Заметка первая. Из жизни

      Дни перестали иметь смысл, когда по всем радио и телеэфирам экстренно сообщили о нападении Германии на пограничные земли Америки. Война была объявлена всему миру, и сначала казалась такой далёкой, почти нереальной, пока в июне тридцать девятого Новый Орлеан не подвергся первой бомбардировке. Город, блестящий своим великолепием, разрушался на глазах его жителей, привычный уклад жизни был нарушен, быстро вскрывались старые бомбоубежища и катакомбы, которых под городом было прилично, почти так же, как под Парижем. Множество смертей, быстрое реагирование. Все помогали, как могут, вытаскивая из обломков вещи, перевязывая тех, кого ещё можно было спасти, запасаясь продуктами. Власти не долго собирались, военные группы были сформированы, но погибали тысячи бойцов, и всё новые шли на фронт, не давая захватить свою страну и свой родной город.       С первого выстрела в ясном небе прошло два года. Поздняя осень. Сейчас бомбардировки стали реже, но город заполонили немецкие солдаты. Они ходили по барам, избивали людей, чувствовали себя господами жизни, и расстреливали на улицах всех, кто сделал им что-то не то. Уезжали из города вечером, и, кто видел военные машины, уже знали - рано утром их ждут новые атаки с неба.       Учёные и те, кто работал на радио, нашёл совершенно закрытую волну, которую знали в каждом уголке города все, у кого был радиоприёмник, и кто ещё отваживался жить в своих квартирах. Бывшие работники полиции, получившие инвалидность после боёв, настраивались на вражескую связь и старались узнать всё, что могло бы уменьшить смертность жителей их города. Новый Орлеан и его округа никогда не были так сплочены, как сейчас. Всё же, днями, иногда неделями, кипела жизнь, и только пепел, падающий с неба, как снег, запах гари вперемешку с железном запахом крови, разрушающиеся дома и оставленные навсегда следы от танков напоминали об ужасном времени войны, в котором они были вынуждены жить прямо сейчас.       Запах керосина повис в воздухе и сделал его тягучим, как будто всё пространство находилось в воде. Двенадцать ламп по кругу комнаты и множество огарков от свечей, собранных людьми, не могли осветить совсем небольшую комнату, когда-то принадлежавшую салону книголюбов. Окна заколочены, и через оставшиеся стёкла, сквозь доски, проникал свежий воздух с улицы - тоже пропахший смертью и пеплом. На полу, обрывках подушек и тканей, грязных, пыльных, сидело множество людей. Потрескалась штукатурка за плинтусами по потолку, когда-то помпезная люстра была разбита, и оставшееся стекло с узорными цветами могло упасть в любую минуту, если бы новая атака сотрясла дом. На улице ходили люди, таскали тяжёлые мешки с припасами - к причалу, где обосновалось строительство боевых подводных лодок. Другие - ко входам в бомбоубежища, маленьким бетонным постройкам, скрывающим лестницы вниз. Уже было темно, только луна на чистом небе оставалась такой же, какой была до войны, какой была века назад, и которая увидит ещё очень многое, что произойдёт на земле. Луна - главная наблюдательница людских грехов и человеческой радости одна знала все секреты, поддерживала в бою солдат, в домах жён и дочерей, в душах и сердцах - веру в лучшее. Уже никто не думал об окончании войны и не верил, что увидит это. У многих, кто сидел в этой комнате, от голода умерли родственники и друзья, от населения осталась только кучка беглецов, должная теперь скрываться от пуль и бомб и молиться, не важно кому, что они увидят рассвет в тишине. Когда-то блаженная тишина, накрывающая Новый Орлеан в предрассветные часы, теперь становилась предвестником смерти. Шум в ушах, взрывы и крики боли, плач стали для людей обычным звуком. Стоило чему-то из этого замолчать, как становилось страшно. Правильно говорили русские и французы, (у двух этих наций была совершенно похожая мораль): затишье перед бурей. Именно этой бури ждали каждый раз, даже зная, что ничего не должно быть.       Люди сходили с ума от боли и страха, от страданий, которые переживали сами и которые вынуждены были смотреть. Соседи, не общавшиеся до этого, потеряв кого-то из друзей или близких, становились друг для друга семьёй, и теперь иначе не могло быть.       На лицах тех, кто присутствовал в комнате, была смертельная усталость, серость. Впалые щёки и огромные синяки под глазами, кожа приобрела серый оттенок и стала прозрачной, синие вены выступали, и худые руки уже не могли подняться. В глазах не было уже ничего, кроме опустошения и боли.       В центре всех этих людей - матерей с детьми, взрослых женщин и мужчин, детей-сироток, - стояла девушка в потёртом, коричневом платье. Её короткие волосы спутались, но лежали опрятно, так сильно хозяйка ухаживала за ними. Платье висело на болезненно худых плечах, закрывая бледные руки чуть ниже локтя и покрасневшие венки до самого запястья. Скулы впали, всё лицо осело, словно она была восставшим из могилы мертвецом. Только глаза, окружённые коричневыми кругами, впавшие, огромные блестели, стараясь скрыть боль и то, сколько девушка не доедала эти годы. Она пришла сюда не для того, чтобы замкнуть круг боли и страха, соединивший всех, а для того, чтобы позволить людям, хоть на мгновение, расслабиться.       У неё кружилась голова и горло от жажды сдавливало, только свет ламп, на котором она старалась сосредоточиться, не давал ей упасть в обморок, в который она падала несколько раз за день уже несколько месяцев, но предпочитала переживать это и идти дальше.       Ей голос, ослабший от горечи, всё равно наделён какой-то силой. Эта сила - от Бога. Руки взметнулись наверх, жестикулируя, обводя всю комнату, и тонкие пальцы играют с тенью на противоположной стене. Она кричит, потом начинает говорить совсем тихо, сгибаясь по пояс, чтобы прийти в себя. Она продолжает говорить, вскидывать руки, всем телом вздрагивая так, словно чувствует себя совершенно хорошо и играет, и живёт.       Она оборачивается на вход комнаты, где замерла организатор этого события, наблюдающая с таким же трепетом, как и все. Девушка всматривается в глаза каждого - глаза дедушек и бабушек со светлой грустью, детей, наблюдающих, как за сказкой, и их родителей, внимающих каждому её слову.       Её звали Киарой Хелен Тэйлор, но все эти люди знали её под другим именем - Кира Миллер. Ей шёл тридцать второй год. Всю свою жизнь Кира прожила в Новом Орлеане. Ходила в школу за углом, посещала уроки музыки, и писала писала писала стихотворения. После окончания школы он стала драматургом и написала три пьесы до начала войны. Их поставили в местном театре, и Мисс Кира заслужила похвалу театрального мира Америки. Она, однако, совершенно не хотела чего-то большего, чем постановки в их городе. Пусть это будет только так, и эти спектакли увидят только избранные.       Теперь, когда началась война, у неё не осталось ничего, кроме стихотворений. Она учила детей литературе и азам их родного языка, истории, какую помнила. Когда город снова обстреливали, они встречались в отдельном зале бомбоубежища, где дети совсем разных возрастов слушали ей истории, взятые из реальной истории, и рассказанные с такой интонацией, словно каждая была сказкой. Её слушали и взрослые, приходящие в темноту и наблюдавшие со стороны.       Она старалась сделать для людей всё, что было в её силах. Она не могла воевать, не могла производить взрывчатку или помогать больным, но могла лечить только души. Такая малость, такая капля в это бескрайнее море боли и отчаяния, но её друзья и те, кто помнил и знал прошлую Киру, утверждали, что она делает невозможное. Лечит души.       Труппа их театра, те, кто не ушёл на фронт, при любых обстоятельствах играли спектакли. Они говорили об этом людям, и в зале собиралось множество знакомых лиц, так изменившихся. Они сами были, как призраки. Вот - на сцене актёры и сама драматург, помнящая наизусть все свои тексты, изображали средневековые замки, фей, ведьм, призраков - борьбу добра и зла и настоящую любовь, и в то же самое время старались забыть о том, какой мир был вокруг, стоило спуститься с подмостков. За кулисами дежурили врачи. Ослабевшие, недоедавшие артисты падали в обморок, их приводили в чувства ярко-пахнущей настойкой, и они шли на сцену, забывая о том, как кружилась голова, как тряслись руки и как их покидали силы.       Киру благодарили за то, что она делает это, а женщина, со слезами на глазах, повторяла только одно: Не я, а Господь моими руками наставляет моих девочек и мальчиков, которые дарят вам всех себя, не смотря на то, что чувствуют вкус приближающейся смерти. Когда-то умрут они, умрём все мы, но то, что делаем в непростое время, навсегда останется в памяти, и когда-то о наших поступках вспомнят, и кого-то это вдохновит.       Вот. Последний крик, последний вздох, монолог Греческой Богини Афины из её новой, ещё недописанной пьесы, окончен. Среди прочих своих стихотворений, на совершенно разные темы, она прочитала и это. В военное время в её искусстве появилось что-то другое, ужасное лицо прожитого века. Об этом будут помнить долгие столетия, если через десятки лет кто-то сохранит эти тетрадки с её стихотворениями.       Почти всё она держала в голове, все свои произведения знала наизусть, но записывала для того, чтобы показать другим. Ей не требовалось ничего, чтобы прочитать снова какое-то из них, как и запомнить новое, только сочинённое. Кто-то называл этот дар магией, а сама Кира считала это Божьим даром.       У неё была глубоко религиозная семья. Мать была католиком, а отец буддистом. Именно отец заставил её своей неумолимой верой верить. Ей от него передалась эта любовь ко всем, ибо так завещал Господь. У всех был свой Господь, и Кира сама не понимала, в какого именно верит. В то единство и вечность, которая ждёт на небе.       Эту вечность уже обрели очень многие, с кем вчера, или неделю или месяц назад она разговаривала, кого навсегда сохранила в своей памяти.       Последнее прочитанное стихотворение было посвящено городу и лету. В их городе лето — самое красивое время года. Киара была безвозвратно влюблена в свой родной город. Она не видела мира, жила не так богато для того, чтобы путешествовать, но всегда мечтала увидеть Париж и сеть катакомб под городом. Как и многих других поэтов, её привлекала смерть — смерть в любом её виде. В грусти плачущих родственников, серых трупов и тишине гладких, могильных камней и крестов она видела что-то прекрасное, безграничное, небесное. Это могло бы казаться странным, но сейчас, когда на улицах лежали трупы, не успевшие ещё упокоиться в земле, и матеря уже не закрывали детям глаза от этого зрелища. Больше, чем когда либо, по улицам Нью Орлеана бродила смерть, и забирала под свою чёрную, безграничную мантию души тех, кто встретит завтрашний вечер уже в лучшем мире.       Всех собравшихся ещё не постигла эта благодать, и в тайне они уже молили о смерти. Никто не верил в то, что увидит окончание этого ужаса.       Повисла пауза. Её выступление длилось два часа, и закончилось наконец. Спустя мгновение молчания залу заполнили слабые аплодисменты. У людей просто не было сил хлопать сильнее, но и этого было достаточно, чтобы Миллер поняла, насколько помогла им хотя бы в этот вечер.       Она спустилась со стола, на котором стояла всё выступление, ей помог юный сын хозяйки, а сама хозяйка — светловолосая Кирен, её подруга, засуетилась и принялась раздавать указания тем, кто ей помогал.       — Мы благодарим Мисс Киру за этот вечер! — поспешила она к столу, перенимая внимание на себя, и встала рядом с поэтессой.       — Только одно я хочу сказать вам перед тем, как Миссис Уайт порадует нас чем-то ещё. Помните, искусство — живительная сила. Когда не станет нас, лишь искусство расскажет о том времени, в котором мы с вами живём. Спасибо вам за то, что нашли в себе силы прийти сюда. Мы с вами творим чудо. Совсем скоро в нашем Театре состоится очередной показ спектакля по моей пьесе «Грешник» в память о Мистере Оскаре Клейде, режиссёре этого спектакля. Я выйду на сцену в роли Вильгельмины. Следите о сообщениях на нашем радио — там сообщат о точном времени и месте события, — Кира снова поклонилась, получила отклики.       — Чем богаты. Я испекла для вас пирог и нашла глиняные кружки, в которые мы заварим чай, за который благодарим нашу звезду, — Кирен старалась оставаться жизнерадостной и не замечать, как у неё на глазах рушится мир, и даже после смерти мужа на войне, с которым рука об руку семья Уайт прожила чуть больше двадцати лет.       Новость о том, что малость еды всех ждёт, изменила атмосферу, и стало совсем легко и уютно. Совсем скоро две молодые девочки, помогавшие Кирен, внесли в комнату два подноса, взятых из закрытого ресторана в соседнем доме, от которых поднимался дым. Листовой чай, принесённый Миллер, был посылкой отца из Индии, куда он уехал уж больше двенадцати лет назад, или теми крохами, что от неё осталось. Почту в город пропускали с трудом, но иногда жителям удавалось получить на руки свои вещи.       Кира стояла у стола, когда ей вручили глиняную кружку, и к ней подошёл один из молодых мужчин — офицер полиции, в сражениях лишившийся одного глаза и половины лица, отвечающий теперь за радиоразведку. Приятного вида, не старше сорока, носивший щетину и всегда коротко остриженные чёрные волосы, в опрятном мундире полицмейстера, — Джордан Майлз. Так сложилось, что в спокойное время он часто посещал театр и у них с Кирой выдалось странное знакомство, с которого началась крепкая дружба. Так уж вышло, что она застала его с одной из актрис после спектакля. Винить в этом актрису было нельзя — Джордан был хорош собой, даже был настоящим красавцем, и сделал для города очень многое за срок службы в семнадцать лет. Война убила его красоту, красоту телесную, но не душевную. Из-за этого актриса его бросила, а Кира осталась рядом. Ей никогда не была важна красота, тем более думать о ней теперь, когда каждый день может стать последним, казалось совсем невозможным.       Джордан ухаживал за ней, но каждый раз разговор о том, что этого не должно быть, обрывался в самый неподходящий момент. В конце концов, она позволяла это и проявляла определённые знаки внимания.       — Вы были прекрасны, Мисс Миллер, — он улыбался одной стороной сохранившихся губ.       — Благодарю, Джордан. Я пишу сейчас...почти всегда. Ночами. Голоса избрали именно это время суток, — у неё хватило сил на ответную улыбку, — Ты подумал о том, что я сказала тебе в прошлый раз? — тон сменился на серьёзный, она стала говорить тише.       — Да, Кира. Скажу тебе ещё кое-что...То, что ты видела — не единичный случай, и то, что осталась жива — чудо. Кажется, только этим ублюдкам сейчас и хорошо. Они, как мы, не подыхают с голоду, и забирают у ходячих трупов последние крохи жизни. Сейчас у нас нет сил противостоять им. Эта семья была и будет властвовать Орлеаном. Ни я, ни ты, ни кто-либо другой с ними не справится.       — Выходит, что у нас нет никаких способов противостоять этим тварям? — Кира могла не задавать этот вопрос, потому что по крепкой лексике полицмейстера всё было ясно заранее.       — Никаких. — С сожалением покачал головой.       Миллер сжала руку в кулак и отросшие ногти впились в ладонь, оставляя на коже красные отметины.       — Эти твари убили мою мать, а теперь отбирают жизни у тех, кто ещё, быть может, мог бы выжить. Это бесчеловечно...       — Они и не люди.       — Ты прав. Иногда мне кажется, что я схожу с ума и всё это мне только лишь кажется, — не было сил плакать и стыдно было бы портить эти мгновения уюта. Слёзы встали в глазах и обожгли их, но не потекли по щекам.       Джордан положил руку на её щеку, поглаживая огрубевшими пальцами, и взгляд его выражал только сочувствие. Он мог понять, как больно Кире, сам потеряв в детстве брата точно так же. Когда старший спас его ценой своей жизни, а на плече полицейского уже навсегда остался шрам, напоминавший слепок волчьей челюсти.       Миллер посмотрела ему в глаза, считывая то место, где раньше были пышные ресницы и небесная красота твёрдого взгляда, и потянулась ближе, в ответ пробегаясь пальчиками по шрамам и сросшейся кожи правой стороны его лица, отчего по его телу прошла дрожь.       В нос женщины ударил запах сигаретного дыма, и она замерла в миллиметре от его лица. Майлз сам поцеловал её тепло и нежно, осторожно. У них были такие отношения, что друг другу они помогали в любых ситуациях, и действительно друг друга любили, но страсть была только лишь увлечением, в чём и друг другу и всем вокруг они открыто признавались.       — Ты всё ещё не оправился после поступка Аделаиды? — они отстранились друг от друга, словно ничего не было, и тон диалога стал совершенно деловым.       — Прошло всего два месяца. Я не привык долго тосковать по кому-то, времени на это не хватало, но Аделаида стала моей любовью. Я думал, что вернусь с войны и женюсь на ней, а тут вот, как получилось...       — Ада всегда была сердцеедкой. Не скажу про неё плохого, но красота имела значение. Всё таки, она актриса, а многим из них, увы, красота телесная первее красоты духовной.       — А тебе? Не противно? — Тон Джордана с сожалеющего стал ещё каким-то осквернённым отвращением к самому себе.       — Нет. Ты остался прекрасным человеком, и ты стал героем. Такие люди, как ты, и нужны Америке. Без вас — страна ничто. Собственной грудью защищать мирное население — о вас пишут в древних текстах. О таких героях пишу и я. — Поэтесса улыбнулась и подняла кружку, словно в её руке был бокал с шампанским, — За героев!       Он улыбнулся и повторил жест своей кружкой, а потом они оба присоединились к другим людям, сев на пол в один из кругов. Оживление появилось от тихого жужжания разговоров. Никто не говорил о страхе, бродящем за этой комнатой, все боялись, что, стоит упомянуть, как он придёт сюда, и погаснут лампы и исчезнет спокойствие. Хозяйка включила радио, которое шипело в углу комнаты на старом, разбитом столе, оставшемся без одной ножки — конструкция, пусть и не выглядела очень уж безопасно и доверия точно не внушала, выполняла свою работу не первый месяц.       — Почему вы решили показывать в театре «Грешника»? — напротив Киры сидела молодая мать, прижимающая к груди трёхлетнюю дочь, и скрывающую за серым платьем округлившийся живот.       — Это был первый спектакль, который поставили по моей пьесе. Моя первая пьеса. Мы с Мистером Клейдом прошли вместе некоторый отрезок времени. Он был единственным, кто взялся за мой текст. Его больше нет с нами, и я только так могу отдать дань этому человеку. Пока помнят о его работах — помнят о нём.       — Что случилось с ним? Ведь на фронт его так и не взяли. — спросила юная девочка, оставшаяся без родителей, с маленьким братом.       Джордан положил руку поверх руки Киры, которую этот вопрос сжал страхом от недавнего разговора.       — Увы. Кроме войны есть и другой страх, живущий рука об руку с нами. Мы можем не видеть его и не понимать, пока сами не станем жертвами.       — Вы говорите загадками, Мисс Миллер!       — Я говорю символами. Потому я и поэт!       Внезапный шум в радиоприёмнике заставил всех вздрогнуть и в комнате повисла новая тишина — все прислушивались. Разные помехи, шум, и, наконец, сквозь них голос мужчины через призму какого-то вакуума.       "Просьба переночевать в бомбоубежищах. Атака утром. Солдаты покидают город. Срочно! Спуститься всем вниз. Ради вашей же безопасности. Атака утром. Солдаты покидают город."       Диктор повторил это ещё несколько раз, чтобы все точно услышали...Со всех концов города, с предприятий и заводов, ещё работающих, люди стремились к маленьким белым строениям, ведущим в катакомбы. Собираться начали и здесь. Уже не было никакой тревоги, все привыкли к этим ужасным сообщениям, насквозь пронизанных холодом. Хозяйка дома собирала допитый чай. Её спешно благодарили за пирог, и комната пустела. Кира так и не притронулась к еде, отдавая свою порцию детям. Она просто не могла есть.       Вновь Миллер была одной из тех, кто помогал убрать всё и проводить людей. Сама она твёрдо знала, что должна будет забежать домой за огарками свечей и тетрадью, перо с чернилами. Они не требовались ей для стихотворений, но так можно было отвлечь всех остальных. Дать шанс им пофантазировать.       Джордан и сын Кирен Сэм гасили свечи, складывали их в коробку, помогали подняться тем, у кого уже не было сил сделать это самостоятельно, и выводили на улицу. Вход в катакомбы был за углом дома, потому именно здесь и собирались все эти люди. Скоро в комнате не осталось ничего, что напоминало бы о нахождении тут людей, и последняя керосиновая лампа была в руке хозяйки.       Киара быстро надела серое осеннее пальто. У неё не было больше ничего тёплого, поэтому на ногах были обычные туфли на маленьком каблучке. Всю тёплую обувь и все тёплые вещи, кроме пальто и шали, она раздала другим.       — Куда ты? — удивилась Кирен.       — До дома. Мне нужно взять вещи...Я спущусь к вам через пару часов.       — Куда ты пошла! Совсем с ума слетела, — женщина схватила её за запястье, и обернулась к       подошедшему Джордану, — Джо, она собирается идти домой! За вещами, видите ли.       Он смотрит в глаза поэтессы, видит там совершенное спокойствие и уверенность, кивает.       — Я пойду с тобой.       — Чего?! Вы оба головой ударились? Это опасно! — возмутилась Уайт.       — Потом будет лучше. Обещаю, — Кира поворачивается к Джордану, — Останься с ними. У тебя есть пистолет, ты сможешь защитить, в случае чего...Пожалуйста. Я знаю, что делаю, — она встаёт на цыпочки, обнимает его, и быстро целует в губы.       — Я женюсь на тебе, Киара, чёрт возьми.       — Обязательно, — улыбается женщина, и выбегает из дома быстрее, чем Кирен успевает что-то возразить, пряча руки в карманы.       На улице холодно. На пальто оборваны пуговицы и ветер со стороны набережной нещадно пробирает до самых костей. Миллер идёт быстро, как может. Страшно. На улице нет никого, кроме канализационных крыс, поселившихся на поверхности, и доедающих трупы вместе с червями. Железные груды обломков, оставшиеся от машин, в случае чего — могут скрыть от пуль. Вдруг кто-то остался в городе и в это мгновение следит за ней.       Дыхание сбилось, когда она миновала третий перекрёсток вдоль набережной, направляясь мимо парка в другой квартал. Там, совсем близко, граница с гетто, и именно там живёт Киара. Она в хороших отношениях с теми, кто живёт там, и не любит той несправедливости, которая окружила этих людей. Именно им она отдала свои вещи. Уже подходя к границе районов, на которой покорёженный столб с указателем гласил, что заходить «белым» дальше нежелательно, она видит маленький силуэт, свернувшийся у знака, в обрывках зелёной материи. Быстро подбигает, садясь на корточки, и тормошит.       Это ребёнок. Чернокожий мальчик с огромными глазами — его звали На́ра, и они были знакомы. Он, казалось, уснул прямо на улице, но, открыв глаза, девушка поняла, что он упал в обморок. Сосуды полопались, окрашивая белый в оранжевый и алый.       — Нара, что ты здесь делаешь! Быстро беги к своим и спускайтесь в катакомбы. Мы ждём атаку. Ну же! — она сильнее тряхнула его плечо, и он поднялся, а девушка взяла его руку в свою и потащила вглубь района.       — Мы не можем в катакомбы, Мисс Миллер. Нам там не рады, а отдельных никто из нас не построил... — ему было всего шесть, а мальчик уже сполна изведал несправедливость мира Америки.       — Что за глупость! — она сорвалась на крик, — Я буду ждать вас там. Я и Джордан. Ступай же, скорей. Восточный вход. Он встретит вас там! Скорее, скорее, — подгоняя босого мальчика вглубь плотнопостроенных зданий с обрывками ткани над ними, проследила, когда его силуэт исчезнет за поворотом.       Сама Киара повернула обратно к знаку, ближайший дом от которого и был её домом - на третьем этаже располагалась её квартира.       Уже подходя к двери подъезда, голова у поэтессы закружилась, она схватилась руками за бетонный фасад, всё поплыло, земля ушла из под ног и она упала, а перед глазами только темнота. Последнее, что помнит, как её подхватили чьи-то руки.