Глава 21. Сёстры по несчастью

      Свет в щели погас. Кэти лежала в темноте, слушая, как за переборкой кто-то плачет. Не тот безнадежный, тихий плач, к которому она привыкла за эти дни, — истеричный, сдавленный, полный ужаса. Испанские девушки. Шесть штук, как сказали пираты. Их привели на корабль несколько часов назад, и теперь они заливались слезами в соседнем трюме.       Кэти прижалась ухом к холодной доске. Голоса были молодыми, почти детскими. Кто-то молился — быстро, испуганно, сбиваясь на каждом втором слове. Кто-то звал мать. Кто-то просто повторял одно и то же: No, por favor, no.       — Señoritas, — раздался вдруг голос, спокойный и ровный, почти материнский. — Cálmense. Dios con nosotros.       Молитва. Кэти разобрала слова: Ave María, llena eres de gracia… Девушки подхватили, и голоса их, дрожащие, срывающиеся, слились в тихое, печальное пение. Оно звучало странно в этом трюме, среди бочек с солониной и запаха гнили, но Кэти чувствовала, как что-то теплое разливается в груди. Не надежда — надежда умерла. Память. Воспоминание о том, как в детстве она сама шептала молитвы, когда отец уходил в море и не возвращался неделями.       Она не знала, сколько прошло времени. Молитвы смолкли, сменившись тихими разговорами. Кэти различала отдельные слова — испанский она знала плохо, но достаточно, чтобы уловить смысл.       — ¿A dónde nos llevan? — спросил кто-то, голос дрожал.       — A Tortuga, — ответила та, что молилась. — Lo oí cuando hablaban los piratas.       Тишина. Потом снова голоса, быстрые, испуганные. Кэти услышала слово vender — продать. Casa — дом. Hombres — мужчины.       Она поняла все без перевода.       — Yo no quiero morir, — прошептала самая младшая, и в ее голосе было столько отчаяния, что у Кэти сжалось сердце.       — No morirás, — ответила старшая. — Nos salvarán. Mi padre es amigo del gobernador. Él pagará rescate.       Кэти прикрыла глаза. Она хотела сказать им, что никакой выкуп не поможет. Что Л’Олонэ не отпускает пленников, если только они не мертвы. Что их ждет Тортуга, и Золотая лилия, и дон Карлос, который заплатит за их невинность звонкой монетой. Но она молчала. Слова застряли в горле.       Тихо, стараясь не шуметь, она начала скрести ногтем по дереву переборки. Раз, два, три… Семь ударов. Пауза. Снова семь.       С той стороны смолкли. Потом раздался шепот:       — ¿Quién está ahí?       — Inglesa, — ответила Кэти, прижимаясь губами к щели. — Me llamo Catherine. También soy prisionera.       Молчание. Потом голос, тот самый, старший, спокойный:       — Soy Isabella. ¿Cuánto tiempo llevas aquí?       Кэти не знала испанских слов для дни или недели. Она просто сказала:       — Mucho tiempo. Demasiado.       Разговор завязался. Испанский Кэти был ломаным, но девушки понимали. Они рассказывали о себе: Изабелла, двадцати двух лет, дочь богатого купца из Кадиса, ехала к жениху в Картахену. Кармен, восемнадцать, — с ней рядом, плакала всю дорогу, у нее остались в Испании мать и младший брат. Летисия, шестнадцать, самая младшая, — ее отец был капитаном брига, и она видела, как пираты убили его на палубе. Беатрис, двадцать, дочь адвоката, ехала к тетке в Новый Свет. Роза, двадцать пять, вдова, возвращалась из паломничества в Сантьяго-де-Компостела.       — Y tú? — спросила Изабелла. — ¿Por qué estás aquí?       Кэти помолчала. Как объяснить? Как сказать этим девушкам, что ее предал тот, кого она любила? Что отец, команданте Дрогана, не смог защитить ее? Что она — дочь английского капитана — оказалась в одном трюме с испанками, которых когда-то считала врагами?       — Mi ciudad fue atacada, — сказала она наконец. — Los piratas me tomaron. Mi padre... mi padre no pudo salvarme.       Изабелла не стала расспрашивать. Только тихо сказала:       — Rezaremos por ti, hermana.       — Rezaremos por todas, — ответила Кэти, и эти слова прозвучали в ее устах странно, почти чужеродно.       Они не спали в ту ночь. Говорили о доме, о том, что оставили за спиной, о том, чего боялись и на что надеялись. Кармен плакала, вспоминая брата. Летисия, которая уже не плакала, просто молчала, и ее молчание было страшнее любых слез. Изабелла читала молитвы, и ее голос, тихий и ровный, казался единственной ниточкой, связывающей их с миром, который они потеряли.       Кэти слушала и думала. О том, что они такие же, как она. Что их тоже продадут, унизят, сломают. Что у них нет шанса. Ни у одной.       Но где-то в глубине, там, где еще теплилась искра, рождалась мысль: вместе мы сильнее.       — Hay que escapar, — сказала она, когда Изабелла закончила молитву. — Antes de que lleguemos a Tortuga.       Тишина. Потом шепот, полный ужаса:       — ¿Estás loca? Nos matarán.       — Nos matarán de todas formas, — ответила Кэти. — En Tortuga. Pero más despacio. Con más dolor.       Она рассказала им о Тортуге. О Золотой лилии. О доне Карлосе. О том, что ждет тех, кого продают на аукционе. Голос ее был ровным, почти бесстрастным, но каждое слово падало в темноту, как камень в воду, расходясь кругами ужаса.       — Yo lo vi, — закончила она. — Yo lo viví. Y no quiero que ustedes también.       Долгое молчание. Потом Изабелла сказала:       — ¿Qué propones?       Кэти прижалась к переборке, понижая голос:       — Hay que encontrar una salida. Las guardias cambian cada cuatro horas. El que trae la comida viene solo. Si logramos abrir la puerta...       — ¿Y luego? — спросила Роза, та, что была старшей. — Estamos en medio del mar.       — Hay botes salvavidas. Los vi cuando me trajeron. En la popa.       — ¿Y los piratas? — это Кармен, голос дрожал.       — Los engañaremos. O los mataremos. Si es necesario.       Кэти не сказала им, что у нее нет плана. Не сказала, что не знает, где ключи от замков. Не сказала, что пиратов в двадцать раз больше, и что у них есть оружие. Она знала одно: если они не попытаются, то точно умрут. А если попытаются — может быть, успеют.       Изабелла долго молчала. Потом, когда Кэти уже думала, что она отказалась, сказала: — Mañana. Cuando traigan la comida.       Они начали готовиться.       Кэти рассказала им все, что знала о корабле: где ходят пираты, где хранятся ключи, где стоят лодки. Она сама удивилась, сколько запомнила за эти дни — каждый скрип, каждый шаг, каждую смену караула. Страх обострил память, сделал ее цепкой, как капкан.       Девушки слушали, запоминали. Изабелла распределила роли: кто отвлечет стражника, кто возьмет ключи, кто поведет остальных. Голос ее был спокойным, уверенным, и в этом голосе, в этой внезапно проснувшейся решимости, Кэти увидела то, что сама носила в себе — силу отчаяния.       — Dios nos ayude, — прошептала Беатрис, когда все было оговорено.       — Dios nos ayude, — повторили остальные.       Кэти не верила в Бога. Не после того, что с ней сделали. Но она промолчала.       День тянулся медленно. Кэти слышала, как девушки за стеной шепчутся, готовятся, молятся. Она сама проверила замок на своей двери — крепкий, железный, с масляным механизмом. Если бы у нее была хотя бы шпилька, тонкая проволока… Но у нее ничего не было.       Она ждала.       Ближе к вечеру, когда в трюме стало совсем темно, с той стороны раздался глухой удар, потом возня, приглушенный крик. Кэти прильнула к щели, пытаясь разглядеть, но видела только смутные тени.       — ¡Corre! — крикнула Изабелла, и Кэти услышала, как заскрежетал засов.       Сердце заколотилось. Они делают это. Прямо сейчас.       Грохот, звон металла, испанская речь, быстрая, испуганная. Потом — топот множества ног. И чужой, грубый, английский окрик:       — Стоять! Стрелять буду!       Кэти замерла. Она слышала, как пираты бегут по палубе, как кричат, как заряжают пистолеты. С той стороны — плач, мольбы, звон цепей.       — В трюм их! Всех! Живо!       Удар. Визг. Потом тишина.       Кэти прижалась к стене, чувствуя, как дрожит всем телом. Она ждала, что сейчас откроют и ее дверь, что ее вытащат, будут бить, пытать. Но время шло, и ничего не происходило.       Только голоса. Изабелла кричала что-то по-испански, быстро, отчаянно. Пираты смеялись.       — Эта, в красном, видно, заводила. Выставить на палубу. Пусть все видят, что бывает с теми, кто не слушается.       Кэти не хотела смотреть. Не могла. Но ноги сами понесли ее к щели в переборке — другой, той, что выходила на палубу. Сквозь узкую прорезь она видела клочок неба, борт корабля, и на нем — фигуры в лохмотьях, сбившиеся в кучу. Пять девушек. И одна, лежащая на досках, которую двое пиратов держали за руки и за ноги.       Красное платье. Изабелла.       — Будешь еще бунтовать, сучка? — голос Л’Олонэ, спокойный, почти ленивый. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на распростертую девушку сверху вниз. — Я научу тебя послушанию. Быстро. Безболезненно. Ну, почти.       Он кивнул, и один из пиратов вытащил нож.       Кэти закрыла глаза. Но крик все равно пробился сквозь веки, сквозь стены, сквозь ее сжатые кулаки. Долгий, высокий, нечеловеческий. Потом второй, третий — уже слабее, переходящий в бульканье.       — Отнесите ее в трюм, — сказал Л’Олонэ. — И пусть сидит там. Остальным — смотреть. Смотреть и запоминать, что бывает с теми, кто забывает, где его место.       Кэти отшатнулась от щели, прижалась спиной к стене. Внутри все дрожало, но она не плакала. Не могла. Только сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, и шептала, беззвучно, одно и то же: Я не плачу. Я не плачу. Я не плачу.       Она не знала, сколько прошло времени. Минуты, часы. С той стороны не было ни звука. Только тихое, прерывистое дыхание — пять человек, которые смотрели, как убивают их подругу, и боялись пошевелиться.       Потом, когда в щелях между досками снова замерцал свет, Кэти услышала шепот. Кармен. Она звала Изабеллу, тихо, снова и снова:       — Isabella… Isabella…       Никто не отвечал.       Кэти прижалась к переборке.       — Isabella жива? — спросила она.       Молчание. Потом Роза, голос сломанный, чужой:       — Жива. Но они… они отрезали ей палец. И сказали, что если кто-то еще попытается бежать, они убьют ее. Медленно. При всех.       Кэти закрыла глаза. Ее план. Это был ее план. И теперь Изабелла расплачивается за него.       — Простите меня, — прошептала она. — Я не думала…       — Ты хотела как лучше, — голос Розы был пустым, безжизненным. — Но мы не сможем. Мы слабы. А они сильны. Это правда, которую мы должны принять.       — Нет, — сказала Кэти, и в голосе ее прозвучала сталь. — Не правда. Мы не слабы. Мы просто… не готовы. Я не учла. Не знала, как они охраняют двери. Не знала, что у них есть пистолеты. Но теперь я знаю. И в следующий раз…       — Не будет следующего раза, — перебила Роза. — Ты слышала, что он сказал? Если мы еще раз попробуем, они убьют Изабеллу. Ты хочешь ее смерти?       Кэти молчала. Слова застряли в горле.       — Ты сильная, — продолжила Роза, и в ее голосе не было осуждения, только усталость. — Мы видели. Ты не плачешь, не кричишь, не молишь о пощаде. Но мы — не ты. Мы боимся. Мы хотим жить. Даже если эта жизнь — в клетке. Ты понимаешь?       Кэти понимала. Она сама была такой — в первые дни. Боялась. Ждала. Думала, что кто-то придет и спасет. Пока не поняла, что спасать ее некому. Пока не поняла, что если она не спасет себя сама, никто не спасет.       Но эти девушки были другими. Они верили в Бога, в семью, в выкуп. Они верили, что их молитвы услышат, что отец Изабеллы заплатит, что губернатор пришлет корабли. Они верили в мир, который был справедлив.       Кэти больше не верила.       — Я понимаю, — сказала она. — Простите меня. Я не хотела…       — Знаем, — ответила Роза. — Молись за нас, inglesa. Как мы молились за тебя. Может быть, твой Бог услышит.       Кэти не стала говорить, что не молится. Не стала говорить, что не верит. Она просто отошла от переборки, села на свое место и закрыла глаза.       Она поняла. Одиночество — это не слабость. Это защита. Когда ты одна, ты рискуешь только собой. Когда ты одна, никто не может тебя выдать. Когда ты одна, никто не может умереть из-за тебя.       Она будет одна. И она выживет. Не для того, чтобы жить. Для того, чтобы отомстить.       За стеной кто-то тихо плакал. Кэти слушала этот плач и чувствовала, как что-то внутри нее твердеет, превращаясь в камень. Она не позволит себе жалеть их. Не позволит себе чувствовать. Чувства — это роскошь, которую она больше не может себе позволить.       — Простите меня, — прошептала она, обращаясь к темноте, к девушкам за переборкой, к Изабелле, которая лежала где-то в углу с отрубленным пальцем и, может быть, тоже плакала. — Я не смогу вам помочь. Но я отомщу за вас. За всех. Клянусь.       Она сжала кулаки, и в этом жесте, в этой тихой, бешеной решимости, родилась новая Кэти. Не та, что плакала, молила, боялась. А та, что будет ждать. Та, что будет учиться. Та, что станет сильной.       И горе тем, кто встанет на ее пути.       Кэти открыла глаза и посмотрела на щель в потолке, где мерцал свет. Где-то там, наверху, Л’Олонэ праздновал победу. Где-то там плакали испанские девушки, которые еще не знали, что их ждет. Где-то там был мир, который предал ее, и она поклялась, что больше никогда не позволит этому миру победить.       — Я выживу, — прошептала она. — Я выживу и вернусь. И тогда…       Она не закончила. Не нужно было. Темнота поняла.