Пункт 13. Каша.

Козырев лежит на спине, его глаза полны бессилия и отчаяния. Его мысли кружатся в хаосе, его дыхание тяжелое и неровное. Это момент, когда его внутренний мир разрушается, когда его страхи и боли овладевают им. -Равносильная трата…- совсем тихо шепчет шокированная Суворова, как будто выпадая на время из этого мира, съезжая по колонне вниз. Скрипучие шаги Бокова раздавались в пустом заброшенном шахматном цехе. Резкие слова его разлетались эхом, как дробь в тишине. Он стоял, переводя дыхание, и смотрел на Козырева, лежащего на пыльном полу, словно сломленная кукла. Взгляд его был полон гнева, беспокойства и чего-то ещё, чего-то, что не так легко было уловить. — Ну шо ты тут лежишь, как труп! — голос Бокова становился громче, ближе к крику, когда он схватил Козырева за воротник рубашки и резко поднял его с земли. — Беги ты к телефону! Козырев, только поднявшись на ноги, тут же сорвался на бег. Он проскочил между заброшенных колон, его шаги громко гремели по пустым коридорам цеха. Заброшенное место, когда-то бывшее оживлённым, теперь казалось запечатанным в вечной тишине и пыли. Окна были разбиты, а через пустые рамы ветер завывал, словно призраки прошлого. Боков остался стоять на месте, его грудь тяжело поднималась и опускалась. Он перевёл взгляд на Суворову, которая казалась совершенно оторванной от реальности. Её глаза были пусты, она словно смотрела сквозь всё и всех, в том числе и через Бокова. В её голове кружились ужасные мысли, как вихрь, сковывающие её изнутри. Каждое слово, которое она когда-либо сказала Козыреву, било её, как хлыст. Она проклинала себя за то, что когда-то упомянула, что следующей жертвой маньяка может стать именно сын Козырева. Это была случайная догадка, не более того, но теперь этот предсказание висело над ними, как дамоклов меч. — Суворова? — тихо, но напряжённо произнёс Боков, наблюдая, как его напарница погружается в мрачные глубины своего разума. — Суворова, очнись, вызывай группу. Суворова, казалось, не слышала его. Она стояла неподвижно, её глаза смотрели сквозь него, словно душа её покидала тело. Боков сжал губы, ощущая нарастающее беспокойство. Он знал, что они не могут позволить себе потерять ни минуты. — Суворова, вызывай группу! — его голос прозвучал громче, почти отчаянно. Словно вынырнув из глубокой тьмы, Суворова наконец-то моргнула и вернула взгляд на Бокова. Её глаза были полны ужаса и сожаления. — Что? — её голос дрожал, но она уже возвращалась к реальности. — Группу? Блять, точно. Она шумно выдохнула, тяжело сглатывая, и поднялась на ноги. Каждый её шаг был натянут, как струна, её мысли возвращались к тому разговору с Козыревым. Воспоминания накатывали волной, как яростный шторм. Она вспоминала, как кричала на него за халатность, предупреждала, что если он не изменится, следующей жертвой маньяка станет его сын. Эти слова теперь звучали в её голове, как проклятие. Перед глазами мелькнули жуткие образы. Фигура подвешенного парня, его лицо заменено жуткой коней мордой, словно маньяк насмехался над ними, играя в свои жестокие игры. Этот образ сковывал её, но Суворова знала, что не может позволить страху парализовать её действия. Она сделала несколько шагов, чувствуя, как ноги становятся ватными. Каждый шаг давался с трудом, но она продолжала двигаться вперёд. Её руки дрожали, когда она добралась до машины. Она сглотнула, пытаясь избавиться от комка в горле, и открыла дверь. Дрожащими пальцами она начала искать рацию, чувствуя, как адреналин разгоняется по её венам. — Суворова вызывает группу, — сказала она в рацию, её голос был хриплым, но твёрдым. — У нас тут труп.

***

Козырев бежал со всех ног, его дыхание сбивалось, сердце колотилось, как молот, разрываясь от напряжения. Каждый вдох приносил жгучую боль в лёгких, но он не мог позволить себе замедлиться. Весь мир вокруг него слился в размытые пятна, и единственное, что он видел перед собой, была цель — телефонная будка. Паника захлестывала его, как неумолимая волна, заставляя забыть обо всём. Он даже не подумал о машине, оставленной неподалёку. В его голове была только одна мысль: на своих двух он будет быстрее. Каждый его шаг был полон отчаяния и страха. Он спотыкался, но продолжал бежать, зная, что каждое промедление может стоить жизни его сына. Ноги работали сами по себе, передвигаясь автоматически, подгоняемые внутренним голосом, который кричал ему не останавливаться. В голове, словно заклинание, повторялись слова Суворовой: «Следующей жертвой маньяка может стать твой сын». Эти слова били по его сознанию, как гром среди ясного неба, подстёгивая его к действию. Вокруг него проносились заброшенные строения, мрачные и зловещие в сумеречном свете. Казалось, что сам город сговорился против него, превращая каждую улицу в лабиринт, из которого не было выхода. Воздух был плотным и тяжёлым, разрывая его горло, каждый вдох казался испытанием. Козырев чувствовал, как пот стекает по лбу, смешиваясь с пылью, оседавшей на его коже. — Чёрт возьми, — прошептал он, практически спотыкаясь, когда вдалеке увидел заветную телефонную будку. Она стояла, словно маяк надежды, в окружении мрачного пейзажа. Уличные фонари, давно вышедшие из строя, придавали этому месту ещё более зловещий вид. Но для Козырева это был единственный шанс. Его ноги ныли от усталости, мышцы горели от напряжения, но он не мог позволить себе остановиться. Вся его жизнь свелась к этому моменту, к этой телефонной будке. Каждое мгновение тянулось, как вечность, но он продолжал двигаться вперёд, преодолевая боль и страх. Он знал, что не может позволить себе слабость, что на кону стоит жизнь его сына. Добравшись до будки, Козырев почти рухнул внутрь, его руки дрожали, когда он схватил трубку.

***

Суворова судорожно откинула рацию в машину, захлопывая дверь с силой, как будто пытаясь запереть внутри весь свой страх и отчаяние. Её глаза устремились на заброшенный цех, который теперь выглядел как замок грешников в аду. Мрачные стены, покрытые трещинами и граффити, казалось, впитывали в себя всю безнадёжность этого места. Вокруг царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь далёкими звуками города, который продолжал жить своей жизнью, не зная о трагедии, разыгрывающейся здесь. Женщина шумно выдохнула, переведя взгляд на вход в цех. Её мысли метались, отказываясь принять ужасную реальность. Они проиграли партию с маньяком, и проигрыш стоил им жизни сына Козырева. В голове не укладывалось, как всё могло зайти так далеко. Её сердце сжалось от боли, а глаза сверкнули из-за подступившей слезы. Но Суворова быстро смахнула её, как будто пытаясь стереть этот момент слабости. Она стояла, не двигаясь, как будто парализованная ужасом. В голове звучали слова, которые она сама себе повторяла, словно мантру: «Это другой мальчишка. Маньяк не мог обнаглеть настолько, чтобы позариться на детей следователей». Она хотела в это верить, ей необходимо было в это верить. Надежда была единственной нитью, которая удерживала её от полного краха. Суворова сжала кулаки, ногти впились в ладони, вызывая острую боль, которая помогала держаться. Она вспоминала каждую деталь последних событий, анализировала их, пыталась найти хоть какую-то зацепку, которая могла бы подтвердить её надежду. Может, маньяк просто оставил здесь другое тело, чтобы запутать их? Возможно, он играет с ними, наслаждается их муками, но на самом деле сын Козырева жив. Её разум был разорван между ужасом и надеждой. Она понимала, что каждая секунда промедления может стоить ещё одной жизни, но страх ошибки парализовал её. Она должна была действовать, должна была проверить, убедиться, что её худшие опасения не оправдаются. Собравшись с силами, Суворова сделала первый шаг к цеху. Её ноги казались ватными, но она шла вперёд, преодолевая каждый метр с усилием. В голове всё ещё звучали слова утешения, но сердце било тревогу, как набат. Подходя ближе, она почувствовала, как холодный пот стекает по её спине. Вход в цех зевал тёмной пастью, как врата в ад.

***

Боков судорожно сглатывал, пытаясь рассмотреть прибитое гвоздями к колонне тело мальчишки. Его взгляд был прикован к безжизненному телу, свисающему под тяжестью собственной массы. Каждая деталь этой жуткой сцены врезалась ему в память, вызывая глухую боль в груди. Мальчик, который ещё недавно был живым существом, теперь выглядел, как жестокая кукла в руках маньяка. Боков тяжело выдохнул, проводя ладонью по щетине на щеке, как будто пытаясь привести себя в порядок. Сердце колотилось в груди, тяжёлое и неумолимое, напоминая о том, что он всё ещё жив. Жив, в отличие от мальчишки, который был перед ним. Глубокие морщины прорезали его лоб, когда он напрягался, пытаясь осмыслить произошедшее. Ему казалось, что он слышит пульсацию своего собственного сердца, как барабанный бой, что усиливается в тишине. Серьга в ухе неживого мальчишки не давала покоя Бокову. Этот маленький, почти незначительный элемент, словно кричал ему о том, что это был человек, чей-то сын, чья-то надежда и радость.

-Я не удивлюсь, если следующим будет твой сын! — ее голос был как ураган, несущий в себе всю мощь натиска. -ТЫ халатный и тупой следователь, и такой же отец! И поверь, скоро ты за это поплатишься!

***

Суворова наконец-то услышала приближающиеся машины и перевела взгляд на дорогу. В ночной темноте, освещённой лишь тусклым светом уличных фонарей, к ним подъезжал милицейский УАЗик, за которым следовала служебная машина. Она повернула голову, следя за их движением, и её взгляд снова стал холодным и сосредоточенным. Профессиональная чёткость и самообладание стали для неё привычными спутниками. Когда машины остановились, из служебного автомобиля вышел мужчина. Его улыбка была широкой, а блондинистые волосы аккуратно зачёсаны. — Следователь Суворова, — произнёс он, подходя ближе и поправляя волосы. — Неужели вы меня не послушали и поехали сами на это место? Не поставили меня в известность? Суворова, не моргнув глазом, ответила ему с холодной злостью: — Павел, я думаю, что сейчас не до этого! Как минимум, в отличие от вашей бумажной работы, мы занимаемся грязной работой. Или вашим рукам это не по масти? — Её бровь изогнулась, подчёркивая сарказм в её словах, и она подошла ближе к Павлу, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Павел напрягся, его лицо потеряло улыбку, и в глазах засверкало раздражение. — Суворова, не вам пререкаться со мной, — резко ответил он, пристально глядя ей в глаза. Суворова выпрямилась, её плечи поднялись, и она стала ещё более собранной. Глаза её засверкали искрами профессионализма и злости, направленной на вышестоящего Павла. В этот момент она олицетворяла собой непреклонную решимость и силу, необходимую для выполнения задачи, которая казалась непосильной. — К чёрту вашу субординацию, когда тут гибнут дети, — проговорила она с ледяной яростью, не отводя взгляда от Павла. Затем, повернувшись к остальной группе, она коротко и чётко приказала: — За мной. Суворова развернулась на пятках и уверенно пошла к входу в цех. Однако, услышав, что за ней никто не следует, она остановилась и шумно выдохнула, чувствуя, как раздражение нарастает внутри. Повернув голову к группе, которая продолжала стоять на месте, словно на привязи, она не смогла скрыть своего презрения. — Собачки на поводках… — прошипела она сквозь зубы, затем перевела взгляд на самодовольного Павла. — Дайте им команду идти, можете ещё вкусняшку им кинуть, Павел. Павел, услышав её слова, выпрямился и надменно ухмыльнулся. Его взгляд был полон презрения и холодного превосходства. Он наслаждался моментом, чувствуя своё мнимое превосходство над Суворовой. — Следователь Суворова, — произнёс он, подчеркнуто медленно и насмешливо, — я бы на вашем месте следил за языком. Ваша дерзость может дорого вам обойтись. — Он сделал шаг вперёд, его улыбка стала ещё более язвительной. — Группа, за следователем Суворовой! Немедленно! Сотрудники, словно ожившие марионетки, поспешили за Суворовой. Павел следовал за ними, его лицо сохраняло самодовольное выражение, но в глазах читалась скрытая злость. Он ненавидел, когда его авторитет ставили под сомнение, особенно такая упрямая и непреклонная, как Суворова.

***

Козырев судорожно набирал заученный наизусть номер телефона, стоя на ватных ногах в тесной, почти клаустрофобической телефонной будке. Каждое нажатие кнопки давалось ему с трудом, словно он тянул их из вязкого болота, сопротивляясь невидимому сопротивлению. Его пересохшие губы дрожали в такт неистовым ударам сердца, которое, казалось, готово было выскочить из груди и разорвать на части его хрупкое спокойствие. Глаза, расширенные от ужаса, метались по облезлому аппарату, облепленному старыми объявлениями, выцветшими наклейками и царапинами, оставленными десятками чужих рук. Будка, источающая запах сырости и пыли, смешанный с чуть уловимым ароматом старого табака, стояла словно на отшибе реальности, изолированная от мира, где даже тишина давила своей тяжестью, заполняя каждую щель, каждую трещину. Козырев чувствовал, как холодные капли пота медленно стекали по его спине, впитываясь в рубашку и оставляя на коже ледяные следы. Каждое ожидание гудка, исходящего из трубки, казалось мучительно долгим, растягивая секунды до бесконечности. Звуки вокруг становились все более глухими и приглушенными, словно окружающий мир медленно отступал, оставляя его одного в этом мрачном, давящем пространстве. Внезапно аппарат коротко зашипел, и Козырев вздрогнул, стиснув трубку так сильно, что побелели пальцы. Шум телефона прорезал тишину, как нож, и он почувствовал, как внутри него поднимается волна паники. В этой гнетущей тишине, нарушаемой лишь его прерывистым дыханием и скрипом старого телефона, он словно слышал неуловимый шёпот теней, готовых поглотить его в любой момент. Будто сама будка дышала, поджидая, когда он оступится, и выпустит на него свои невидимые когти. Заброшенность будки и её почти неработоспособное состояние лишь усиливали чувство обреченности. Козырев видел, как ржавчина покрывала металлические части, как слои краски отслаивались, обнажая голый, шероховатый металл. Казалось, ещё чуть-чуть — и металлические стены сомкнутся вокруг него, навсегда заключив в этом холодном, липком кошмаре. Свет, проникающий сквозь грязное стекло, казался тусклым и неестественным, бросая причудливые тени на его лицо.

***

Первой в гнетущее пространство вошла Суворова. Её взгляд снова скользнул по высоким колоннам, которые, казалось, протыкали не потолок, а само небо, устремляясь в бесконечную тьму. В её карих глазах блестел не только огонёк надежды, что мальчишка, лежащий на полу без признаков жизни, не был сыном Козырева, но и горящий профессионализм, отточенный годами работы. Она шагала медленно, её шаги эхом отдавались в пустоте зала. Колонны, казалось, уходили в бесконечность, и это зрелище добавляло ещё больше мрачности к происходящему. Суворова вглядывалась в детали, анализировала каждую мелочь, словно собирала пазл, который поможет разгадать эту жуткую головоломку. В её мыслях мелькали сцены из прошлого, напоминания о случаях, которые она расследовала. В этот раз всё казалось сложнее, мрачнее. Но Суворова не позволяла себе расслабиться. Её глаза, наполненные решимостью, продолжали исследовать пространство, ища ключи к разгадке, которая могла быть где-то рядом, в тени этих величественных колонн. Звук шагов её коллег, приближающихся сзади, вывел её из задумчивости. Она знала, что не одна в этом кошмаре, но сейчас ответственность за то, чтобы найти правду, казалась особенно тяжёлой. Однако огонёк надежды не покидал её глаз. За Суворовой следовала группа, среди которой выделялся светловолосый Павел. Его появление мгновенно вызвало реакцию у Бокова, стоящего у колонны. Только первый шаг Павла заставил Бокова сжать челюсти от злости. Павел, несмотря на весь ужас дела, казался выспавшимся и даже весёлым, что резко контрастировало с напряжёнными и уставшими лицами Суворовой и Бокова. — Следователь Боков, и вы здесь? Снова уклоняетесь от моих указаний и нелюбимой вами бумажной работы? — спросил Павел, обходя очередную колонну и, наконец, подходя к Бокову, который, казалось, держал себя на цепи, чтобы не вцепиться в него. Лицо Бокова исказилось от злости, его глаза метали молнии. Он знал, что Павел любит играть на нервах, и сейчас, как никогда, это выводило его из себя. Каждый мускул его тела был напряжён, как натянутая струна. — А вам не кажется, что сначала нужно найти труп, а уже потом составлять бумажки для отчётности? Или вы считаете, что важнее тратить время на бумажки, чем на жизни, которые так внезапно обрываются? — выдавил Боков сквозь стиснутые зубы, не отрывая пронзительного взгляда от Павла. Голос его дрожал от сдерживаемого гнева. Боков чувствовал, как ярость бурлит внутри него, как кипящий вулкан, готовый взорваться в любую секунду. Он ненавидел это снисходительное отношение, этот постоянный тон, с которым Павел обращался к нему. Павел, казалось, наслаждался этим моментом. Его лицо оставалось невозмутимым, с лёгкой улыбкой на губах. Он словно не замечал напряжённости, которая витала в воздухе. — Я думаю, что вам не по званию на меня тут шипеть, — отозвался Павел, даже не удостоив взглядом тело юноши, пригвождённое к колонне. Его слова, произнесённые спокойно и уверенно, лишь добавили масла в огонь. Суворова, наблюдая за этим обменом репликами, чувствовала, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым. Её сердце билось учащённо, но она знала, что должна вмешаться, прежде чем ситуация выйдет из-под контроля. — Боков… — совсем тихо прошептала она, и казалось, что только он это и услышал. Боков всего на секунду перевёл взгляд на Суворову, которая прошла мимо него, совсем невесомо коснувшись пальцами его руки, как будто останавливая его от следующей перепалки. Этот лёгкий жест действовал на него успокаивающе, как будто возвращая ему самообладание.— Я не уверена, что это место для перепалки двух взрослых мужчин, — сказала уже громче Суворова, подходя ближе к колонне и поднимая взгляд на тело мальчишки. Её слова повисли в воздухе, как набатный колокол. Она смотрела на тело юноши, прибитое к колонне, и её сердце сжималось от боли и сострадания. В глазах отражалась решимость и профессионализм, которыми она всегда гордилась, но сейчас они переплетались с глубокой печалью. Боков, пытаясь удержать себя от очередной вспышки гнева, глубоко вдохнул. Он знал, что Суворова права. Сейчас не время и не место для выяснения отношений. Перед ними лежала задача, требующая полного сосредоточения и слаженной работы. Павел заметил жест Суворовой, как она тихо и быстро успокоила Бокова, который обычно не лез за словом в карман. Он видел, как её пальцы, едва касаясь, остановили Бокова на грани очередной вспышки гнева. В голове Павла крутились разные мысли, и ни одна из них не предвещала ничего хорошего ни для Бокова, ни для Суворовой. Павел прищурился, наблюдая за их взаимодействием. Ему не нравилось, как Суворова умела утихомирить Бокова, как будто у неё было какое-то особенное влияние на него. Внутри него вспыхивала ревность, смешанная с недоверием. В этом деле нельзя было полагаться на эмоции, но он чувствовал, что между ними было что-то большее, чем просто профессиональные отношения. Суворова полностью перестала слушать и видеть всё вокруг, сосредоточившись только на прибитом к колонне мальчишке. Его как смола чёрные глаза были устремлены на избитую и бледную кожу, которая казалось, будто сползала с него, обнажая ужасные следы насилия. Колонна, к которой было пригвождено тело, покрылась ржавыми пятнами от крови, просочившейся из многочисленных ран. Суворова замечала, как свет, проникающий сквозь пыльные окна, отбрасывал причудливые тени на тело мальчика, делая картину ещё более жуткой и нереальной. Каждый кровоподтёк, каждая рана рассказывали свою собственную историю боли и страданий. Суворова медленно приближалась к колонне, её движения были осторожными, почти благоговейными. Она чувствовала, как холодный воздух в помещении проникает через её одежду, заставляя её кожу покрываться мурашками. Но холод был не только физическим — в этом месте витала атмосфера смертельного ужаса и безысходности. — Можно как-то снять эти пришитые части лошади с лица, чтобы сейчас посмотреть на лицо? Надо же его опознать, — спросил Боков, переводя взгляд с тела мальчишки на судмедэксперта, который натягивал на руку перчатки. Судмедэксперт на мгновение задержал взгляд на Бокове, оценивая целесообразность этого предложения. Он был опытным профессионалом и знал, что работа с телом требует осторожности и точности, особенно в таких необычных случаях. — Нет, лучше это делать в участке, — кратко отозвался он, продолжая натягивать вторую перчатку. Боков недовольно нахмурился, но понимал, что спорить с экспертом сейчас не имеет смысла. Суворова продолжала внимательно осматривать тело, не отрывая взгляда от каждого шва и следа на коже мальчика. — Надо быть осторожными, — добавил эксперт, закончив с перчатками. — Здесь слишком много факторов, которые могут усложнить процесс идентификации. Мы должны соблюдать все процедуры, чтобы не повредить возможные улики.

***

Козырев, наконец, услышал на том конце трубки знакомый голос жены. — Это кто? — спросила она, но её голос прерывался, звуча сквозь шипение телефона, который поржавел в этой телефонной будке. — Это Козырев, скажи, он дома? — спросил следователь дрожащим голосом, запинаясь и сглатывая вязкую слюну. Каждое слово давалось ему с трудом, словно горло сжимала невидимая рука. Его пальцы, белые от напряжения, крепко сжимали трубку, словно это могло укрепить его связь с реальностью. Он чувствовал, как холодные капли пота скатываются по его лбу, смешиваясь с грязью и пылью, осевшими на коже. На том конце линии воцарилось короткое молчание, наполненное помехами и шипением, которое только усиливало его тревогу. В этот момент ему казалось, что весь мир сузился до этой ржавой будки и голоса жены, прерывающегося и искажённого.

***

Суворова услышала краткое цоканье, и её тело моментально напряглось, как струна перед разрывом. Внутри неё зазвучала тревога, и она инстинктивно перевела взгляд на гвоздь, что прибивал руку мальчишки к колонне. Медленно, неумолимо, гвоздь начал отходить от повреждённой, разлагающейся плоти, словно сама смерть пыталась освободить свою жертву. Ещё одно цоканье прорезало гнетущую тишину, и Суворова, с ужасом, заметила, что гвоздь с другой стороны тоже начал выходить из погнившей плоти. Сердце её билось в такт этим зловещим звукам, казалось, что каждый удар эхом отдаётся в её голове. Она почувствовала, как холодный пот стекает по спине, и напряжение сковывает каждый мускул. На автомате, не отрывая взгляда от висящего тела, она сделала шаг назад от колонны. Её движения были медленными, выверенными, словно малейшее неправильное действие могло вызвать непоправимое. Сглотнув ком в горле, она развела руки в стороны, останавливая подходящих судмедэкспертов. Они недоумённо замерли, наблюдая за ней, не понимая, что происходит. В этот момент на сцену обратили внимание и Боков с Павлом. Боков приподнял бровь, наблюдая за Суворовой, которая, как кошка, осторожно отходила от возможной опасности. Боков напрягся, понимая, что ситуация становится ещё более непредсказуемой.

***

Голос жены проник в Козырева как мрачное эхо из прошлого, его звучание, нарушенное шипением и помехами, словно отражало беспокойство и сомнения. — Он? — прозвучал вопрос, словно накинутый мантией тайны, пробудивший страх и неуверенность. — Ты пьян уже с утра? Крик Козырева пронзил тишину телефонной будки, его голос пронёсся сквозь стены, словно клинок, искаженный гневом и отчаянием. — Блять, Лиза, где Стёпа? Где мой сын? — гремел он, сжимая трубку в ладони с такой силой, будто пытаясь удержать обрывки своего мира от полного разрушения. Каждое слово было пронизано болью и тревогой, вызывая резкий укол в сердце. И вдруг, по его щеке скатилась одинокая слеза, словно последний крик души, призывающий к рассудку и спасению.

***

— Падает! — крик Суворовой, пронзивший воздух, зазвучал словно вопль предостережения, разносясь по каждому углу заброшенного здания, словно эхо отзывающееся от стен, возвращающееся с усилением. Она даже не дала судмедэкспертам повернуться, резко отталкивая их, словно пытаясь отогнать неведомую угрозу, скрывшуюся в темных закоулках этого места. Судмедэксперты, едва начавшие реагировать на неожиданный жест Суворовой, были уже далеко, когда рука Бокова схватила её, вырывая из зоны падающего тела, будто в последний момент спасая от катастрофы. В том миге напряжение в воздухе стало таким плотным, что можно было почувствовать, как оно давило на грудь, затрудняя дыхание. И вот, едва успев перекинуть Суворову в сторону, избегая опасности наступления её смерти, Боков ощутил, как мир вокруг замирает в предвкушении трагедии. Грохот, который разрывает тишину, напоминает о грозящей опасности, словно звук проклятия, сорванного с губ судьбы. В это мгновение Боков закрывает Суворову своим телом, словно щитом, призванным защитить её от удара судьбы. Его рука сжимает её руку с нежностью и силой, словно она единственный оплот в этом безумии. Капли трупного яда, рассеиваясь в воздухе, падают на его куртку, оставляя следы бессмысленной смерти, которая уже проникла в этот мир. Весь мир вокруг окутывается мрачным эхом, звук переломленных костей, словно макабрный напев о смерти, наполняет пространство. Кровь, смешившаяся с едкой жидкостью, словно жуткий коктейль смерти, медленно расплывалась по цементному полу, создавая абстрактный узор печали на поверхности, утопленной во мраке заброшенного здания. Капли, с тяжелой печатью смерти на себе, струились с колонн и тела Бокова, медленно сгущаясь, падая вниз, словно слёзы, исступленно плачущие над ужасом происходящего. Боков стоял, словно вкопанный, его тело напряженно сжимало Суворову, словно последний оазис в мире безумия, и он не смел даже пошевельнуться, несмотря на тяжесть её страха. Под его ладонью он чувствовал медленное, едва уловимое биение сердца Суворовой, как ритм надежды во мраке отчаяния. Сверху Боков осторожно покрывал голову Суворовой своей рукой, словно защищая её от безумия, прижимая её к себе, чтобы она чувствовала его тепло и безопасность. Плавно, словно по танцу, он освобождал её руку, переводя её на плечи, и ласково поглаживал, словно утешая маленького ребёнка, погруженного в кошмар. Его взгляд, обращённый куда-то вдаль, был застывшим на Павле, который стоял в отдалении, словно замертво от ужаса, словно пред величеством Медузы Горгоны.

***

— Козырев, он дома! — эти заветные слова проникают сквозь шум и помехи телефонной линии, разливаясь в воздухе как долгожданный ручей благополучия.— Вернулся под утро, просто не хотела тебе говорить. Лицо Козырева расплывается в улыбке, словно солнце встающее после долгой ночи, а сжатые мышцы тела, как под волшебным обаянием, расслабляются, словно сорванное бремя. Ватные ноги не выдерживают этого волнения, и он падает на колени перед телефонным аппаратом, пачкая брюки о грязный пол телефонной будки. — Я вас так люблю… — тихо шепчет Козырев, давая волю своим слезам, сжимая трубку в дрожащих руках. Голос его жены, испуганный и обеспокоенный, проникает сквозь шум и скрипенье, но в его ушах звучат только её слова и сердцебиение.— Можешь сегодня на ужин приготовить свои фирменные пирожки… — с тихой настойчивостью просит Козырев, опустив голову. Потом он отпускает телефонную трубку, оставляя её в подвешенном состоянии, словно символ благополучия и надежды.

***

— Там каша? — спрашивает Суворова, словно боясь оторваться от Бокова, и он, в свою очередь, не желал бы, чтобы она отошла даже на мгновение. Боков поворачивает голову и замечает эту жуткую картину: переломанные конечности и лужа крови, которая вспыхивает в его воображении, словно художественная картина ужаса, воплощенная в живую. Разлившийся трупный яд добавляет этому кошмару дополнительную пугающую атмосферу, распространяясь по цементному полу словно мертвенная река. — Да, — кратко отвечает Боков, снова обращая взгляд к Суворовой. Он аккуратно убирает руки от неё, словно боясь, что она рассыплется на части, как фарфоровая статуэтка. — Что вы стоите, как зачарованные? — прорывается крик Павла сквозь хаос, и он поворачивает голову к судмедэкспертам, указывая на хаос перед ними — Соберите эту кашу! Оградите место и никакой прессы сюда! Побыстрее! Слова Павла разрывают напряженный воздух, внушая движение в оцепеневшую атмосферу. Судмедэксперты, будто разбуженные ото сна, начинают суетиться вокруг места происшествия, горячо обсуждая, как быстро и безопасно убрать следы ужаса. — Это же не Стёпа… — почти шепотом произносит Суворова, выглядывая из-за плеча Бокова, который стоит перед ней спиной к телу, сглатывая ком в горле. — Мы не узнаем об этом, пока Козырев не придет… — также тихо отвечает Боков, его голос звучит глухо, словно в нем заключен весь страх и тревога. — Мы осмотрели территорию до вашего приезда, Павел, — он обращается к блондину, замечая, как тот побледнел от ужаса. — Забирайте Суворову и отправляйтесь в участок, там тоже придется много работы, — Павел выдыхает эти слова, доставая из кармана пачку сигарет, словно пытаясь найти хоть какое-то прибежище в этом кошмаре. — От вас тут ничего не дождешься, когда тут будет окальцованно и поработает группа- вас вызовут. Боков медленно приближается к Суворовой, словно ступает на яйца, боясь разбить их, его движения полны осторожности и заботы. Он аккуратно вытягивает руку и берет ее под локоть, словно поддерживая что-то бесценное и хрупкое. Его прикосновение нежное, словно он боится обжечь ее своими пальцами, так осторожно, что можно было подумать, будто она из стекла, готового разбиться от самого легкого касания. Суворова, словно не осознавая происходящего, медленно поворачивает голову в его сторону, ее взгляд затуманен страхом и непониманием. Она смотрит на него, как на спасательный остров в океане бедствия, и в этот момент в ее глазах можно увидеть благодарность за поддержку в этот страшный момент. Боков ведет ее из заброшенного склада, шаг за шагом, осторожно устраняя все препятствия на их пути. Он чувствует, как ее тело дрожит под его прикосновением, словно она не может удержаться на ногах от ужаса, и он старается быть рядом, чтобы поддержать ее. Когда они выходят из цеха, Боков осторожно подводит ее к служебной машине, стараясь сделать это как можно более плавно, чтобы не испугать ее еще больше. Он оглядывает ее побледневшее лицо, и в его глазах можно увидеть сожаление и сострадание. Его сердце сжимается от того, как она выглядит — словно она потеряла все, что когда-то было для нее важно. — Женя… — звучит ее голос, как дыхание, слегка затронувшее душу Бокова. Это слово отзывается в его груди, вызывая там странный, но приятный тепловой всплеск. Его взгляд скользит по ее лицу, словно он хочет увидеть каждую скрытую от него тайну, каждую эмоцию, таящуюся в ее глазах. — Это не Стёпа, я уверен. — говорит Боков, его голос звучит спокойно, но внутри него разыгрывается буря эмоций, словно неистовое море, которое грозит разрушить все в своем пути. — Спасибо тебе… — Суворова чувствует, как ее душа колеблется на краю бездны, между надеждой и отчаянием, благодарностью и печалью. Ее рука находит его грудь, ее прикосновение легкое, но полное значимости, словно она пытается дотронуться до самой сути его бытия. — Всё хор…— Боков не договаривает, потому что его губы находят ее губы, и в этом поцелуе звучат все его чувства — нежность, благодарность, обещание быть рядом. Боков почувствовал, как время словно замирает в этом мгновении. Его сердце билось так быстро, что казалось, оно могло выскочить из груди. Поцелуй Суворовой был неожиданным и волнующим, словно внезапная буря, омывающая берега его разума. Он откликнулся на ее поцелуй с такой же страстью и благодарностью, словно она открыла для него новый мир возможностей. Руки Суворовой, обвивающие его шею, казались ему нежными и бесконечно сильными одновременно. Он чувствовал, как она поддерживается на носочках, словно пытается подняться на вершину мира, чтобы быть ближе к нему. Но он не дал ей упасть, его руки прижимали ее к себе, словно хотели сказать: «Я здесь, всегда буду здесь, чтобы поддержать тебя». — Это не он! — Каждое слово Козырева пронзало воздух, наполняя его смешанными эмоциями, что бурлили внутри него, словно вулкан, готовый извергнуться. Боков и Суворова отступили друг от друга, разом призывая на себя взгляд Козырева. Взгляд Суворовой засверкал, сияя счастьем и слезами одновременно, подхватывая волнение, которое излучал Козырев. — Мой сын дома! Мой Стёпа жив! — голос Козырева был как взрыв, пронзающий воздух, наполняя сердца всех, кто находился поблизости. Суворова повторила его слова, словно молитву, не скрывая радостной улыбки. Разводя руки в стороны, она взглянула на Бокова, чья улыбка отражала его радость. — Мой сын жив! — кричал Козырев уже тише, но слова его все еще разносились по территории, словно эхо надежды и счастья. Он обнял своих коллег, словно поддерживаяся на их опоре, и обнял Суворову, прижимая ее к себе так, словно боялся, что она вот-вот исчезнет, и это всё не реально. Боков, в свою очередь, тоже обнял Козырева, словно поддерживая его в этот счастливый момент, который наконец-то наступил.— Мой мальчик жив, мой сын жив, он дома. Живой! — повторял он, как в бреду, приятном до жути бреду. Их объятия были как символ победы, символ возвращения к жизни, когда все казалось уже потерянным. Павел выгибает бровь, словно стрела, направленная в сердце Козырева, который медленно отступает, покидая круг их внимания. Глаза Павла скользят по измученному облику Козырева, словно он пытается разгадать загадку, которая сейчас предстала перед ним. — Не думаю, что уместно радоваться смерти другого ребёнка вместо своего, — проговаривает Павел, словно подытоживая всю сложность ситуации, его голос насмешлив и пронзителен, словно удар длинной шпаги. Козырев медленно отступает, его глаза полны боли и разочарования, словно он только что потерял последний кусочек надежды. Но внутри его тлеет ярость, горячая и ослепительная, готовая вырваться наружу. — Я бы посмотрел на вас в такой ситуации, — возражает Козырев, его голос теперь жесток и безжалостен, словно он бросает вызов всему миру. — Думаю, вы бы прыгали выше этого цеха. — А вам думать не следует обо мне, думайте о том, что тут произошло, — возглашает Павел, словно демон, что высмеивает своего противника. — Может, если бы он погиб, вы бы зашевелились. На эти слова, как будто запущенные из пущи, Козырев реагирует мгновенно, словно освобожденный тигр. С молниеносной скоростью он приближается к Павлу и с силой, непримиримой и беспощадной, ударяет кулаком по его челюсти. Громкий лязг разрывает тишину, а Павел падает на землю, словно покоренный гигант. Всё вокруг замирает, словно в кадре замерло время, лишь звук удара ещё бродит в воздухе, напоминая всем о том, что только что произошло. — Я напишу на бумажке почему я вас ударил, не переживайте за бумажную работу.