Бонус: Парчовый мешочек

— Дени-и-и-иска-а-а! Настя собрала всю силу в кулак, дабы наделить имя любимого братца громкостью ультразвука. Как иначе достучаться до него, когда большую часть жизни он придумал проводить в наушниках, и теперь каждый раз, стоит заметить его без подобного аксессуара, ей кажется, будто на улице дождь розовый пойдёт. Интересно, он уже в наушниках родился, или они потом выросли, как зубы мудрости? Братец вваливается в комнату решительным полупрыжком, попутно задев плечом дверной косяк. Замер на мгновение, пытаясь осознать суть произошедшего только что недоразумения, а затем с полным требования объясниться взглядом развернулся, обрушив весь гнев на неожиданное препятствие. Если б не стоящая рядом младшая сестричка, тишину точно нарушило бы емкое словцо, означающее явное негодование вопиющим нападением. — Чего там, Настась? Романова молча указывает на верхнюю полку шкафа, с высоты которой торчала заманчиво длинная красная ленточка. Ну, или что-то на неё похожее… Папа на днях собрал их дома якобы под предлогом провести время вместе — Дениса, впрочем, удалось уговорить, только с дачей взятки в виде тарелки пышек. А с утра вдруг торжественно объявил о своих серьёзных намерениях… Ох, страшное слово.

Прибраться.

«Прибраться» из уст Романова звучит как угодно, но только не так, как в словаре. Для него уборка — это не про ликвидацию пыли или перестановку, скорее стремление перевернуть весь дом вверх дном, за которым следует сначала игра в боулинг импровизированным шаром в виде старых вещей, которым надлежит отправиться в закрома шкафа, а затем «Кальмар» по истреблению ненужностей. Но даже это можно было пережить. Вообще что угодно не казалось страшным в сравнении с перебиранием антиквариата, ибо Саша — не просто коллекционер. Во-первых, для него это не антиквариат, а самая что ни на есть историческая память, ибо некоторые из вещей помнят ещё самого Петра Алексеевича, и если с ними что-то случится, не поможет даже поспешный переезд в другую страну, ибо отцовский гнев настигнет и там. А во-вторых, не дай Бог вещь окажется не в том месте, где была изначально или куда она по своей сути не подходит. Однажды Денис уже поставил фарфоровый кувшин на верхнюю полку серванта, и тогда поднялась буря, среди нечленораздельных звуков которой ему едва удалось уловить суть: кувшинчику место, оказывается, вообще не в серванте, а на нем, ибо он не вписывается в интерьер — там же гжель! Опасно было что-либо трогать в его отсутствии. Но эта ленточка… манит, чертовка. — Не достать тебе? — Ага, — мигая глазками. — Тут твоя сверх-способность ронять нероняемое очень-очень нужна! — и улыбнулась невинно. — Поможешь, а? Денис закатил глаза. Очень смешно! Ну, уронил разок императорский сервиз девятнадцатого века, ну, бывает! Ладно, не один. И не просто уронил, а разбил в кашу. Не так уж и смертельно это было! Хотя, нет. Если б не был он его сыном, отец бы его придушил на месте… Аргх, ладно! — Помираю от смеха, вызывай скорую, — проворчав, хмуро сдвинул брови и прошаркал тапками вглубь комнатушки. — Отойди-ка. Настя отпорхнула юркой бабочкой, в предвкушении захлопав в ладошки. Миг — ленточка поддаётся рукам братца… и следом на него со звучным грохотом вываливается всё содержимое полки — повезло, что не было ни сервизов, ни чего потяжелее! Рядышком звонко шлепнулось что-то увесистое, похожее на…

Мешочек?

Интересно! Это откуда такой взялся? Папа никогда раньше ни о чем подобном не рассказывал. Девочка в ручки находку берет и пробует на ощупь — на первый взгляд кажется, будто внутри что-то маленькое, но тяжёлое. Попробовала подергать мешочек — раздался слабый звон стука содержимого друг о друга. Странное, приковывающее к себе внимание нечто… похожее на бусины? Или маленькие камушки? — Что за шум, а драки нет? Голос отца застает обоих врасплох, заставляя замереть, точно две статуи. Инстинктивно Настя швыряет мешочек старшему братцу, будто бы надеясь, что тот сумеет выстроить диалог с Романовым так, что бури удастся избежать… А заодно и выяснить, что за красота такая лежит в мешочке. В дверном проёме появился Саша. Гранитное серебро взгляда скользнуло по силуэтам детей, пышные ресницы дрогнули, стоило ему сощурить глаза в изученческом жесте. — Дети… — потерев переносицу, деловито поправил очки. Звонко брякнула цепочка на оправе. — Вы же помните наш уговор, которому учила мама: чем быстрее сознаетесь, тем легче вам и проще папе. Давайте не будем испытывать судьбу и заставлять его пить Кордарон. Денис взглянул на сестру. Настя, подняв брови в ожидающем жесте, смотрела на него в упор. Сжала в ручонках кисточку каштановой косички и потеребила ленточку бантика, всем видом говоря: «Ну и?! Дерзай!»

Так, ладно. Нужно собраться. Вдох-выдох.

— Да мы тут… нашли кое-чего. Интересное. Саша поднял взгляд. — Так? Денис осторожно (видимо, стараясь не уронить) приподнимает мешочек перед собой, внимательно осматривая находку и вслушиваясь в интересный звук бренчания чего-то мелкого внутри. — Мешочек какой-то, — взгляд на отца поднимая. — Не твой, па? Романов протянул руку, недоверчиво сдвинув брови. Как только парчовая ткань опустилась на его ладонь… Он замер. Дети переглянулись — на миг им показалось, будто бы во взгляде отца мелькнуло нечто, похоже на… любопытство? Воспоминание? — Па-а-ап?.. Гробовая тишина длилась секунды три. На четвертую они заметили, как дрожат его руки. На пятую он осторожно, будто бы держа дражайшую святыню, пальцем касается крохотной ленточки, медленно развязывая узелочек. На шестую… — Пап?! Что случилось?! Почему… ты что, плачешь??? Он не отвечал. Не слышал. Не видел. Весь мир сузился до этого крошечного предмета, лежащего в руках раненой птичкой. По щеке скатилась крупная слеза, следом — вторая, третья, оставляя длинный мокрый след на мраморной коже.

Быть того не может…

Он… он думал, что потерял его. Что лишился навсегда! Тянется свободной рукой к тонкой оправе. Пальцы скрипача с присущей грациозностью снимают очки и ставят аксессуар на маленькую тумбочку. Проклятая влага противно жжёт глаза, заставляя зажмуриться, и он касается переносицы пальцами, словно стараясь сдержать рвущиеся из груди рыдания. Ребята вновь переглянулись.

Что такого мог вспомнить отец?

Кое-что мог. И оба даже не представляли, что именно. Тот день у речушки выдался на удивление морозным и пышным. Улочка резвилась от лепета ярмарок, по небу плыли озорные облачка, а воздух теплился вкусным запахом выпечки и дымком печушек. Да только запомнился он вовсе не морозцем, не сверканием льда у берега, а кое-чем… иным. Дорога их лежала дальше, к тихой заводи Москвы-реки, подернутой у берега тонким, хрустальным льдом. Снежок здесь был чище, пушистее, и Сашенька, окрепший после утренних впечатлений, снова загорелся желанием топтать белое чудо. Он выпросился с рук и, крепко ухватившись за мамину ручку теплой варежкой, пустился в путь по свежей пороше. — Топ-топ, соколик! — хихикала Маша, любуясь, как он старательно поднимает ножки в валенках выше, зарывается глубже, оставляя за собой цепочку смешных, глубоких следов-ямок. — Вот та-а-ак шагает богатырь! Но у самой кромки льда, где чернела темная, холодная вода, внимание Сашеньки привлекло нечто иное. Снег здесь смешался с мелкой галькой, выброшенной на берег. Камушки, отполированные водой, лежали на белом фоне — темно-серые, рыжие, с прожилками, даже белые, как молочко. Они сверкали на солнце мокрыми боками. — О! Малыш остановился, как вкопанный. Серебряные глазенки загорелись азартом первооткрывателя сокровищ. Он осторожно, под надёжным присмотром мамы, прошел к самой водичке, присел на корточки с серьезным видом знатока и… начал выбирать. — Тя-тя! Бу-у-у… — вырвалось у него, и он потянулся к первому кандидату — крупному, обкатанному водой серому камушку. Но не тут-то было! Он взял его в варежку, повертел, постучал им о другой. Камушек отозвался звонким «тук-тук!». Внимательно разглядел под разными углами… что-то тут не так. Каким-то глуховатым выходит звук. А мама любит звонкие, громкие! Иначе зачем ей колокольчик у самой дверцы? Верно! Чтобы радостный звон разносился по их горенке вместе с игривым смехом. — Не-е! Малыш, покачав головкой, решительно отбросил камушек в сторону. Слишком обычный! Недостоин Мамы! Следующий камешек — плоский, с белой прожилкой. О-о-о… пожалуй, этому крохе стоит дать шанс! Поднес находку близко к личику, чуть не коснувшись носиком, губки ложились в трубочку. — Тю-тю… — тихонько, будто пытаясь сдуть невидимую пылинку. Потом вдруг… лизнул! На вкус проверил? — М-м… бу! И отшвырнул камешек. Холодно и невкусно! Тоже не подходит. И вот он нашел Его. Камешек был небольшим, гладким, как яичко, цвета темного, почти шоколадного янтаря. Он лежал у самой водички, слегка припорошенный снежком, и ловил скупые зимние лучики, отливая теплым медовым светом изнутри. Сашенька замер. — О-о-о! Широко раскрыв глазки, осторожно, двумя ручками, словно боясь раздавить, поднял находку. Повертел её на ладошке, любуясь игрой света на гладкой поверхности. Показал маме, сияя во весь свой беззубый ротик. — Ма-ма! Во-о-он!

Смотри, мама! Нашел! Самое лучшее!

Это был не последний шедевр. Дальше пошел настоящий отбор. Он копался в снегу и гальке, отбрасывая слишком большие, слишком шершавые, слишком бледные. Нашел плоский, серо-голубой, как кусочек неба в воде. — Ля-ля! — восхищенно прошептал он, показывая маме. Следом поднял крошечный, почти черный, блестящий, как капелька ночи камушек. — О! О-ой! Каждый выбранный камушек бережно клал в свою варежечку, как в корзинку для драгоценностей. Маша стояла рядом, не в силах сдержать улыбки. Она видела, как он морщит лобик в усилии, как его язычок кончиком высовывается от усердия, когда он пытается разглядеть какую-то особенность в маленьком камешке. Видела, как он сравнивает две находки, держа их в разных ручках, и делает серьезный выбор в пользу одного. Видела абсолютную, неподдельную важность подобного действа для него. Это не была детская игра. Это был ритуал дарения. Каждый камешек — не просто камень, а… символ. Символ его любви, его старания, его желания порадовать! Когда варежка наполнилась, Сашенька с торжествующим видом подполз к маме. — На! Ма-ма! Мокрые, холодные камешки — рыжий шарик, серо-голубой осколок неба, черная капелька ночи, ещё несколько гладких, отобранных с любовью сокровищ, легли на её варежку. Выбрал. Самые красивые для мамы выбрал. Старался, самые лучшие искал! Для тебя, мама! — Ох, соколик… — прошептала, разглядывая подарки со всей внимательность. — Какие же ты сокровища нашел! Самые-самые красивые! — указала на несколько камушков. — Ты смотри, вот этот — тепленький, как мед! Этот — холодный, как льдинка! А этот… ох ты, как блестит! Прямо как звездочка на небушке! Сашенька сиял, наблюдая за её реакцией. Его миссия была выполнена! Он копошился у самых её ног, а затем вдруг подполз к самому большому камню — тому самому, который он когда-то отверг. Поднял его с усилием двумя ручонками, и… — И… во-он! Ма-ма! И подтолкнул его к её шубке.

Возьми и этот! Посмотри, красота какая!

— Ой, как много! Умничка, соколик мой, — хихикнула, звонко чмокнув пухленькую щёчку. — Давай-ка свои сокровища в надежное место спрячем? А то маме и не удержать всего! Она достала из складок своего теплого сарафана небольшой, но удивительно нарядный мешочек из парчи цвета спелой вишни, по краю — тончайшее золотое шитье в виде колосьев, и шелковый шнурок с двумя крошечными жемчужинами на концах. Здесь она когда-то хранила душистые лепестки роз или особые молитвенные записочки. Теперь ему предстояло стать хранилищем детских сокровищ. — Вот, соколик. Тут твои камушки спать будут, тепло-тепло. Видишь, какой красивый домик? Малыш с интересом потрогал парчу, блестящий шнурок. Выглядит надёжно… и красиво. Не так красиво, конечно, как дары, которые он маме приготовил, но… Пожалуй, можно дать мешочку шанс. Кто знает, быть может, это только на первое время так, и потом мама найдёт что-то ещё красивее? Маша бережно опустила в мешочек его дары — рыжий шарик, серый с полосой, черный блестящий и ещё несколько камушков. Затянула шнурок. — Вот и готово наше сокровище! Гляди, какая красота! Сашенька довольно загукал, похлопал по мешочку, словно проверяя, всё ли на месте. Чувство — огромное, светлое, тёплое-тёплое, переполняющее маленькое сердечко — вырвалось наружу. Он вскинул голову, уставился на маму своими сияющими серебряными звездочками. Показал на неё облаченной в варежку ручонкой, и вскоре до неё донеслось ласковое… — Ма-ма… Лю-би! Маша почувствовала, как горячая волна накатила на щеки, а в глазах заструились слезки умиления. Она прижала его к себе, крепко-крепко, чувствуя, как бьется его сердечко рядом с её собственным. Парчовый мешочек с камушками крепко сжала в руке — символ их неразрывной связи. — И я тебя люблю, соколик мой, — прошептала она ему в каштановую кудрявую макушку, осыпая поцелуйчиками. — Больше всего на свете мама любит своего соколенка. Ты — мой самый любимый мальчик, самое моё главное сокровище! Ему казалось, что память потеряна навсегда. Когда-то давно Маша отдала мешочек ему, чтобы юный Саша, совсем ещё мальчишка, которому вместо игрушек вручили скипетр и державу, мог хотя бы на миг снова… вспомнить. Вспомнить то, как она любила его; как ласково шептала ему на ушко ласковые слова, пока он старательно надувал щёчки, пытаясь показать маме всю-всю свою любовь.

Вспомнить их. Вспомнить детство.

— Пап?.. Зов Насти снова остался без ответа. Вместо этого Саша вдруг судорожно потянулся в карман брюк, пытаясь отыскать телефон. Выудив прячущегося нахала (из-за слёз в глазах хозяина электронная гадина попросту отказалась разблокировать экран), принялся набирать чей-то номер. Мгновение, второе… — Да, алло. Сашуль, как ты ту… Голос оборвался. Перед глазами Маши сейчас была картина, увидеть которую она ожидала меньше всего (если вообще ожидала): муж звонил по видео-звонку, направив экран на себя, и нещадно рыдал, сжимая в руке маленький мешочек, пытаясь одновременно и удержать телефон, и показать ей находку. От неё не укрылось, как дрожит его нижняя губа — совсем как тогда, в детстве, когда малыш Сашенька был на грани слезок из-за того, что мама не разрешила ему залезть в запертый сундучок, говоря что-то про то, что если он снова разбросает игрушечки, то наступит на одну из них, и тогда будет болеть ножка… а ему так хотелось поиграть. — Соколик, — тихо, с заметным сочувствием. — Что случилось? Ему было всё равно на возраст. Всё равно на то, как он выглядит со стороны. Потряс мешочек так, чтобы Маша услышала заветный стук камушков друг о друга. А затем, будто сомневаясь, что она поверила, достал один из них и крепко сжал между пальцев, стараясь удержать телефон, из-за дрожи отказывающийся ловить фокус.

Вот оно, что…

Московская ласково улыбнулась. Саша говорил, что потерял его, и на всё её попытки разрядить ситуацию и утешить словами о том, что они оба уже достаточно взрослые, чтобы отпустить и забыть то, что было раньше, реагировал одинаково — обижался и дулся. Это память, в конце концов! Его прошлое, его детство, его жизнь! А тут… Выходит, не потерялась память. А всегда была совсем рядом, буквально под боком. — Вот видишь, дорогой? — с лёгкой улыбкой. Уперлась щечкой в руку, поставив локоток на стол. — Нашлось твоё сокровище… А ты переживал. Переживал? Слабо сказано. Он буквально с ума сходил, черт возьми! Это же… это ж как память потерять и забыть все счастливые моменты в жизни напрочь, без единой возможности вспомнить хоть что-то, хоть малую часть, хоть намёк! — Не плачь, соколик, — донеслось следом. — Твоё от тебя никогда не уйдёт. Помнишь, я говорила, м-м-м? Денис и Настя переглянулись, обрушив друг на друга полный недоумевающего непонимания взгляд. Они не знали, что сейчас удивляло больше: это милое, но совсем не вписывающееся в возраст и статус отца прозвище, или странная реакция на обычные камушки… Но ясно было одно, и сомневаться в этом точно не придётся.

Кажется, они только что вернули ему вековую память.