Бонус: Опахала

В уютной квартире на Петроградской сегодня тихо. Лишь редкий звук грациозного шевеления пальцев по клавиатуре ноутбука нарушали замершее в одном мгновении благоговение. Романов устроился в уютном креслице возле самого окна. Там, на улице, неторопливо текла жизнь города: кое-где расхаживали силуэты с разноцветными зонтиками на случай, если прогноз погоды всё же решит оправдать себя хотя бы сегодня, ветер, гонимый с раззадоренной зноем Невы, упрямо стучался в окно, словно пытаясь правдами-неправдами отвлечь внимание кудрявого дизайнера от бесконечных попыток выровнять макет, а где-то в небе заливались своими фальшивыми песнопениями красавицы-чайки. Саша с самого утра в делах. На кону — не просто очередной проект, а творение всей его жизни. По крайней мере, так говорили в Смольном, когда кончились аргументы, какими они пытались убедить его взяться за это дело. Уже битый час он, впившись взглядом в монитор, вертит в разные стороны непонятный сгусток цифр и линий разного цвета — сырой макет, нечто, которому в будущем предстоит стать моделью шикарного сверхскоростного поезда новой магистрали между Москвой и Петербургом. Открыть прелесть планируют уже в ближайшие три года, да только… вот беда: Москва свою сторону роет так, будто выпила чего недоброго, и теперь темп её из быстрого превратился в стремление, сравнимое со скоростью звука, а Северный сосед, напротив, сохраняя присущую себе медлительность, не спеша копошился, потихоньку, будто бы пробуя новые тапочки, исследуя почву. Поскольку копатель из Романова такой же, как нобелевский лауреат в рядах физиков-ядерщиков, решено было уколоть в самое-самое: творчество. Маша уже давно прознала закономерность и теперь без мук совести с гордостью доверяла мужу создание «всяких дизайнерских штучек», и одной лишь рабочей сферой решила не ограничиваться.

Если играть — то по-крупному!

И вот, время упрямо ползёт к обеду, а он так и продолжает сидеть, внимательно изучая наброски, что получил в Смольном, и, сравнивая с примерной задумкой (кто вообще доверяет такие вещи нейросетям?!), мастерит макет. Выходило весьма неплохо: тут и вытянутая форма, что должна была, говоря умными словами, уменьшить сопротивление ветру и придать большую скорость составу, и приятные цвета… но двери стали палкой в колёсах. Ну никак не получалось подобрать нужный наклон линии, чтобы она гармонично вписалась в общую картину, хоть ты тресни! Возможно, кто-то, взглянув на его экран, сказал бы, что все и так предельно ясно и прекрасно выглядит… но Романов — эстет, каких поискать.

Если ему кажется, что какая-то деталь на миллиметр отходит от картины в его голове — значит, ему не кажется.

У него уже шея болит сидеть в позе креветки. А ещё — страшно скучно, несмотря на внезапно нахлынувшее с приходом Белых ночей меланхоличное интровертивное затворничество. Эх… вот бы сюда Дениса. Он бы тогда начал ворчать, мол, отец говорит ему постоянно, чтоб спину ровно держал, иначе испортит себе не только осанку, но и все здоровье, и будет ходить потом по врачам, спуская деньги на таблетки и корсеты, а сам — сидит в позе, по изучению которой загогулины экзамен передавали, не в силах достигнуть идеала. Или Даню. Ему бы одного взгляда на происходящее в ноутбуке хватило, чтобы от всей души расхохотаться и сравнить макет с носом его школьного друга-грузина со двора в Советские годы, а затем, сложив руки на груди и эффектно подняв бровь, спросить, собираются ли родители для этого рельсового апокалипсиса вырубить и без того его полулысый лес, который от «Невы» так и не отошёл. Хотя… мальчишки, если вдвоём собираются, очень шумят и давят на мозги. А по-отдельности в жизни не приедут — скучно. Быть может, тогда лучше кофейку? С молочком такого, горяченького, чтоб, когда его пьёшь, он так приятно горчил на языке, оставляя во рту сладкое послевкусие…

Ох, Романов. Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты иногда не просто хорош, а идеален в своих идеях и мечтах? Ах, да… ты ведь сам только что об этом сказал. Ха-ха, ну не гениально ли?

Всё! Срочно… у него острая кофейная недостаточность. Нехватка молока в крови. Горчинковая зависимость. — Настась, принцесса души моей! — крикнул, не отвлекаясь от монитора. — Подойди на минутку. Из соседней комнатушки донесся лёгкий, чуть раздосадованный вздох. Романова-младшая, вынужденная отложить книжку, что недавно выцепила в отцовской библиотеке среди бесчисленного множества антикравиата, заставшего ещё времена Александра Паловича, перспективой отрываться от чтения, какому предавалась с упоением, обрадована не была. Этим взрослым только одно в радость? Детей от дел важных отвлекать? А потом удивляются, почему те их старательно игнорируют и вид делают, будто бы не замечают. А ведь это, кажется, их слова — нельзя, дескать, из-за дела вставать, пока его до конца не доделаешь.

Горе. Горе ей — светлой душеньке, в этом тёмном царстве ленивых взрослых.

Скрепя сердце, отложила книжку прочь, опустив её на мягенький плед постели. Огорченно возвела горе серебряные глазки, где сплошь и рядом читалось немыслимое возмущение. Легко поправив игривые каштановые кудряшки, выбившиеся из-под пышной косички, что отчаянно пришлось заплетать ей самой (папа ведь, видите ли, занят сверхинтересным проектом!), поднялась и направилась на зов. Романов, как и ожидалось, появления дочери не заметил. Лишь когда по левое плечо донесся полный разочарования и тонкого намёка на нецелесообразность её призыва вздох, ему пришлось перевести взгляд. — Что? — Милая, ты не могла бы кофейку налить? — вновь устремил взор на экран. — Страшно неудобно тебя просить, но сердцем чую — больше не вынесу. Настя устало уперлась локотком в кресло отца, щёчку положив на ладонь: — С молоком или без? — С молоком, милая. — Сахар один, как обычно? С его стороны донеслось протяжное «угу», и она поняла — он, скорее всего, даже над первым вопросом уверен не был, а второй вовсе не услышал, чтобы отвечать. Что ж, хорошо… придётся действовать, как обычно действует мама. — Сейчас сделаю. Кухня встретила нежными бликами солнечных лучей, пробирающихся сквозь белоснежные кружевные занавесочки. На окне до сих пор виднелось большое пятнышко — след их с Данькой игры в «блинчики». Они тогда, как сейчас помнит, взяли два, что порумянее, и принялись швыряться ими друг в друга — чтоб летел красиво, как листочек ясеня кружась, и ловился… носом. В итоге, решив схитрить, Настя вместо ловли решила нагнуться, и блин благополучно влетел в окно. Ох, и визгу от отца было… Визжать-то визжал, глаза закатывал, будто пытался содержимое головушки своей изнутри исследовать, а пятнышко осталось! Как дань памяти веселью — сам ведь в детстве всех кругом на нервы изводил. Что-то она не о том задумалась и отвлеклась. А ведь чем быстрее она кофе сделает, тем быстрее пойдёт книжечку дочитывать! Выцепила кружку отца среди десятка других (все они, кажется, мамины?). Машинально поднесла к машинке с кофе. Дождавшись до идеальной пенки, взяла молочко. Зная недавнее пристрастие главы семейства (ой, главное, чтоб мама не услышала!), вылила щедрую порцию миндального молочка. Помешала… ещё помешала… и плюхнула сахарку — как учили, на глаз. За эти минуты поза отца не только не изменилась, но и, кажется, приобрела ещё более опасные черты — про таких говорят, дыру в ноутбуке прожжет, и, пожалуй, для электронной бедолаги эта учесть была бы самой щадящей. Романова застыла на пороге. В голову отчаянно лезла хитрая идея. Последний раз, когда они с папой были в кофейне, она стала свидетельницей интересной сцены: каждый раз, когда очередной кофе был готов для посетителя, товарищи за стойкой выкрикивают название вкусности и имя того, кто её собирается пить. В сердечке затрепетало ехидное озорство матери, и девочка, подняв подбородок и схватив с тумбочки книжку, воображая её серебряным подносом, медленно, с царственной осанкой Императорского Высочества прошлась мимо отца, не спуская с его силуэта цепкий, полный аристократичной элегантности взгляд. А затем, остановившись всё так же, по левое плечо, решила немного приукрасить крестьянское обращение и гордо заявила: — Латте на миндальном для Романова Александра Петровича! Для простых смертных — Императора самого доброго и красивого, а для нас — лучшего папы в мире! Романов от таких речей — удивительно, — отвлёкся от экрана и хмыкнул. — О, как, — улыбнулся. — Это по что ж такие речи в нашу честь? — От чистого сердечка, с любовной любовью! Девочка легонько склонила голову на бочок и с гордостью протянула новомодную конструкцию, выдаваемую за поднос. — Спасибо, милая, — бережно принял долгожданный напиток. Отпивая маленький глоток, деловито покачал головой, всем видом демонстрируя — получилось потрясающе. — Чем же обязан за такую превосходную работу? Романова деловито подняла глазки, неторопливо покачиваясь, и свела ручки за спинкой — думала. А затем вновь опустила на папу взгляд и, пожав плечиками, игриво захихикала. И что только зрело в этой светлой чудесной головушке? — М-м-м, пожалу-у-уй, — легонько приставила пальчик к уголку губ. — Пожалуй, пару поцелуйчиков будет вполне достаточно! На первое время. Саша тепло рассмеялся. До чего же прекрасная дочурка у него растёт — лисица самая настоящая! — ему говорят все, дескать, на него похожа, а на деле… На деле — копия Машеньки, так и блестят глазки серебряные хитринкой озорной! Не спеша потянулся ближе к личику дочери. Легонько, со всей теплотой и лаской, коснулся тёплыми губами сначала одной щёчки, затем другой, вложив в поцелуйчик невиданную благодарность — сама ведь кофе сделала, да какой вкусный! Отстранившись, тепло улыбнулся, в уголках глаз собрались крохотные морщинки — девочка усердно постирала щёчку, на ней остался лёгкий след молочной пенки кофе. — Па-а-ап, — проворчала. — Ну, губы хоть бы вытер! Гадость же… — И в кого же ты у меня нежная такая? — по-доброму усмехнулся, вновь поднося кружку к губам. — Явно мама постаралась. — Ещё как постаралась. Она каждый раз губки вытирает! Саша рассмеялся, едва не роняя горькие капли на пижамный костюм (только ведь постирал!). — Иди уж, принцесса души моей, — подмигнув. — Обещаю в следующий раз быть осторожнее. Настя протянула в ответ ручку, оттопырив пальчик: — На мизинчиках! Отец протянул руку в ответ, и они сцепили пальчики. Клятва — нерушимая, а кто нарушит — враг, предатель… и вонючка. Она сама придумала! Взгляд девочки скользнул по его тонкому запястью. На нем, точно алмазы на огромной короне, сияла пуще всяких бриллиантов фенечка с гордо вышитым «Супер-папа» — её подарок папе, который она так старательно делала под руководством (только руководством, процесс исключительно самостоятельный!) мамы. Носит с тех самых пор, не снимая. Всем показывает! — Беги, радость моя, — улыбнулся Саша. — А папа дальше работать будет. Настя не стала говорить «Хватит работать» или бросать что-то вроде «Не надоело тебе? Сиденье заболит сидеть…». Всё равно бесполезно. Вместо этого легонько присела, будто бы делая реверанс, и юрко упорхнула в свою комнатку. Книжка ждала своего часа!

* * *

Маша мчалась по вымокшей под обеденным дождём улице, громко стуча каблучками и шепча под нос недовольные звуки — смесь отчаянной брани (она в белой юбке, черт возьми!) и немого негодования ситуацией, ибо впервые в жизни главный постулат существования Вселенной пошёл под откос. Ведь все, начиная с самого Рюрика, говорили — если быть дождю в прогнозе погоды, достаточно просто взять зонт, и сработает он лучше всякого оберега так, что тучи не просто лить не станут, а развернутся и улетят! Или испарят самих себя. И вот сегодня — страшный день. Зонт взяла, а ливень полил такой, будто плотину в небе прорвало!

Вот и как верить теперь словам?

Хотя… может, зря это она. Петербург ведь, как Саша её — на того тоже ни одно слово, ни единая примета не работает, он самим своим существованием будто бы ломает все законы Вселенной, заставляя всех подстраиваться под свой… чумной характер. Она же не сказала этого вслух? Иначе, не дай Господь, чайки нашепчут ему на ухо, и жди беды, где закатывание глаз (страшно раздражающее) окажется капелькой масла в море. Она шла, то и дело смахивая золотистые прядки за спину. В белоснежной сумочке лежала вещица, которой она отводила… особую роль. Такие девицы, как она — модные и присполненные заботы к себе, знают, что после того, как реснички свои в порядок приводишь, в подарок тебе дают интересную щеточку, что реснички и бровки укладывает красиво и не даёт им буянить. Так вот, говорят, что у мужчин ресницы — не ресницы вовсе, а те ещё здравые опахала… она, впрочем, примером мужа это самой себе уже доказала.

И вот — идея.

Что, если этой щеточкой… его реснички пощекотать?

Ох, Московская. Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты иногда не просто хороша, а идеальна в своих идеях и мечтах? Ах, да… ты ведь сама только что об этом сказала. Ха-ха, ну не гениально ли?

Сердце девичье отчаянно трепетало в предвкушении. Где ж ты там, заветная домина на Петроградской?!

* * *

Дверь квартиры открылась с привычным для этих стен звуком — грохотом, походящим больше на странную смесь выбивания ворот тараном и ядерного взрыва. Романов даже ухом не повёл, губ коснулась едва заметная улыбка — вернулась красавица его неземная. Кто ещё с таким лёгким бризом, что арматуру колышет, входит в жизнь его, полную скуки и меланхолии? Бережным касанием нежных рук практически невесомо вырывает его из пучины собственных мыслей, встряхивая так, что пора будет скоро на заикание провериться?

Ах… Вот оно — настоящее супружество! Мечта.

Он не шутит. Это все ещё на десять порядков спокойнее и учтивее, чем… чем некоторые Елены Ярославовны, кхм. Свечку надо будет за здравие поставить. И у икон святого Петра и Павла помолиться, чтоб сестрица жены не приезжала ещё месяцок — после давнего визита он долго с валерьянкой лежал, молясь, чтобы то, что он посчитал за трещину на сервизе, в самом деле оказалось простым волосом. На пороге возникла златовласая фигура. Он не отвёл от монитора взгляда, хотя краем глаза и увидел её. Пышные кудряшки игривым шлейфом вились по плечикам до самого пояса, забавно огибая талию и шаловливо играясь с кружевным подолом юбочки. Она уже давненько поговаривает, мол, не мешало бы постричься… но он упрямо твердит, что если миллиметр волос упадёт с её головы, он на несколько месяцев уедет к Коле в далёкий Минск и просидит там затворником, три раза в день уплетая драники. Оттого Маша и не стриглась — уж больно братца жалко. — С твоим днём, Сашенька! От него не укрылось, как жена расцвела в улыбке, бросив эту шутку. Она сегодня с самого утра порхает у его уха и мурлычет поздравления с днем защиты детей, напоминая невзначай, что он — главное её дитятко среди остальных 15-ти головушек, которые периодически носятся у них по домам. Но куда больше эту шпильку она обожала, когда носила Настю. Никогда он не забудет, когда она, уже будучи на сносях, подкараулила его за чашкой кофе и, смерив внимательным хитрым взглядом, обошла вокруг его стула и, накрыв ручками чужие плечи, прошептала фразу, ставшую приговором… «Просто хочу напомнить, милый… что твою дочь сейчас под сердцем носит женщина, которую ты когда-то считал своей матерью», — он тогда сгорел от стыда и ужаса осознания. Разве можно так?! — Ты это уже говорила, Душа моя, — не отвлекаясь, с легкой улыбкой. — Да-а? И что ты ответил? — Сердечно поблагодарил тебя и поздравил тоже. Маша расхохоталась — игривый женский смех приятно коснулся слуха и отозвался озорным эхом в стенах комнаты. Ну, Саша! Ну, баклан хитрый! Знает, как ответить на её шпильку так, чтоб ей и не обидно, и смешно было. Жук… в кого только такой уродился? Так, что-то она не о том подумала и отвлеклась. У неё, между прочим, гениальная идея зреет! Сделав несколько шажочков к его креслу, Московская легонько склонилась, сложив ручки у края юбочки, а затем тихонько, будто бы выдавая вековую тайну, попросила: — Любимый, а дай мне реснички свои на минутку? Улыбка с его лица тотчас пропала, и её сменила привычная недовольная отстраненность. — Я работаю. Это что ещё за новости дня? Она, вообще-то, если он с первого раза не понял (хотя должен был), не спрашивала, чем он занят и что делает, а приказала предоставить в пользование свои опахала. До этого что, так тяжело допереть?! — Тебе сложно? — нахмурилась. — Это ж пять секунд! Ты ж не сердце оперируешь, а рисульки рисуешь! Романов тяжело вздохнул, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза и не разозлить этим жену ещё больше. Рисульки… все бы такие рисульки рисовали, как он! — Если я не сделаю этот архитектурный инсульт до конца дня, ты первая начнёшь вопить. И обернулся. Едва сдержал усмешку, глядя, как распахиваются глаза Московской — становятся гигантскими и обалдевшими, как у собаки из старой сказки. — Ты чахотку, что ли, подцепил? — уперев ручки в бока. — Я когда последний раз вопила-то? — Смотря, каким тоном, — потянулся за кофе, отпивая глоток и деловито «сюпая». — Если как всегда, то за два часа до своих ресниц, когда я не сразу догадался, где твоя сыворотка для лица, а где моя, учитывая, что они одинаковые, — прокашлялся. — А если с проклятиями… то когда закрывала дверь и зацепилась каблуком за порог. Маша на такое нахальство, не выдержав, закатила глаза. Верно всё же сказывают, мол, с кем поведёшься — от того и наберешься! Ужас какой. Надо будет обязательно вечером в церковь заглянуть, грех замолить. Она никогда никому в жизни не желала такого ужаса, какой она от мужа получала в виде этого жуткого жеста — не хватало только звукового сопровождения, с каким обычно дверь гаражная открывается. — Дай ресницы уже! Бесишь! — отчеканила она и в одно движение оказалась рядом с мужем. Выудила из сумочки ту самую щеточку. Склонилась над кудрявыми прядками, демонстративно — будто бы желая подразнить, — встала так, чтобы демонстрировать прекрасное декольте, выглядывающее из-под бежевой кофточки с вырезом. Ну, лиса… знает ведь, что перед красотой её устоять он не в силах, а тут — настоящая пытка, шевелиться нельзя, иначе в глаз тыкнет, а без движения сидеть не получается, уж больно поглядеть охота… Терпеть пришлось недолго, уже спустя минуту пытка окончилась. Саша чувствовал, как страшно мешается пушистое нечто, отчаянно пытающееся лезть в глаза, а Маша… стояла с ошалевшим выражением лица, которое последний раз он у неё видел в момент, когда дерзнул по юности повысить голос (до сих пор удивляется, как в живых остался…). — Ты… — голос её дрогнул от возмущения. — Ты вообще, что ли, офигел?! — Зачем ты это сделала? — морщится, пытаясь проморгаться. Крепче стиснул в пальцах ручку кружки, будто бы пытаясь отыскать утешения в напитке. — У меня теперь в глазах всё мешается.

Это не ресницы. Это ОПАХАЛА!!!

Густые, черные, невероятно длинные, идеально загнутые кверху, как после самого невероятного и дорогущего геля и ламинирования премиум-класса. Они бросали тень на его скулы! Они мерцали здоровым блеском! Они выглядели так, словно их всю жизнь холили, лелеяли… и мыли «Лошадиной силой»! Тьфу!!! Маша всегда тайно завидовала ресницам мужа. Совсем не потому, что свои на его фоне казались тремя волосинками, которые грозятся выпасть, стоит ветерку подуть чуть сильнее — вовсе нет… а потому что он — мужчина! Кто-нибудь ответит ей на один простой вопрос: зачем мужчинам такие ресницы?! Они ими что, собрались как крыльями пользоваться? — Между ног тебе с такими опахалами мешается! — бросив полный бешенства взгляд. — Куда мужа моего дела, швабра?! Романов, почувствовав, что его время настало, начинает действовать. Перехватив кофе в другую руку, локтем опирается на кресло и, вкрадчиво опуская подбородок на кулак, натягивает на лицо свою фирменную улыбку — бесподобное выражение альфа-самца, перед которым уже вереница из девиц выстроилась, а он все нос воротит, будто бы жертву подходящую выбирая. А затем, как специально, резко мотает головой, откидывая назад пышные кудри, и моргает нарочито медленно, будто бы желая сделать этот жест максимально говорящим. — Завидуешь? — тихо, специально понижая тон голоса до соблазнительного. — Ты гляди, уведет меня Коля… так и полечу к нему. — Полетишь только на своих опахалах! — вспыхнула Московская. — Чтоб они у тебя от чиха обвисли! Гаденыш, блин… Саша в ответ лишь тихо рассмеялся, забавляясь уморительной реакцией жены. Пожалуй, он знает, что сделает — позвонит лучшему парню в Беларуси, радостью и красотой поделится… пока жена бесится и жалуется. Маша, пробурчав под нос нечто нечленораздельное, обиженно упорхнула в комнату, закрыв за собой дверь. Отлично. Вот и время появилось… Машинально, совсем не глядя, открывает список звонков. Лёгким нажатием активирует видео-звонок и поднимает новенький айфон — чтоб красота его лучше была видна. Коля предстает перед ним в полном не то шока, не то ужаса выражении. Чтоб Саша позвонил? Сам?! Да ещё и на видео? Это что ж такое случиться должно было демоническое, дабы такое произошло? Впрочем, увидев живого и здорового Романова в кадре, Немигов быстро успокоился. Даже смог по-человечески прожевать пельмешек. — Боже, брат, это что за шедевр, сошедший с небес? — с улыбкой. — Я думал, таким красивым быть запрещено. — И тебе привет, Коленька, — довольно усмехнулся. — Это чего Манюня натворила? Опять накрасила тебя, как в прошлый раз? Саша закатил глаза. Ему никогда не забыть того ужаса, когда он, проснувшись однажды, ощутил подозрительную тяжесть на ресницах, которую не мог ничем унять. Одно показалось странным — уж больно широко улыбалась в то утро Маша, а ещё коллеги смотрели как-то… как на умалишенного. Юра что-то Косте агрессивно на ухо шептал и к нему весь день не подходил, хотя давно говорил, что что-то передать хотел. А когда дома он оказался перед зеркалом, осознание пришло позже, чем комнату заполнил душераздирающий вопль. Он после этого две недели с Машей не разговаривал, и ей никак не получалось вернуть его благосклонное расположение. — С ламинирования своего вернулась, щеточку принесла, ресницы расчесывать… вот, решила мои расчесать, — пожал плечами. — Обвинила меня, ресницы мои назвала опахалами и ушла сестре жаловаться. — Ты не думал, что на такую красотку позариться могут? — Кто же, например? — с хитринкой. — Молодой крепкий парень из Беларуси? — Как вариант… Романов демонстративно ахнул. — Хочешь сказать, что позволишь сделать это кому-то ещё?! А я думал… — Ты что, брат, я никогда, — расхохотавшись, поклялся Коля. — Верен тебе и только тебе, баклан мой Северный. Саша засмеялся, едва не выронив телефон. Ишь, Немигов, удумал тоже — шуточками такими разбрасываться! Ему абы кто не нужен, понимаешь ли. У кого ещё ему драники со стола тырить, пока тот не видит, а потом ухахатываться, глядя, как тот матерится на смеси всех языков мира, не понимая, куда пропала половина тарелки? — Ладно, — отпивая кофе. — Прощен, бульбоед. Хотя… Я жду твоего визита на следующей неделе. — Как так?! — распахнул глаза. — Я ж только недавно уехал! — Это штрафной, — ухмыльнулся. — За вредность.

* * *

— Лен! Спаси меня! Убей меня! Убей его! Иначе я сама его придушу! Маша бушевала страшной бурей. На другом конце провода Ламская увлечённо уплетала свежий пряничек, и… она вообще кроме них что-то ест?! — О-хо-хо! Что на этот раз? Опять глазюхи закатил и увидел внутри что-то побольше грецкого орешка? — Это капец, — зашипела от ярости. — Рассказывай. — Короче… Ха-ха, ну, вот и всё. Обычно каждый их диалог, начинающийся с этого слова, длится по несколько часов. — Я ламинирование сделала. — Так. — И мне дали щеточку! Ну, чтоб ресницы и брови укладывать, если что. — Так. — Я её притащила домой! — Зачем? — жуя пряник. Московская вспыхнула: — Ты дослушай сначала, бабка Агафья, блин, а потом говори! — смахнула локон со лба. — Так вот!!! Я её притащила, и пока тащила, у меня была одна мысля: проверить на Саше эту щеточку. Ну, ты же видела, какие у мужчин ресницы? Я думаю — прикольно, весело будет глянуть, что да как… — Ага, — засмеялась, уже предвидя дальнейший рассказ. — И что дальше? — ЛЕНА-А-А-А, — пронеслось следом. — Там не ресницы! Там ОПАХАЛА!!! Как у БАРБИ-КОНЯ! ДЛИННЮЩИЕ! ГУСТЫЕ! ЗАГНУТЫЕ! Она дышала так, будто пробежала марафон. Нос покраснел от злости. — Я от зависти сейчас в гроб войду! На другом конце провода повисло молчание, а затем грянул взрыв смеха. Ламская хохотала так, что сестра забоялась, будто бы подавится пряником и помрёт — кому ж ей тогда жаловаться, а?! — ХА-ХА-ХА-ХА-А-А!!! Ой, Маруся, ой, помираю! — наигранно взялась за сердце. — Ха-ха-а, я всегда тебе говорила, что твои три волосины никакое ламинирование не спасёт! Маша упрямо поджала губы. Да кто ты такая, ядрен батон, чтоб сметь так говорить? Свою-то волосню видела? Мочалка пышнее и гуще, хотя ничего, кроме геля для душа за 250 рублей пару раз в неделю, не видит! Саша, вот, наоборот говорит, что реснички у неё пышные! Просто она этого не видит, потому что они светленькие… — Дура, блин!!! — хмуро бровки сдвинув. — Сама ты — три волосины, ведьма лысая! Поддержала б лучше… — О-о-ой, не могу-у, — издавая звуки умирающей курицы. — Ой, с-щас Сашке позвоню, фоточку на память сделаю, в рамочку поставлю! А лучше к иконкам, чтоб каждое утро перед едой смотреть и за тебя молиться — может, хоть тогда что-нибудь да отрастёт! Московская в ответ молча хмыкнула, смерив сестру полным бешенства и гнева взглядом. Цепкая лазурь её взгляда трепетала от несправедливости. Ну, Ленка… погоди, узнаешь ещё, у кого из вас три волосины, когда она приедет и с собой тебя в Москву заберёт. Тут солнышко хорошо-о-о светит, быстренько ты все ресницы растеряешь — чихами своими всю волосню вычихаешь, и посмотрим тогда, кто смеяться будет! Тетеря… Даше надо позвонить. Она уж точно за сестричку любимую вступится… и бабке этой наглой покажет, куда ей направиться стоит! А то ишь… совсем уж распустилась на старости лет!

* * *

Настя всегда знала, что её семья — особенная. Если ссоры, то такие, чтоб ор слышен был на соседних улицах. Если смех, то заразительный и весёлый — такой, что из любой грустинки вытащит. И если сходить с ума… то по-крупному, чтоб ни у кого язык не повернулся усомниться в их умении веселиться, как в последний раз, даже если стоить это будет блинного пятна на окне или чудом не разбитого сервиза. Настя давно поняла, что бороться с ними бесполезно. Достаточно просто смириться.

Ведь подданные для того и даны Императрице, чтобы веселить её, верно?

А на последней странице книжки появилась новая надпись: «Взрослые — как маленькие дети… только глупенькие»