Бонус: Домой

Из раза в раз он видит одно и то же. Каждая последующая картинка точь-в-точь похожа на предыдущую, и их кровавый росчерк разящим ударом бьёт в самое сердце, заставляя изнывать от боли и задыхаться в собственных слезах. Оглушительный грохот сбивает его с ног. Выстрелы вырываются один за другим, рокот орудий отзывается острым звоном в ушах, волна панического ужаса не позволяет подняться на ноги. Крики. Слезы. Мольбы о помощи. Бесконечные просьбы пощадить и позволить повиноваться воле Бога — ведь Он даровал жизнь после стольких страданий. Анастасия ещё жива. Среди бездыханных тел находит его полный ужаса взгляд — замечает, как трясёт его от страха, как блестит в гранитном серебре чистая лучинка той доброты и тепла, коим смотрел на неё он каждый раз, стоило ей появиться во дворце на очередном костюмом смотре. Она так любила кружиться… любила примерять роскошные платьица, красуясь перед придворными и царской четой, любила смеяться — улыбаться чисто, и её детская искренность озаряла лучистым светом в самые хмурые дни, десятка из тех, что ожидали их в томительной ссылке. Она оставалась такой до последнего дня. Тянется ослабевшей ручкой к нему навстречу. Взгляд отчаянно кричит: «Спаси!», и он пытается добраться к ней. Доползти, укрыть собой, защитить… но его тотчас одергивает чья-то грузная рука. Плечо больно тянет, сил и возможности пошевелиться не остается. Над девушкой высится острый штык винтовки. Мгновение — крик! — и она безжизненно повисает на чужом варварском орудии. Алеет на пухлых губах кровавая струйка, в глазах застывает немое умиротворение. Она так и останется лежать посреди их тел, печальным и потухшим, несмыкаемым взглядом смотря на него. Быть может, последнее, о чем она сумела подумать, было… хорошо, что он оказался рядом. Погибать в одиночестве всегда так страшно… — Помилуйте! Бог оставил меня в живых! Голос Демидовой разносится холодным эхом, отзываясь пугливыми мурашками на коже. — Не губите! Выстрел. Второй, третий. Оставшись в живых по счастливой случайности, она тотчас лишается жизни так же быстро, как успевает испуганно взвизгнуть, заметив направленные на себя винтовки. Не губите…

Прошу, не губите…

Смилуйтесь…

Он остаётся сидеть неподвижно, не в силах произнести ни слова. Их кровь стекает по щекам, руки заходятся в дрожи, и её ничто не способно унять. Они не дышат, но их глаза раскрыты. Ему кажется, будто бы всё ещё они смотрят на него, вглядываясь протяжным, пытливым взглядом.

Почему? Почему ты не спас их, Саша? Ты ведь мог. Мог… но не стал, верно?

Император погиб первым, стараясь закрыть собою сына. Жизнь оборвалась одной пулей, поразившей Государя в самое сердце.

«В крови он стал наследником, в крови был царём этот милый добрый человек… Кровавое воскресенье, кровавая Ходынка. Кровь первой революции… И как предсказание грядущего, кровью исходил его несчастный мальчик…»

Погибли все. Не было ни шанса. Остался он совсем один. Без семьи, без крова, без страны… не лучше было бы погибнуть здесь — вместе с ними? Его выведет из сна оглушительная невидимая волна. Снова… сколько раз это уже происходило? А сколько произойдёт ещё? Наступит ли когда-нибудь конец мукам совести, или же это — и есть то проклятие, брошенное в сердцах ещё до его рождения? Проклятие, знаменующее бесконечное горе, что по пятам станет следовать за каждым из них. Проклятие, что станет болью четы Романовых и жить будет, пока бьётся их сердце… В спальне все так же безмятежно. Застыло в ночном благоговении тихое умиротворение. Слышится рядом чужое сопение. На подушке возле его плеча уютно примостилась Маша. Прядки пшеничные забавно растрепало, и россыпью юрких локонов развеялось пушистое золото, куда сумело только дотянуться. Носиком уткнулась в тёплое его плечо и тихонько сопит, обнимая за руку. Тишина. Та, которой ему так не хватало в бесконечном страхе, что гложет по сей день. Та, которой он до безумия боялся, оставаясь наедине с тщетными попытками заглушить собственные мысли — отчаянно извергающие кровавые воспоминания, больно режущие по сердцу раскаленным лезвием, скребущие остервенело когтями, рычащие, точно голодное разъяренное стадо, готовое разорвать при малейшем движении… боялся. Боялся, умоляя её говорить. Сейчас Маша молчит. Сонное благоговение окутало хрупкий силуэт безмятежным уютом. Она тихонько посапывает, пристроившись щечкой к его плечу. Жмется ему под бочок, точно котенок, и, будто почувствовав подозрительное с его стороны шевеление, вдруг голову поднимает — кажется даже, что глаза раскрывает! — как вдруг… — Тихо-тихо, — шепчет, легонько огладив ладонью разгоряченную щёчку. Проскользнула ласковая улыбка, стоило заметить небрежный красноватый след на коже. — Спи. Пробурчав что-то бессвязное, Маша покорно плюхается обратно. Хочет ближе его к себе притянуть, да сил едва хватает на сонный вздох. Миг — и вновь видит сны, выходить из которых едва не пришлось по его вине. Саша действует бесшумно. Вспоминая все свои навыки — как тогда, желая тайком улизнуть из-под сонных объятий матушки в поисках очередного лакомства, что приготовила прислуга, — юрко перекладывает её ручку на кровать. Укрывает нежно одеялом, целует бережно в щеку… и уходит неспешно, едва слышно прошаркав тапочками по пушистому ковру. Рядом недовольно мурлыкнул Нева. Романов отозвался ленивым разочарованным вздохом, не соизволив бросить на любимца и взгляда. Словно в беспамятстве, затуманенным разумом приказывает себе идти. Открыл дверь, прошел вглубь кухни. Машинально льёт кофе в крошечную кружку, безмолвно поставив перед собой. Оказавшись за столом, обреченно закрывает лицо руками, вплетаясь пальцами в пушистые кудри — как назло, за окном уже какой день льют дожди… а у него ведь от влаги так капризничают волосы! Холодно. Мороз пробирает до костей, до боли раздирая потрескавшуюся посиневшую кожу. Нескончаемая дрожь стала уже чем-то вроде второго дыхания — по ней он понимает, что все ещё способен чувствовать. А если чувствует — значит, ещё может жить… да только надолго ли хватит её, этой жизни? И… можно ли называть то, что сейчас происходит, жизнью? Больно. Полуразрушенная, частично разобранная на доски кровать противно упирается в кости. Раньше ещё можно было изогнуться и улечься под углом-другим — и жили как-то. А теперь стало совсем плохо: кости одни, точно палки заледенелые, железки колются до того противно, что лишнее движение отзывается невнятной резью. Лизонька жмется к изувеченному бесконечными обстрелами и жгучим холодом телу. Желудок обоих протяжно проурчал — вновь, значит, жизнь прошлая приснилась. Тёплая, уютная… сытная. Сегодня дядя Саша в кладовой две крохотные мандаринки нашёл, так у шкафа прямиком с ними чуть беда и не случилась: слюну голодную унять едва удалось, пока тело в дрожи заходилось и желудок вырвать грозился — да нечем было, и оттого ещё больнее делалось. Совсем плох стал дядя Саша. Второй час не спит — кашель горло раздирает, лёгкие сдавливая. Он как может тряпочку крохотную ко рту прижимает, только бы она не слышала — сил и без того не хватает, пускай бы отдохнула хотя бы капельку… а как же она уснёт, если ему больно? Без дяди Саши ей и не выкарабкаться будет… — Дядя Сашенька… — слышит он измученный её голосочек. — Снова больно тебе, дядя Сашенька? Он морщится, стесняясь собственной беспомощности. Что же это такое… ни дня не проходит, чтобы сердце ребёнка в трепете не заходилось в беспокойстве за него — видать, совсем непутевого, раз так и не сумел всю боль свою в себе закрыть от глазок детских. Невинные, чистые глазки — они не должны были видеть ничего из того, что происходит сейчас. Ни обстрелов, ни голода, ни холода… ни смерти. Что же, снова ты сплоховал, выходит, Саша? — Что ты, милая… не бойся, — отзывается охрипшим, совсем не походящим на себя голосом. Лизонька чувствует, как из последних сил дядя Саша сжимает в окостеневшей руке тряпочку. Видит мелькнувшую на мягенькой ткани большую кровавую кляксу. Как же это — не бояться? — Завтра с тобой столько дел переделаем, тебе силенок набраться надо… — как может, пытается её приободрить. Выходит прескверно, да только думать об этом едва хватает сил. — Отдыхай… и спи спокойно. В эту же ночь с ним едва ли не случится агония, в которой метаться станет он несколько часов. Извиваться в боли, с отчаянием обреченного царапая стены до кровавых следов у самых ногтей. Ткань изорванной подушки окрасится в алый от сочившейся кровавой струйки с его губ… Но малышка этого уже не увидит. Не почувствует, навечно погрузившись в мир безмятежных грез, в которых не будет впредь места ни голоду, ни боли — грез, в которых вновь будет с ней её любимая семья, и высокий добрый дядя покажет роскошные корабли, что в мгновение ока способны пересечь целый океан!.. Эту ночь переживёт только он. И обнаружит себя с утра в отражении усеянного инеем зеркала: испуганного, изможденного… и седого. Взгляд крохотной Лизы, её умиротворенная улыбка, с которой она застыла в его объятиях, останутся с ним на всю жизнь… и будут ещё долго приходить в ночных кошмарах, не давая шанса забыть и оправиться. Слышится лёгкий скрип двери, за которым следует сначала тихое шарканье чьих-то пушистых маленьких тапочек, а затем… — А ты чего тут?.. Маша повела плечиками в легком сонливом ознобе, кутаясь в белоснежный халатик. Широко позевывая, неспеша проходит вглубь кухни, ближе к столу. — А ты чего? О, как… Она ему вопрос, понимаешь ли, задаёт, а он её — этим же оружием! Впрочем, дуться охоты было как-то маловато, да и этим больше Саша заниматься любит, так что Московская в ответ сонно вздыхает и, плюхнувшись на соседний стульчик, признается: — Сон приснился. Будто опять ко мне… он пришёл. — Испугалась? — Нет, — тихо. — Я как будто поняла, что больше не хочу бояться. И начала гнать его… Взгляд на мужа переводит. Смотрит мгновение, второе — во взгляд его серебряный вглядывается, словно выжидая реакции. — Представляешь? Саша молча кивает, стеклянным взглядом смотря перед собой. Хотелось сказать, что он безмерно ею гордится — и это в самом деле было так! — да сил не хватило даже взгляда перевести. — А потом вдруг посреди города очутилась. А что за город — никак понять не могу, хотя понимаю, что каждый дом знаю. И мне стало так холодно… — ручки в кулачки сжимает. — Страшно-страшно! Я понимала, что… тебя потеряла. Где-то в этом городе. И найти никак не могу. Бровки светлые хмурит, обнимая легко его за руку. — От страха и проснулась. Смотрю ещё — тебя рядом нет. Думаю — ну, всё… а ты, оказывается, тут. Вновь переводит на него взгляд. Реакции уже даже не ждёт — видит только подозрительную бледность, зажатость… и эту странную печаль в глазах, отчего-то кажущуюся болезненной. Она уже видела его таким. И в последнее время видит… часто. Его гложут мысли, делиться которыми — порой против собственной воли, — для него становится настоящей мукой, а от понимания того, что сам не справляется, становится ещё хуже. Саша, Саша… Плохо тебе, горько, а молчишь. И молчать будешь, пока она тебя не разговорит. Как же ты… зачем ты так? — Что-то случилось? — обеспокоенно. — Ты такой бледный… — Всё в порядке. — Уверен? Тебя трясёт… Саша молчит. Глаза лишь жмурит, сокрушенно опуская голову. Словно пытается гнать от себя мысли дурные, что беспощадно в голову лезут и покоя не дают. Кажется, ещё несколько мгновений, и он точно не сумеет сдержаться… — Снова… это? Кивок. — Хочешь об этом поговорить? Он отрицательно мотает головой. Стучат по кружке тонкие побелевшие от ошалевших в отчаянном сумасшествии мыслей пальцы. Кофе — и зачем только наливал? — совсем остыл. Ей кажется, будто бы очередной подобный вечер они вновь проведут молча — без слов, лишь с короткими прикосновениями и редко брошенными вскользь фразами, но… — Можно, Маш?.. — Конечно… конечно, милый. Он на мгновение взгляд поднимает. Утыкается носом в хрупкое её плечико. Она его гладит по плечам осторожно, успокаивая… чувствует, как становится влажной ткань халата. Его дрожь ледяная бьет, слезы бегут, дыхание спирает… Он честно пытается рыдания сдержать, хотя и выходит… скверно. Маша легонько обнимает и немного покачивается — в детстве это, казалось, помогало. Тяжело осознавать, что кого-то, как и её саму, мучают по сей день кошмары… Но ведь этот кто-то — не просто друг, близкий… это её Саша. И осознавать, что избавить его от них она не в силах, как бы ни пыталась, невыносимо горько. — Спасибо… Ты прости, я… я н-не должен был… — Всё-всё-всё, дорогой… не надо, — прижимая к себе его разгоряченную голову. — Не надо… И представить страшно, о чем он сейчас думал… Маша легонько носиком уткнулась в мягкие кудри, вкладывая в скромный жест все тепло, какое только сумела выудить из-под пышного одеялка их постели. Саша в ответ прерывисто выдохнул, чувствуя её лёгкие поцелуйчики на макушке и поглаживания по плечам. Маша обнимала, как не умел никто иной. Обнимала, как… мама. В её объятиях он чувствует себя самым защищённым, в этом мгновении становится так хорошо и спокойно… Будто и нет мыслей, сдавивших грудь до колючих слез на щеках. Она неспешно покачивает его в объятиях, словно перед ней сейчас в самом деле был тот самый крошка, что не мог уснуть после очередных побегушек. Молчит, понимая, как нужна ему сейчас эта спасительная тишина. Лишь когда Саша затих, она решила отстраниться. Сердце кольнуло горечью — он выглядит таким… угасшим, обессиленным, точно тлеющий огонек. Внутри что-то отчаянно рвалось на части от вида застывших слез на нежных щеках. — Домой? Она произнесла всего одно слово… но именно это и казалось сейчас решением всех проблем. Смотрит в его раскрасневшиеся серебристые глаза — сколько ещё слез осталось непролитыми? А сколько раз он оставался один, не позволяя ей увидеть себя… таким? Аккуратно заправила за уши его тёмные кудряшки, небрежно опавшие на лоб. Саша обессиленно кивнул. Заблестела ярче в гранитном серебре густая слезливая пелена, и он вновь прильнул к её груди, теряясь в объятиях в безотчетном желании укрыться. Пора домой.