отменную шарлотку готовят. Стефания замерла. Романов романтично помахал ей с другого конца зала кончиками пальцев. — Что касается Европы, — сложила ручки за спиной и деловито зашагала к её столу. Улыбка не пропадала с лица. — Больно много чести, милая. Если каблук сломаю, придётся мне одолжить парочку твоих туфель. — Врешь на глазах у всех! — шипит от недовольства. — Сколько лет я была под твоей властью?! Только пустые обещания, и больше ничего! Московская согнула губы, легко сдвинув бровки. Старалась быть максимально деликатной в своих сомнениях относительно адекватности собеседницы. — Забавно слышать нечто подобное от человека, который любимым братьям кроме словесной никакой помощи больше не оказал… — кивнула, отводя взгляд, как будто вспоминая. — Хотя слезно обещал. Стефания молчала. Её табличка стояла в упор с братом Московской, и находиться между родственничками было страшновато. Во-первых, она права. А во-вторых… они же не будут скандалить у неё над ухом? Маша развернулась боком. Небесная лазурь поймала его взгляд — всё такой же густой, темно-зелёный, раньше она даже сравнивала его с дремучим лесом, что начинался сразу за её деревенькой (и частенько ходила туда за ягодками. Ох, и вкусная же там росла малинка!), но теперь почему-то чужой. — А с тобой, Дима, — голос стал глубже и тише на два тона. Не Киев, но уже и не Митя. — Мы будем разговаривать по-другому. Перед глазами всё ещё стояла та картина. Белые стены больницы, толпы врачей, снующих туда-сюда с огромными подносами лекарств — кажется, нашатырь и успокоительное? Полиция, чьи мигалки вгоняли в ещё больший тремор и желание закрыть уши, только бы не слышать протяжного гула… И Костя. Он сидел, сжавшись в крохотный комочек, схватившись за край железной кушетки так, что побелели костяшки. Плечи дрожали, руки сотрясал судорожный тремор, он постоянно качал головой, не в силах сфокусировать взгляда, крича бессвязное: «Не надо! Не трогайте их! Уйдите! Хватит!» Его глаза потеряли нежный лазурный блеск — ту живую искорку неудержимого стремления, с которым он брался за любое поручение, желая быть лучшим человеком своего дела в глазах мамы. Когда она впервые увидела его, примчавшись в тот роковой вечер, то не узнала. Золотые кудряшки окроплены пылью и запахом дыма, на щеке — огромная царапина, губа разбита, а на подбородке всё ещё видна запекшаяся чужая кровь. Он не сразу позволил себя коснуться. Его руки судорожно дрожали в её ладонях, она растирала ледяную кожу, пытаясь передать хотя бы капельку своего тепла — в первую очередь она тогда была мамой, которая обязана защитить, утешить и согреть своё дитя… инстинкт брал верх и отчаянно взывал к действиям — найти, схватить и разорвать. Слова сынишки ещё долго снились в кошмарах. — Мам… они убили их… на моих глазах! За что? Мамочка, за что?! Что они им сделали? Что я им сделал?! Это стало каплей, похоронившей под собой последнее желание терпеть и улыбаться ему в лицо. Под сопровождение гробового молчания она прошла вглубь зала, вновь опустившись на своё место. Краем глаза поймала взгляд мужа, который так и говорил восхищенное: «Браво» — Американская сторона озвучивала свои предложения по урегулированию конфликта, — донеслось следом. — Какие меры может озвучить Россия? Московская молчит. С лёгкой улыбкой на глазах переводит взгляд на Александра, словно задавая немой вопрос. По глазам видит — он не понял, с затаившимся любопытством смотря на неё и деловито водрузив руку на стол. Элегантно поднятая тонкая бровь означала его явное недоумение, почему она молчит. Маша едва заметно кивнула, закрыв на мгновение глаза. Жест, говорящий тихое: «Подожди, рано…» В этот самый миг раздался вздох. Анакост, словно собирая последее терпение в кулак, повторил вопрос иначе. — Какие меры могут быть озучены Российской Федерацией? Маша, улыбнувшись мужу уголками губ, развернулась, готовясь ответить. Романов одобрительно кивнул — это было великолепно. — Видишь, как на деле, оказывается, просто верно произносить название стран? — склонила голову на бочок, означая играющий задор. — И чего только каждый раз сопротивляешься… Если они в не в силах самостоятельно научиться произносить название её страны верно — она научит и станет для них самым строгим учителем. Никогда и ни при каких обстоятельствах она не позволит им извергать подобные унижения. Россией из всех присутствующих её имеет права называть она и только она (ладно, ещё Коля). Для остальных существует полное название. Мария вздохнула, расслабленно устроив спину в кресле, а затем приступила к речи. — Российская Федерация озвучивала свои условия ранее, на конгрессе, но если текущие обстоятельства вынуждают повторить сказанное, я не стану нарушать регламента. Её официальная и твердая речь каждый раз настолько резонировала с ловкими витиеватыми фразами-шпильками, что заставляла присутствующих скрипеть зубами — им никогда не найти ту грань, что делит эти два её состояния: от столицы до лисицы. — Что касается условий, то они запредельно просты даже для далеких от политики. Уверена, среди присутствующих в зале сегодня таких нет, однако если вдруг волей случая я не права, поясняю: прекращение огня возможно только при выполнении текущего требования с противоположной стороны, — улыбнулась, переводя взгляд на старшего брата. — Попытки данной стороны тянуть время несут за собой сугубо негативные последствия, что ухудшает её положение. Впрочем, данный аргумент продолжительное время игнорируется, что ставит под сомнения возможность дальнейших переговоров. Однако Российская Федерация допускает их продолжение и терпеливо ожидает встречного решения. Тишина. Ей даже стало казаться, будто она слышит стук чужих сердец и чей-то сжатой челюсти после неудачной попытки сдержать порыв открыть рот в изумлении. — Требования Российской стороны озвучены. Полагаю, повторять не требуется? — уперлась щекой в руку. — Только скажи, Джейми. Сегодня у меня потрясающее настроение! Где-то сбоку фыркнул Саша, и она едва заметно свободной рукой больно ущипнула его колено. Знал, зараза, что виновником этого самого хорошего настроения сам же и является, и теперь гордость распирала его до широкой улыбки. Но сейчас не время! Надо хотя бы дождаться перерыва! — Требования услышаны, — отчеканил Анакост. — И приняты к сведению… Вот и умничка! Принимать к сведению бывает очень полезно, особенно если делать это в совокупности с детальным изучением. Как витаминки пить — обязательно в комплексе с чем-нибудь ещё, чтоб эффект лучше был. — Перерыв полчаса. Сбор здесь же, в этом зале… Московская послушно протянула мужу ручку, позволяя вывести себя из-за стола. Вскоре они удалились в коридор, к заветному автомату с кофе. Саша сегодня держался молодцом, даже в самолёте ограничился водой — теперь наступало время его личного триумфа и полной свободы кофейной души. Но вместо пути к кофе он вдруг завёл её в другой коридор. К большому панорамному окну.

Снова время любви? Как мило. Но вы с ней не в Париже, Саша.

— Браво, — заявил он, обернувшись. Она в ответ улыбнулась, поднимая на него взгляд. Небесная лазурь блеснула знакомыми нежными искорками. — В чём дело? Не ожидал, что твоя жена умеет… так? — Каюсь, Душа моя, не ожидал. Как и не мог представить, насколько это будет прекрасно. — В самом деле? — легко положив ручки на ткань его рубашки. Сквозь прикосновения почувствовала тепло родного тела. — Мне казалось, ничего такого… — Ты просто не видела себя. — Может, и так. Говорят же, что… — снова подняла на него взгляд. — Со стороны всегда виднее? Он позволил себе первый шаг. Лёгким движением притянул её за талию непростительно близко — не столько обнимая, сколько желая объять неподступную драгоценность, дотянуться до которой не в силах самые отважные охотники за сокровищами. Коснулся носом кончика её носа, ощущая на коже лёгкие взмахи пышных светлых ресничек. — Они испугались тебя, — улыбаясь. — Всегда боятся, когда мы приезжаем вдвоём, — она вдруг перешла на шепот, из-за чего пухленькие губки налились ещё большей чувственностью. — Два гения дипломатии против це-е-елого мира… представляешь? Романов тихо усмехнулся, невесомо поглаживая супругу по спине. Не сокрытая тканью платья оголенная к прикосновениям кожа грела приятным теплом. — Я бы поспорил насчёт двух, Душа моя. — Да? Почему же? Он улыбнулся, словно ответ был очевиден, но ради неё он позволит себе его озвучить. — Такого учителя невозможно превзойти даже самому старательному ученику, милая. Маша тихо рассмеялась, приятно тронутая подобной речью. Ох, Романов… она тебе когда-нибудь говорила, что ты прекрасно обходишься с женщинами? Хотя, ты, наверное, это и сам знаешь. Но предпочитаешь обходиться так… только с одной.

Со своей женщиной.

— Брось ты… — чуть отвернулась. Но он тут же поймал её подбородок, бережно развернув личико к себе. — Снова флиртуешь? И будешь прикрываться «констатацией фактов»? Саша покачал головой, не смея сводить с неё взгляда. — Очевидные вещи не нуждаются в том, чтобы их прикрывали чем-то ещё. Он снова смотрел на неё этим взглядом. Гранитное серебро внимательно огибало её силуэт, изучая каждую деталь, словно большую карту — земель желанных, но таких далеких и недоступных. Плавные изгибы тела — округлые плечики с лёгкой россыпью веснушек; тонкая талия, покорно принимающая его прикосновения; открытые ключицы, глядя на которые, он каждый раз едва сдерживает порыв оставить на них след своего поцелуя. Чувственно приоткрытые губки, застывшие на полуслове, алый след помады, оставивший небрежное пятнышко у нижней губы. И глаза, чей небесный блеск замер — ожидая действий, требуя? Он влюблен в неё. Безутешно, безнадёжно влюблен. И влюблялся заново после такого. Любовь не только к телу… скорее к душевному образу. Лику той ледяной царевны из далёкого царства, чьи речи способны поставить на колени королей, а взгляд — ранить или убить… Она — не просто столица огромной страны. Она — невероятно сильная и волевая женщина, для которой справедливость выше гордости, и которая не остановится ни перед чем, пойдёт до конца, даже если путь лежит сквозь море крови.

Она — его женщина.

Его ангел, его любовь, и мать его детей. — После нескольких крушений нас сильно потрепало… — с лёгкой шуткой. — Но собирать воедино утраченное нам не впервой. Крушения… ох, да. Но он знал — она совсем не о кораблях в бухте Балтийского, Чёрного и Тихоокеанского флотов. Она об Империях. Двух великих державах, павших жертвами чужих козней и людской ненависти. — Ты ведь… поможешь мне, ангел мой? И вновь подняла на него взгляд, в котором кроме тихой просьбы прочел он всё — от любви до пылкой… благодарности? — Всегда с тобой, дорогая… Она ждала этой фразы. Ласково огладила ткань его рубашки, пальчиками коснувшись загибов воротника, переходящих к самому галстуку — месту недоступному, вызывающему прежде неподдельный интерес. Привстала на носочки — при своём росте даже на каблучках до него ей было не дотянуться. Одной ручкой бережно коснулась кудрей у основания шеи. Приблизилась, позволяя их носам соприкоснуться, и прошептала ему в губы. — Ты — мой герой. Без тебя… я бы пропала. Фраза стала спусковым крючком. Не говоря больше ни слова, он нашёл губами её губы, углубляя поцелуй жаркими, чувственными прикосновениями, стараясь вложить всю любовь, что отчаянно билась в сердце, будто бы боялся, что её — его Машу, — вот-вот заберут. Она отвечала, покорно позволяя ему брать над собой верх. Руки с жадным обладанием зарылись в каштановые пряди, притягивая его ближе. Пшеничное золото волос дрожало в такт нежным поглаживаниям чужих ладоней. Дыхание стремилось слиться воедино, и стук сердец вторил порыву страсти, разжигающей бушующее пламя их негасимой любви. Сквозь огромное панорамное окно в коридор лился золотистый блеск заходящего солнца, озаряя светлым шлейфом их силуэты. Лёгкая дымка, застыв в раскаленном до предела воздухе, замерла, будто бы боясь нарушить чувственный миг, и лишь слабо поблескивала под игривыми лучами. Шорох. Лёгкий скрип двери. Сквозь приоктрытую щелочку показалась светлая голова — Немигов хотел сказать, что перерыв почти закончился, и пора всем собираться в зале… и тут же замолкнул, увидев пламенную нежность. Лица коснулась ехидная улыбка. Он деловито повёл плечами, качая головой в игривом, немного пикантном жесте, и поспешил удалиться, тихо прикрыв дверь. Будет лучше, если он не станет нарушать их нескромное уединение, и напомнит об окончании перерыва чуточку позже. Из огромного панорамного окна в просторный коридор не спеша прокрадывалось закатное солнце.

Посреди лучистого шлейфа, во власти нежных чувств, стояли двое.