Глава 20. Рождение капитана.

      Корабль Л'Олонэ вошел в бухту Тортуги на рассвете. Солнце только начинало подниматься из-за холмов, окрашивая воду в цвет расплавленного золота, когда красные паруса «Лживого золота» показались на горизонте. Порт просыпался — грузчики уже тащили тюки к причалам, торговцы открывали лавки, шлюхи поправляли корсеты после ночной работы и выглядывали из окон, оценивая добычу, которую привел знаменитый пират.       Тортуга не была похожа на Дроган. Здесь не было уютных улочек, цветущих садов и танцев на площади. Здесь царил хаос — вечный, шумный, пьяный хаос, в котором смешались языки, монеты, кровь и страсть. Город пиратов, контрабандистов, беглых каторжников и тех, кто продавал себя за кусок хлеба. Город, где жизнь стоила дешевле выстрела из пистолета.       Кэти смотрела на него из темноты трюма, через щель между досками. Вчера она поклялась себе, что будет смотреть. Будет запоминать. Будет учиться. Страх — это роскошь, которую она больше не могла себе позволить.       — Тортуга, — прошептала она, пробуя слово на вкус. — Мой новый дом.       В голове пронеслась горькая мысль: отец рассказывал об этом месте. Рассказывал, как в молодости чуть не попал в лапы вербовщиков, которые заманивали наивных юнцов обещаниями золота, а продавали в рабство на плантации.             -Тортуга — это пасть зверя, Кэти, — говорил он. — Если попадешь туда — считай, что проглочена. Выбраться можно только перерезав ему глотку изнутри.       — Я перережу, папа, — прошептала она. — Я перережу эту глотку.       Когда ее вывели на палубу, солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Кэти не видела света три дня — с тех пор, как Л'Олонэ в последний раз приходил к ней. Она стояла, щурясь и вдыхая воздух, полный запахов соли, рыбы, дешевого рома и чего-то сладковато-приторного — духов, что ли? Или благовоний, которыми торговцы пытались перебить вонь порта.       — Дыши, красавица, — хмыкнул Л'Олонэ, стоящий рядом. — Скоро надышишься ароматами дона Карлоса. У него, говорят, самые лучшие духи во всем Карибском море. И самые дорогие клиенты.       Кэти промолчала. Она смотрела на пирата, на его лицо, изрезанное шрамами, на его глаза — холодные, насмешливые, пустые. Она смотрела и запоминала. Каждую морщину. Каждый волосок в бороде. Каждый шрам. Потому что когда-нибудь, она поклялась себе, она найдет его. И тогда она будет помнить.       — Чего уставилась? — Л'Олонэ нахмурился. — Думаешь, твой красавчик придет спасать? Не надейся. Он уже кормит рыб где-нибудь на дне. А если и жив — что он может сделать? У него нет корабля. Нет команды. Нет даже монеты, чтобы купить тебя обратно.       — Я не жду спасения, — тихо сказала Кэти.       Л'Олонэ удивленно поднял бровь. Впервые за все время она заговорила первой.       — А чего же ты ждешь?              Кэти посмотрела ему в глаза.       — Возможности.       Пират замер. В ее взгляде, спокойном и ровном, было что-то такое, что заставило его инстинктивно отступить на полшага. Он не понял, что это было. Не понял, но почувствовал — что-то изменилось. Эта девчонка, которую он сломал, которую унизил, которую превратил в тряпку, вдруг стала... другой.       — Ты смешная, — бросил он, отворачиваясь. — Возможности. Какие у тебя могут быть возможности?       Он дал знак, и два матроса схватили Кэти за руки, поволокли к трапу. Она не сопротивлялась. Не плакала. Не кричала. Она шла, высоко подняв голову, и смотрела на Тортугу — на этот грязный, шумный, вонючий город, который должен был стать ее тюрьмой.       - Нет, — думала она. — Тюрьма — это место, откуда нельзя сбежать. А отсюда можно. Нужно только найти ключ.       Дон Карлос ждал их в своем доме — огромном особняке в центре города, который местные называли «Золотая клетка». Снаружи это было красивое здание с колоннами и лепниной, с балконами, увитыми цветами, и фонтаном во внутреннем дворе. Внутри... внутри пахло деньгами и страхом.       Кэти привели в большой зал, где уже собрались мужчины. Много мужчин. Толстые и худые, старые и молодые, одетые в шелка и бархат, в камзолы с золотым шитьем и простые рубахи. Все они смотрели на помост, где стояли девушки — те самые испанки, которых захватили на галеоне. Шесть девушек, не считая Кэти. Молодые, красивые, перепуганные насмерть. Они плакали, дрожали, хватали ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.       Кэти поставили в конец ряда. Она стояла прямо, не опуская головы, и смотрела на толпу.       — А эта держится молодцом, — заметил кто-то из покупателей. — Испанки вон все ревут, а эта — ни слезинки.       — Это дочь команданте английского города, — сообщил дон Карлос, восседавший на возвышении с молотком в руке. — Кэти Ким. Рыжая, зеленоглазая, образованная. Играет на клавесине, вышивает гладью, говорит по-французски и по-испански. Настоящая леди. Начальная цена — тысяча дублонов.       Зал ахнул. Тысяча дублонов — огромные деньги. Столько стоил хороший корабль или целая плантация.       — Тысяча! — крикнул кто-то из первого ряда.       — Тысяча двести! — перебил другой.       — Полторы!       Кэти стояла, слушала, как ее продают, и думала. Думала о том, что отец когда-то рассказывал ей об аукционах. О том, как рабов выставляют на торги, как покупатели осматривают их зубы, как щупают мышцы, как торгуются за каждую монету.       — Помни, Кэти, — говорил он. — Человек — не товар. Никогда не позволяй никому сделать тебя товаром. Если кто-то попытается — убей его. Или умри, пытаясь.— Убей или умри, — прошептала она, глядя на дона Карлоса.       — Две тысячи! — донеслось из задних рядов.       Тишина. Молоток стукнул один раз.       — Две тысячи дублонов за английскую леди! — провозгласил дон Карлос. — Кто больше?       Молчание.             — Два раза!       Молчание.       — Три!             Молоток ударил в последний раз. Кэти Ким была продана. Покупателем оказался высокий мужчина в черном камзоле, с лицом, напоминающим хищную птицу. Он подошел к ней после торгов, обошел вокруг, как лошадь на ярмарке, и одобрительно кивнул.       — Хороша, — сказал он скрипучим голосом. — Дон Карлос, я доволен. Мои клиенты любят рыженьких. А эта, смотрю, с характером. Такие дольше живут. И дольше приносят прибыль.       — Вы знаете, сеньор Перейра, — заискивающе улыбнулся дон Карлос. — У меня только лучший товар. Если девушка окажется строптивой, мои надзирательницы быстро ее вышколят.       — Не сомневаюсь, — Перейра взял Кэти за подбородок, поворачивая ее лицо к свету. — Будешь работать в «Золотой лилии». Самый престижный дом в городе. Клиенты — губернаторы, капитаны, богатые купцы. Научишься угождать — будешь жить в шелках и есть с серебра. Не научишься... — он не закончил, только улыбнулся, и в этой улыбке Кэти увидела смерть.       Она не дрогнула. Не отшатнулась. Она посмотрела на Перейру тем же спокойным, ровным взглядом, каким смотрела на Л'Олонэ.       — Я быстро учусь, сеньор, — сказала она.       Перейра удивленно поднял бровь, но ничего не ответил. Повернулся и пошел к выходу, бросив через плечо:       — За мной.       «Золотая лилия» оказалась самым роскошным местом, которое Кэти когда-либо видела. Мраморные полы, хрустальные люстры, шелковые обои на стенах, картины в золоченых рамах. В огромном зале на первом этаже стояли диваны и кресла, за которыми суетились девушки в прозрачных платьях, поднося вино и фрукты богатым клиентам.       Но Кэти видела и другое. Она видела глаза девушек — пустые, мертвые глаза, которые смотрели в никуда. Видела синяки на руках, скрытые кружевами. Видела, как одна из них вздрогнула, когда клиент положил руку ей на бедро, и как тут же взяла себя в руки, улыбнулась, наклонилась ближе.       — Это тоже клетка, — поняла Кэти. — Только позолоченная.       Ее привели в комнату на втором этаже. Маленькую, но чистую, с кроватью, застеленной бельем, с зеркалом в резной раме и туалетным столиком. На столике лежали платья — красивые, дорогие, почти прозрачные.       — Переоденься, — сказала надзирательница, грузная женщина с лицом, напоминающим маску. — Через час у тебя первый клиент. Сеньор Перейра хочет посмотреть, чему ты научилась.       — А если я откажусь? — спросила Кэти.       Надзирательница усмехнулась.       — Милая, здесь все начинают с отказа. А заканчивают тем, что сами приходят в комнату. Это не хуже, чем работать в поле или торговать собой на улице. Здесь тепло, сытно и безопасно. Живи, радуйся. А будешь упрямиться — отдадим матросам. Они тебя быстро вылечат от гордости.       Она вышла, закрыв дверь.       Кэти осталась одна. Она подошла к окну — за ним была решетка. Толстая, кованая, вмурованная в камень. Внизу шумел город, пахло жареным мясом и ромом, слышались крики, смех, музыка. Свобода была в двух шагах. И так же далеко, как звезды.       Она села на кровать и закрыла глаза. Отец. Она снова позвала его, как делала каждую ночь. И он пришел — ее память, ее сила, ее оружие.       — Что бы ты сделал, папа? — прошептала она. — Как бы ты выбрался?       В ответ она услышала его голос — тот самый, которым он учил ее фехтованию, когда ей было двенадцать.       — Никогда не сражайся с врагом в открытую, если можешь ударить со спины. Никогда не показывай свой страх, если можешь показать силу. Никогда не позволяй врагу знать, что ты задумала. Улыбайся. Подчиняйся. Жди. И когда он расслабится — ударь.       — Ударь, — повторила Кэти, открывая глаза.       Она встала, подошла к туалетному столику и открыла ящик. Там лежали гребни, помада, румяна, духи. И маленькие ножницы — маникюрные, острые, с загнутыми концами. Кэти взяла их, спрятала в складках платья и начала переодеваться.       Когда час прошел, она спустилась вниз. В платье из синего шелка, с распущенными волнами рыжих волос, с гордо поднятой головой. Девушки в зале обернулись на нее, перешептываясь. Кто-то улыбнулся — зло, насмешливо. Кто-то покачал головой — мол, еще одна, сломается через неделю.       — Ну-ну, — сказала надзирательница, ведя ее к лестнице. — Клиент ждет. Сеньор Альварес, богатый купец из Картахены. Будь ласкова, и он будет щедр.       Сеньор Альварес оказался толстым мужчиной лет пятидесяти, с жирными руками и маслеными глазками. Он сидел в кресле, попивая ром, и когда Кэти вошла, его лицо расплылось в улыбке.       — Ах, какая красавица! — воскликнул он. — Рыженькая, зеленоглазая. Дон Перейра знает, чем угодить своим лучшим клиентам.       Он встал, подошел к Кэти, протянул руку, чтобы коснуться ее лица. Кэти не отстранилась. Она стояла, глядя на него спокойно, и ждала.       — Как тебя зовут, милая? — спросил он, скользя взглядом по ее телу.       — Кэти.       — Кэти, — повторил он, облизывая губы. — Красивое имя. Ты, наверное, скучаешь по дому? По семье? Не волнуйся, я буду ласков. Если ты мне понравишься, я куплю тебя у Перейры. Будешь жить в моем доме в Картахене. Шелка, драгоценности, слуги.       Он снова потянулся к ней, и в этот раз его рука легла ей на плечо, скользнула вниз, к груди.       — Сними платье, — приказал он. — Я хочу посмотреть на тебя.       Кэти смотрела на него и видела не человека. Она видела врага. Видела клетку. Видела Л'Олонэ, который смеялся над ней, и дона Карлоса, который продал ее, и Перейру, который купил. Видела всех, кто превращал женщин в вещи.       — Сними, я сказал! — голос Альвареса стал резче.       Кэти медленно подняла руки к плечам, к завязкам платья. И в этот момент, когда его взгляд скользнул к ее груди, когда его рука сжалась в предвкушении, она выхватила ножницы.       Движение было быстрым, как удар змеи. Она прижала острие к его горлу, к тому месту, где пульсировала сонная артерия, и прошептала:       — Одно движение — и ты умрешь.       Альварес замер. Его лицо побелело, глаза расширились от ужаса.       — Ты... ты что делаешь? — прохрипел он. — Ты с ума сошла? Стража! Стра...       — Заткнись, — Кэти нажала сильнее, и тонкая струйка крови потекла по лезвию. — Крикнешь — умрешь. Позовешь на помощь — умрешь. Дернешься — умрешь. Я здесь новая, мне терять нечего. А ты? У тебя есть дом в Картахене. Деньги. Жена, наверное, дети. Хочешь умереть сегодня, в этой грязной комнате, от руки девчонки, которую собирался купить?       Альварес молчал, глядя на нее безумными глазами. Он не верил, что это происходит. Что эта хрупкая, красивая девушка, которую он собирался взять силой, сейчас держит его за горло и смотрит на него глазами убийцы.       — Что... что тебе нужно? — выдавил он.       — Мне нужно, чтобы ты ушел, — спокойно ответила Кэти. — Ушел и сказал Перейре, что я тебе не понравилась. Что я слишком худая. Или слишком молодая. Или слишком дикая. Мне все равно. Но если я узнаю, что ты кому-то рассказал правду, я найду тебя. Где бы ты ни был. В Картахене, в Мадриде, на краю света. Я найду тебя и перережу горло, как свинье.       Она улыбнулась. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ни капли тепла.       — Ты понял меня, сеньор Альварес?       Он судорожно кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       — Тогда вставай. Медленно. И уходи.       Он встал, шатаясь, и побрел к двери. Кэти шла за ним, держа ножницы наготове. Когда он взялся за ручку, она остановилась и прошептала:       — И еще одно. Если ты когда-нибудь купишь еще одну девушку, если прикоснешься к кому-то, кто не может защитить себя, я узнаю. И тогда смерть покажется тебе милосердием.       Альварес вылетел в коридор, как пробка из бутылки. Кэти слышала, как он бежит вниз по лестнице, как кричит что-то Перейре, как хлопает входная дверь. Она стояла посреди комнаты, сжимая в руке окровавленные ножницы, и не чувствовала ничего. Ни страха. Ни облегчения. Только холодную, звенящую пустоту.       — Я сделала это, — подумала она. — Я сделала первый шаг.       Новость разнеслась по «Золотой лилии» мгновенно. Девушки шептались по углам, поглядывая на Кэти с ужасом и любопытством. Никто не понимал, как эта новенькая, которую привезли неделю назад, смогла напугать одного из самых жестоких клиентов Перейры.       — Это правда, что ты чуть не убила его? — спросила ее одна из девушек, темноволосая красавица по имени Изабелла. — Говорят, Альварес до сих пор дрожит, когда слышит слово «рыжая».       — Я просто показала ему, что у меня есть ножницы, — ответила Кэти, не поднимая глаз от платья, которое штопала.       — Ножницы? — Изабелла рассмеялась, но в смехе не было веселья. — Ты сумасшедшая. Он мог убить тебя. Или Перейра выпорол бы до смерти. Ты знаешь, что он сделал с Марией, когда она ударила клиента?       — Мария жива? — спросила Кэти.       Изабелла замолчала. В ее глазах промелькнула тень.       — Нет, — тихо сказала она. — Мария умерла. Через три дня.       Кэти отложила иголку и посмотрела на Изабеллу.       — Я не Мария, — сказала она. — И я не умру. Ни через три дня. Ни через три года. Я уйду отсюда. И когда я уйду, я заберу с собой тех, кто захочет.       Изабелла смотрела на нее, и в ее взгляде мелькнуло нечто, похожее на надежду.       — Ты правда веришь, что отсюда можно уйти? — спросила она.             — Я верю, что отсюда можно уйти только одним способом, — ответила Кэти. — Стать сильнее тех, кто нас держит. А чтобы стать сильной, нужно научиться не бояться. И нужно иметь план.       — И у тебя есть план? — в голосе Изабеллы прозвучала усмешка, но не злая. Скорее удивленная.       — Пока нет, — призналась Кэти. — Но я работаю над ним.       Девушки засмеялись. Не над Кэти, а вместе с ней. Впервые за долгое время в «Золотой лилии» прозвучал настоящий, живой смех.       Но были и те, кто не смеялся. Старшие девушки, которые работали здесь годами, которые смирились со своей судьбой и больше ни на что не надеялись. Они смотрели на Кэти с ненавистью — за то, что она не сломалась, за то, что она не плакала, за то, что она посмела верить.       — Дура, — бросила одна из них, пышная блондинка по имени Роза, когда Кэти проходила мимо. — Думает, что она лучше нас. Что выберется. А знаешь, что случится с тобой, дурочка? Тебя сломают. И ты будешь ползать на коленях и умолять о пощаде, как мы все.       Кэти остановилась и посмотрела на Розу. Долгим, спокойным взглядом, от которого той стало не по себе.       — Может быть, — сказала Кэти. — А может быть, я выйду отсюда с ключами от всех клеток. И тогда ты приползешь ко мне на коленях и будешь умолять выпустить тебя.       Роза побледнела. Девушки, стоявшие рядом, замерли, ожидая взрыва. Но Кэти уже ушла, оставив после себя тишину, в которой звенело нечто новое — страх. Не перед Перейрой, не перед клиентами, а перед этой рыжей девчонкой, которая смотрела на мир глазами, полными льда.       В своей комнате, запершись на задвижку, Кэти сидела на кровати и смотрела на карту. Не на морскую карту — на карту «Золотой лилии», которую она нарисовала на клочке бумаги, тайком срисовывая расположение комнат, коридоров, лестниц.       Она делала это каждую ночь. Изучала. Запоминала. Искала слабые места.       — Выход один — парадная дверь, — шептала она, водя пальцем по бумаге. — Окна зарешечены. Надзирательницы спят на первом этаже, у лестницы. У Перейры всегда при себе пистолет и сабля. В доме двенадцать девушек. Шесть из них сломлены, не помогут. Две — Изабелла и Кармен — могут. Остальные...       Она задумалась, глядя на потолок. Потолок был высоким, с лепниной. Над ним — чердак. А над чердаком — крыша. А с крыши...       — С крыши можно спуститься во внутренний двор, — продолжала она шептать. — А из двора — на улицу. Нужно только перелезть через стену.       Она отложила карту и закрыла глаза. Мысли текли медленно, тяжело, как смола. Она устала. Устала бояться, устала притворяться, устала быть сильной. Но она знала, что не имеет права сломаться. Если она сломается — никто не спасет ее. И не спасет тех девушек, которые начали на нее смотреть с надеждой.       — Я стану сильной, — прошептала она в темноту. — Я стану самой сильной из всех. Я стану капитаном. У меня будет корабль. Команда. Я буду бороздить эти моря и заберу у этих ублюдков все, что они у меня отняли.       Она открыла глаза и посмотрела в окно, на звезды. Те же звезды, что и над Дроганом. Те же, что видели ее детство, ее любовь, ее боль.       — Я буду первой женщиной-капитаном в этих морях, — сказала она. — И меня будут бояться. Бояться так, как сейчас боюсь я. А потом — еще сильнее.       Она улыбнулась. Впервые за много дней — не ледяной улыбкой убийцы, а теплой, живой, почти счастливой. Потому что впервые у нее появилась цель. Не мечта, не надежда, а цель. Четкая, ясная, достижимая.       — Подожди меня, Алекс, — прошептала она. — Я стану той, кто достоин тебя. Или той, кто сможет жить без тебя.       В ту же ночь, за много миль от Тортуги, Алекс Доолан стоял перед Богумиром Кимом в полуразрушенной ратуше Дрогана. Вокруг них толпились матросы, капитаны, ополченцы. Астер, Денис и Ремул держались чуть позади, но готовые поддержать своего капитана в любой момент.       — Ты потерял мою дочь, — голос Богумира был тихим, но в этой тишине чувствовалась сила, способная сокрушить любого. — Ты сговорился с Л'Олонэ. Ты предал нас.       — Да, — сказал Алекс, глядя ему прямо в глаза. — Я предал. Я сговорился. Я потерял Кэти.       Богумир медленно поднялся из-за стола. В его руке блеснул пистолет — короткоствольный, тяжелый, с инкрустированной рукоятью. Тот самый, с которым он когда-то ходил на абордаж. Тот самый, из которого он стрелял на дуэли с Дооланом в день нападения на город. Теперь он смотрел на сына своего побратима, и в его глазах не было ничего, кроме черной, ледяной ярости.       — Ты знаешь, что я сделал бы с любым другим на твоем месте? — спросил он, взводя курок.       — Знаю, — Алекс не отступил. — Вы бы его убили.       — Убил? — Богумир усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что у стоящих рядом моряков побежали мурашки по коже. — Убил бы? Нет, Доолан. Я бы его пытал. Медленно. Долго. Со знанием дела. Я бы вырвал ему язык за ложь. Я бы выколол глаза за то, что он не видел, на кого поднял руку. Я бы отрубил руки за то, что не смог удержать то, что ему доверили. А потом, когда он был бы уже без языка, без глаз, без рук, истекал кровью на полу моей ратуши, я бы выстрелил ему в сердце. И только потом, может быть, я бы убил его.       В зале стало тихо. Даже старый Уолтер, видевший сотни смертей, побледнел.       В эту тишину, скрипнув дверью, вошла Анна. Её платье было перепачкано кровью — она пришла прямо из лазарета. Никто не посмел её остановить. Она встала у стены, скрестив руки на груди, и смотрела. Не на мужа. На Алекса.       Алекс поднял голову, встретил её взгляд и… не смог выдержать. В её глазах не было ненависти. Не было ярости. Было что-то похуже — ледяное, спокойное, беспощадное. Она смотрела на него так, как смотрит мать на убийцу своего ребёнка. Без криков, без слёз. Просто запоминая лицо.       — Но ты не любой, — продолжил Богумир, и в его голосе вдруг прорвалось что-то, похожее на боль. — Ты сын Аластора. Человека, который спас мне жизнь. Человека, который был мне братом. И поэтому я дам тебе шанс.       Он медленно, словно нехотя, опустил пистолет. Алекс вздохнул было с облегчением, но в следующий миг Богумир поднял оружие снова — и выстрелил.       Грохот разнесся по залу, заставив всех вздрогнуть. Алекс вскрикнул и упал на колено, схватившись за ногу. Кровь хлынула сквозь пальцы, заливая дощатый пол.       — Капитан! — Астер рванулся вперед, но двое матросов Богумира перехватили его, заломив руки за спину. Денис и Ремул тоже попытались броситься на помощь, но их скрутили мгновенно.       — Сидеть! — рявкнул Богумир, и его голос, усиленный акустикой пустого зала, ударил по ушам, как удар грома. — Следующий, кто дернется, получит пулю в голову. И не важно, чью.       Он подошел к Алексу, стоящему на коленях в луже собственной крови. Пуля прошла навылет, пробив икру, но не задев кость. Боль была адской, но Алекс сдержал стон, глядя на Богумира снизу вверх.       — Это — за предательство, — сказал команданте, опускаясь перед ним на корточки. — Одна пуля. Одна нога. Ты легко отделался, щенок.       Он схватил Алекса за волосы, заставляя поднять голову.       — Ты украл у меня дочь. Не Л'Олонэ, не пираты. Ты. Ты привел ее на корабль. Ты обещал защищать. Ты сказал, что любишь ее. А потом продал, как мешок с мукой, этому французскому ублюдку.       — Я не продавал, — прохрипел Алекс. — Я думал…       — Ты думал? — Богумир ударил его, с силой, с ненавистью, которую копил все эти дни. Голова Алекса дернулась, из разбитой губы потекла кровь. — Ты вообще умеешь думать, Доолан? Или у тебя вместо мозгов этот твой проклятый крест?       Анна не двинулась с места. Не вскрикнула, не попыталась остановить мужа. Она стояла у стены, и только побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край камзола, выдавали, что она чувствует. Её взгляд по-прежнему был прикован к Алексу.       — Команданте, — подал голос Уолтер, делая шаг вперед. — Он нужен нам живым. Если мы хотим вернуть…       — Я знаю, что он нужен, — оборвал его Богумир. — Потому он и жив. Потому что живым он принесет больше пользы, чем мертвый. Но это не значит, что я позволю ему уйти от расплаты.       Он выпрямился, вытер руку о камзол и посмотрел на Алекса сверху вниз.       — Ты пойдешь на Тортугу. Ты найдешь мою дочь. Ты вернешь ее. Живой. Целой. Настолько целой, насколько это еще возможно после того, что ты натворил. И если ты ее вернешь, может быть, я не выстрелю тебе во вторую ногу. А может быть, и выстрелю. Посмотрим.       Он повернулся к остальным, и в его взгляде читалось предупреждение для всех, кто думал, что может предать Дроган.       — Дать ему «Морскую деву». И лучших людей. Тех, кто готов идти в ад и обратно. И запомните, — его голос стал тихим, почти шепотом, но в этом шепоте слышалась сталь. — Если он вернется без моей дочери, я убью его сам. А если кто-то из вас попытается ему помочь сбежать, я убью вас. Медленно. Со знанием дела. Я достаточно стар, чтобы знать, как делать больно.       Он посмотрел на Алекса, который, стиснув зубы, пытался встать, опираясь на здоровую ногу. Кровь все еще текла, но он не просил помощи. Не просил пощады. Только смотрел на Богумира, и в его глазах было что-то, что заставило команданте на миг замереть.       — Ты прав, — сказал Алекс, пошатываясь, но выпрямляясь во весь рост. — Я предал. Я заслужил эту пулю. И еще десять. Но я верну Кэти. Клянусь своей жизнью. И если я не сдержу клятву, можешь делать со мной что хочешь. Пытать. Резать. Вешать. Я приму это. Потому что это будет справедливо.       Он замолчал, переводя дыхание. Боль в ноге пульсировала, перед глазами плыли круги, но он держался.       — Но когда я верну ее, — продолжил он, — когда она будет в безопасности, я попрошу у тебя не прощения. Я попрошу кое-что другое.       — И что же? — Богумир прищурился.       — Корабль, — твердо сказал Алекс. — Не тот, который ты мне даешь сейчас, а свой. И право идти за Л'Олонэ. Потому что я не успокоюсь, пока этот ублюдок не будет на дне. И я знаю, что ты хочешь того же.       Богумир смотрел на него долго, очень долго. В зале никто не смел дышать. Даже кровь, капающая на пол, казалось, замерла.       — Ты наглый, Доолан, — наконец произнес команданте. — Наглый и глупый. Но, может быть, именно это нужно, чтобы убить такого зверя, как Л'Олонэ.       Он шагнул к Алексу, и на миг всем показалось, что он снова ударит. Но вместо этого Богумир протянул руку — не для удара, а для рукопожатия.             — Верни мне дочь, — сказал он. — А потом поговорим о мести.       Алекс посмотрел на его руку, потом на свою окровавленную ладонь, и пожал. Крепко, не глядя на боль.       — Верну, — пообещал он. — Или умру.       — Или умрешь, — кивнул Богумир. — Пошли вон. Врач ждет у причала. Перевяжут твою ногу, и чтобы через час был на корабле. Тортуга не ждет.       Алекс кивнул и, прихрамывая, направился к выходу. Астер, Денис и Ремул, которых уже отпустили, бросились к нему, поддерживая с обеих сторон.       — Капитан, вы как? — прошептал Денис, глядя на окровавленную штанину.       — Бывало и хуже, — сквозь зубы ответил Алекс. — Пошли. У нас мало времени.       Когда он поравнялся с Анной, она шагнула ему навстречу. Астер и остальные замерли, готовые защищать капитана, но Анна даже не взглянула на них. Она смотрела на Алекса — всё тем же ледяным, спокойным взглядом.       — Мадам Ким, — начал было Алекс, но она перебила.       — Молчи, — голос её был тихим, но в этой тишине он прозвучал как приговор. — Я не хочу слышать твоих оправданий. Я не хочу слышать твоих клятв.       Она протянула руку, и Алекс увидел на её ладони серебряную пулю — гладкую, тяжелую, такую же, как та, что только что вытащили из его ноги.       — Это для тебя, — сказала Анна. — Если зверь внутри тебя возьмёт верх — или если ты посмеешь вернуться без неё… я не стану ждать, пока мой муж сделает это снова. Я сделаю это сама.       Она вложила пулю в его ладонь, и Алекс почувствовал, как холод металла пробирает до костей.       — Я не прошу прощения, — прошептал он.              — И не получишь, — Анна отвернулась и пошла к выходу. У двери она остановилась, не оборачиваясь: — Но если ты привезёшь её домой… если она будет жива… тогда, может быть, я не стану целиться в сердце.       Дверь за ней закрылась.       Час спустя «Морская дева» — легкая, быстрая шхуна с тремя мачтами и двенадцатью пушками — покачивалась на волнах у выхода из бухты Дрогана. На палубе суетились матросы, проверяя снасти, закрепляя пушки, готовя корабль к дальнему плаванию.       Алекс стоял у штурвала, опираясь на здоровую ногу. Нога была перевязана, но боль не утихала, пульсируя в такт сердцу. Он смотрел на берег, на огни города, который он предал, который его простил — или не простил, но дал второй шанс.       В левой руке он всё ещё сжимал серебряную пулю. Поднёс к лицу, посмотрел на неё в свете факелов. Холодный, равнодушный металл. Память о выстреле. Память о взгляде Анны. Он сунул пулю в карман, рядом с крестом отца, и почувствовал, как они лежат вместе — наследие и проклятие, надежда и приговор.       — Капитан, — рядом встал Астер. — Команда готова. Двадцать человек, все проверенные. Пушек хватит, чтобы дать бой, но в открытом море с флотилией Л'Олонэ нам не справиться.       — Мы и не будем с ним сражаться, — ответил Алекс. — Мы придем за Кэти. Тихо. Быстро. И уйдем, пока он не опомнился.       — А если не получится тихо?       Алекс повернулся к нему. В его глазах, в свете факелов, снова замерцал зеленый огонь — нечеловеческий, хищный.       — Тогда покажем ему, на что способны проклятые.       Астер кивнул, не задавая больше вопросов. Он знал, что капитан изменился. Тот Алекс, который боялся своего проклятия, который стыдился его, который пытался быть нормальным человеком, умер там, на острове, среди джунглей и страха. На его месте родился новый — тот, кто принимал свою темную сторону, кто не боялся стать чудовищем, чтобы спасти любимую.       — Отдать швартовы! — скомандовал Алекс, и его голос прозвучал над водой, как удар хлыста. — Поднять паруса! Курс — Тортуга!       Корабль вздрогнул, словно живой, и медленно двинулся в открытое море. Берег Дрогана таял в темноте, огни становились все меньше, пока не превратились в тонкую золотую нить на горизонте.       На причале, там, где кончались фонари и начиналась чернота воды, стояла Анна. Она не махала, не кричала. Просто смотрела, как уходит корабль, унося с собой её надежду и её приговор. Богумир подошёл сзади, встал рядом.       — Ты отдала ему пулю, — сказал он, не спрашивая.       — Да.              — Думаешь, он воспользуется?       Анна молчала долго, глядя на исчезающий в темноте парус.       — Не знаю, — ответила она наконец. — Но теперь он знает: если он предаст её снова, ему не придётся ждать твоего суда. Я сама свершу правосудие.       Богумир посмотрел на жену — на эту женщину, которая ещё утром меняла повязки раненым, а теперь стояла на ветру с лицом, высеченным из камня.       — Ты стала жёстче, — сказал он.       — Я стала матерью, которая потеряла дочь, — ответила Анна. — И которая больше ничего не потеряет.       Она повернулась и пошла к городу, оставив Богумира одного на причале смотреть вслед уходящему кораблю.       Алекс смотрел на юг, туда, где ждала его Кэти, и чувствовал, как внутри разгорается огонь. Не гнев, не ярость, а нечто более глубокое — древнее, дикое, неудержимое. Зверь внутри него просыпался, и на этот раз Алекс не пытался его унять.       — Я иду, Кэти, — прошептал он в темноту. — Держись. Я иду.       В ту же ночь, в «Золотой лилии» на Тортуге, Кэти сидела на подоконнике и смотрела на звезды. Она не знала, что Алекс уже в пути. Не знала, что отец выстрелил ему в ногу, но дал корабль. Не знала, что скоро, очень скоро, ее судьба изменится.       Но она знала другое. Она знала, что больше не будет жертвой. Что она будет бороться. Что она станет сильной. И что однажды, когда этот кошмар закончится, она выйдет в море — не как беглянка, не как спасенная, а как капитан.       — Я буду первой, — прошептала она в темноту. — Первой женщиной-капитаном в этих морях. И меня будут бояться. Бояться так, как боятся шторм. Как боятся смерть. Как боятся самого дьявола.       Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего от той Кэти, которая когда-то танцевала польку на площади Агатового цвета. Эта была улыбка женщины, которая прошла через ад и решила вернуться не с пустыми руками, а с факелом, чтобы поджечь этот ад изнутри       Звезды молчали. Но Кэти знала — они слышали. И где-то там, в Дрогане, отец смотрел на те же звезды и шептал ее имя. А где-то на море Алекс Доолан стоял на палубе «Морской девы» и смотрел на юг, туда, где ждала его битва.       И все они знали: эта ночь — последняя спокойная ночь перед бурей. А утром начнется то, что изменит их жизни навсегда.