Часть 31

Алехандро лежит в пыли, раскинув руки, покачивает ступнями, и из его груди рвется сдавленное хихиканье. Он осторожно касается окровавленной щеки, осматривает замаранные алым пальцы, после чего облизывает их. — Соленая, — замечает он; на его распухшей скуле стремительно наливается синяк, — а когда чужая — кажется сладкой. Алехандро неловко приподнимается, щурится, глядя на невозмутимого Тархоса, после чего оборачивается через плечо на шатер, просторный, практически как дом зажиточного крестьянина. — Ты же не из-за нее на меня руку поднял? На друга? На брата своего? — глаза Алехандро слезятся, улыбка выходит кривой из-за опухшей щеки. — Столько раз я спину твою прикрывал… Раны твои зашивал… а ты пускаешь мне кровь потому, что я… — Замолчи, — просит Тархос, и Алехандро сглатывает, прижимает ладонь к раненой щеке, после чего улыбается с прежней зловредностью. — Обидно будет, если она не оправдает ожиданий, верно? Не оценит, не поймет, не примет тебя. Едва ли она доставит тебе много радости: будет плакать и скулить, маленькая, слабая, изнеженная сучка… Под кулаком Тархоса нос Алехандро издает хруст; брызжет теплая кровь. На них смотрят, однако никто не вмешивается, лагерь живет своей жизнью. Алехандро снова падает, задыхаясь от боли, но с ухмылкой крепко хватается за ладонь Тархоса, которую рыцарь протягивает другу, помогая встать.