Глава 23. Порт Тортуга – город беззакония.

      Тортуга открылась им на рассвете.       Кэти смотрела на нее сквозь щель в переборке, ту самую, которую считала семьдесят третьей, и не верила своим глазам. Город, о котором она столько слышала от отца, город, который в ее детских снах рисовался мрачной, зловещей твердыней, оказался... обычным. И это было страшнее всего.       Обычные дома — белые, с красными черепичными крышами, теснившиеся на склоне холма, как стадо овец. Обычная гавань — длинный мол, у которого покачивались десятки кораблей: пиратские бриги с черными флагами, торговые шхуны, рыбацкие лодки. Обычные люди — грузчики, тащившие тюки к причалам, торговцы, открывавшие лавки, женщины в ярких платьях, поправлявшие корсеты после ночной работы.       Только если присмотреться — а Кэти научилась присматриваться за эти дни — становилось видно другое.       Вон тот грузчик, что волочит тяжелый ящик, — на его шее висит золотая цепь с пиратским черепом. Та женщина у окна улыбается слишком широко, слишком ярко, а на руке у нее синяки, которые не скрыть даже кружевами. Вон тот корабль у мола — на его мачте не флаг, а человеческий скелет, раскачивающийся на ветру. И запах... запах здесь был не как в Дрогане, где пахло солью, рыбой и водорослями. Здесь пахло ромом, дешевыми духами и чем-то сладковато-приторным, от чего у Кэти свело желудок.       — Тортуга, — сказал кто-то из пиратов, и в голосе его звучала гордость. — Дом, милый дом.       Кэти отшатнулась от щели, прислонилась к стене. Ее тело ныло, голова кружилась — она не ела уже... сколько? Три дня? Четыре? Она перестала считать после того, как Изабелле отрубили палец. После того, как поняла, что голодовка — это не оружие, а медленное самоубийство.       Она ела. На следующий день, когда Л’Олонэ принес миску с какой-то жидкой похлебкой, она съела все. Молча. Не глядя ему в глаза. Потому что поняла: умереть от голода — это не победа. Это поражение. А она не хотела проигрывать.       — Выходите! — дверь распахнулась, и в проеме показался пират — тот, которого называли Борода, огромный, лохматый, с лицом, изрезанным шрамами. — Всех на палубу! Живо!       Кэти не двинулась. Она сидела, прижавшись к стене, и смотрела на него пустыми глазами. За эти дни она научилась не бояться. Не показывать страха. Страх — это еда для таких, как они. А она не хотела их кормить.       — Ты оглохла, сучка? — Борода шагнул в трюм, схватил ее за руку, дернул вверх. — На палубу, я сказал!       Кэти встала. Ноги подкосились, но она удержалась. Она не упадет перед ними. Никогда.       На палубе уже собрались другие пленницы — пять испанских девушек, сбившихся в кучу, бледных, дрожащих, с красными от слез глазами. Изабелла стояла чуть в стороне, прижимая к груди перевязанную руку. Ее лицо было серым, осунувшимся, но она не плакала. Только смотрела на Тортугу, и в ее взгляде была такая тоска, что у Кэти сжалось сердце.       Л’Олонэ стоял у штурвала, наблюдая, как пленниц выстраивают на палубе. Он был в новом камзоле — черном, с золотым шитьем, — и выглядел почти как джентльмен. Почти. Если не считать шрама, пересекавшего все лицо, и глаз — пустых, ледяных, нечеловеческих.       — Красивая картина, — сказал он, оглядывая девушек. — Дон Карлос будет доволен.       Кэти посмотрела на порт, который приближался с каждой минутой. Теперь она видела больше: длинный мол, у которого стояли десятки лодок, каменную набережную, за которой начинались узкие, кривые улочки. На одной из них, прямо у причала, стояло здание — высокое, белое, с колоннами и балконами, увитыми цветами. Над входом висела вывеска: «Золотая лилия».       Кэти прочитала название и почувствовала, как внутри все оборвалось .       Туда, — поняла она. — Меня отвезут туда.       Корабль причалил. Пираты сбросили трап, и Л’Олонэ, не торопясь, сошел на берег. За ним — его люди, за ними — пленницы. Кэти шла последней, опустив голову, но глаза ее были открыты. Она смотрела, запоминала, считала.       Каменные ступени. Семь штук, от причала до набережной. Справа — ряд лавок, где торгуют рабами. Она видела их — мужчин, женщин, детей, стоящих на помосте, с цепями на шеях. Рядом — таверна, из которой доносится пьяный смех. Над дверью — вывеска с изображением обнаженной женщины и бутылки рома.       Поворот налево. Узкая улочка, мощеная булыжником. Слева — дом терпимости, женщины в окнах смотрят на процессию, перешептываются. Справа — склад, из которого грузчики тащат тяжелые тюки. Вон тот, с татуировкой на руке, — Кэти запомнила рисунок: якорь и сердце, пронзенное кинжалом.       Дальше — площадь. Большая, вымощенная белым камнем, с фонтаном посередине. Вокруг — особняки, высокие, богатые, с коваными решетками на окнах. На площади — люди: купцы в дорогих камзолах, пираты в лохмотьях, женщины в ярких платьях, дети, бегающие между ними. Никто не обращает внимания на процессию. Никто не смотрит на девушек. Здесь это обычное дело.       — Стоять! — Л’Олонэ поднял руку, и процессия замерла.       Кэти подняла голову. Они стояли перед особняком — самым большим на площади. Белый, с колоннами, с балконами, увитыми плющом, с тяжелыми дубовыми дверями, на которых были вырезаны львы. Над входом — табличка: «Дон Карлос Мендоса. Торговля ценными товарами».       Ценными товарами, — повторила про себя Кэти. — То есть нами.       Двери открылись. На пороге стоял мужчина — невысокий, полный, в дорогом камзоле из синего бархата, с золотой цепью на шее. Его лицо было круглым, румяным, почти добродушным, если бы не глаза — маленькие, черные, быстрые, которые ощупывали каждую девушку, как мясник оценивает тушу.       — Л’Олонэ, — сказал он, и голос его был мягким, вкрадчивым, почти ласковым. — Я слышал, у вас был удачный рейс.       — Шесть штук, — ответил пират, кивнув в сторону испанок. — Чистокровные, благородные, нетронутые. И одна англичанка — дочь команданте Дрогана.       Дон Карлос перевел взгляд на Кэти. Его глаза пробежали по ней — от рыжих волос до босых ног, — и на губах появилась улыбка.       — Дочь команданте, говорите? — он шагнул к ней, протянул руку, взял за подбородок, поворачивая лицо к свету. — Красивая. Хорошая кровь. Рыжие нынче в моде. Перейра даст за нее хорошую цену.       Кэти смотрела на него и не дышала. Его пальцы были мягкими, теплыми, почти нежными, но от этого прикосновения ей хотелось вырвать собственную кожу.       — Внутрь, — сказал дон Карлос, отпуская ее. — Всех. Приведите в порядок. Перейра придет завтра.       Их повели в дом. Кэти шла, опустив голову, но глаза ее работали. Широкий коридор, мраморный пол, на стенах — картины: обнаженные женщины, морские пейзажи, битвы. Справа — дверь, за которой слышны голоса. Слева — лестница, ведущая наверх. В конце коридора — еще одна дверь, железная, с тяжелым засовом.       — Сюда, — сказал один из охранников, открывая железную дверь.       За ней оказалась комната — большая, светлая, с высокими окнами, зарешеченными коваными решетками. В комнате стояли кровати — шесть, застеленных чистым бельем. На столе — кувшины с водой, миски с фруктами, гребни, зеркала.       — Приведите себя в порядок, — сказал охранник. — Завтра вас осмотрит дон Перейра. Он решает, кто куда пойдет.       Дверь захлопнулась. Кэти осталась в комнате с пятью испанскими девушками, которые смотрели на нее с ужасом и надеждой.       — ¿Qué va a pasar con nosotros? — спросила самая младшая, Летисия, и голос ее дрожал.       — Nos venderán, — ответила Изабелла, и в ее голосе не было слез. Только пустота. — Como a esclavas.       Кэти подошла к окну, посмотрела на улицу. Внизу, на площади, все так же кипела жизнь. Торговцы зазывали покупателей, пираты пили ром, женщины в ярких платьях смеялись, привлекая внимание. Никто не смотрел на окна этого дома. Никто не знал, что здесь, за решетками, сидят шесть девушек, которых завтра продадут, как скот.       — Как тебя зовут? — спросила одна из испанок, та, что была постарше. Роза. Кэти запомнила ее имя.       — Кэти.       — Ты была у них раньше? — Роза кивнула в сторону двери. — Ты знаешь, что с нами будет?       Кэти повернулась к ней. В глазах женщины было столько страха и надежды, что у нее сжалось сердце.       — Знаю, — сказала она. — Меня тоже продадут. Как и вас.       — И ты не боишься? — спросила Кармен, самая молодая, с огромными темными глазами, полными слез.       — Боюсь, — ответила Кэти. — Но я не позволю страху убить меня. Я выживу. И вы выживете. Если будете помнить, кто вы.       — А кто мы? — прошептала Летисия. — Мы никто. Никто не придет за нами.       — Вы — дочери, сестры, жены, — сказала Кэти, и голос ее зазвенел сталью. — У вас есть имена. У вас есть души. У вас есть прошлое и будет будущее. Не позволяйте им отнять это у вас.       Она подошла к столу, взяла гребень, начала расчесывать волосы. Спокойно, не торопясь, как делала это дома, в Дрогане, каждое утро перед тем, как спуститься к завтраку.       — Приведите себя в порядок, — сказала она, не оборачиваясь. — Завтра нас будут смотреть. Нас будут оценивать. Нас будут торговать. Но мы — не скот. Мы — женщины. И мы покажем им, что значит быть сильными.       Девушки смотрели на нее, и в их глазах, в этих испуганных, заплаканных глазах, появлялось что-то новое. Не надежда — надежда умерла в ту ночь, когда Изабелле отрубили палец. Что-то другое. Уважение. Вера в то, что эта рыжая англичанка, которая не плакала, не молила, не ломалась, знает, что делать.       — Sí, — сказала Изабелла, и в ее голосе, впервые за эти дни, прозвучала решимость. — Somos mujeres. Somos fuertes.       Кэти посмотрела на нее, и в ее ледяных глазах мелькнуло что-то теплое. Только на миг.       — Мы выживем, — сказала она. — Все. Я обещаю.       Она не знала, как сдержит это обещание. Не знала, что будет завтра. Не знала, сколько еще дней, недель, месяцев ей придется провести в этой клетке. Но она знала одно: она не сломается. Она будет ждать. Она будет учиться. Она станет сильной.       А потом — она вернется.       За окном смеркалось. В комнату принесли ужин — горячий, пахнущий мясом и специями. Кэти ела, не торопясь, смакуя каждый кусок. Ей нужно было восстанавливать силы. Ей нужно было жить.       Девушки ели молча. Только Летисия, самая младшая, отодвинула тарелку, заплакала.       — Я хочу домой, — прошептала она. — Я хочу к маме.       Кэти подошла к ней, села рядом, обняла за плечи. Девочка была худенькой, дрожащей, такой хрупкой, что, казалось, ее можно сломать одним движением.       — Ты вернешься домой, — сказала Кэти. — Я обещаю.       — Ты не знаешь, — всхлипнула Летисия. — Ты ничего не знаешь. Мы никогда не вернемся.       — Знаю, — Кэти посмотрела ей в глаза. — Меня тоже продадут. Меня тоже увезут. Но я вернусь. И ты вернешься. Потому что мы — сильные. Потому что мы — женщины. Потому что мы не сдаемся.       Летисия смотрела на нее, и в ее огромных темных глазах, в этих глазах, полных слез и страха, появлялось что-то новое. Не надежда. Вера.       — Ты правда веришь, что мы вернемся? — спросила она.       — Верю, — сказала Кэти. — Иначе зачем нам жить?       Они молчали. За окном сгущалась тьма, где-то в городе играла музыка, смеялись люди, пираты праздновали очередную победу. А здесь, в этой светлой комнате с зарешеченными окнами, шесть девушек сидели на своих кроватях и ждали. Ждали завтрашнего дня, который изменит их жизнь. Ждали суда, который вынесут им купцы в дорогих камзолах. Ждали того, что будет дальше.       Кэти лежала на своей кровати, смотрела в потолок и считала щели. Семьдесят три. Те же, что и в трюме. Но здесь, в этой комнате, они казались другими — светлыми, почти безобидными.       — Я выживу, — прошептала она в темноту. — Я выживу и вернусь. И тогда они узнают, что значит быть сильной.       Она закрыла глаза и стала ждать. Ждать завтрашнего дня. Ждать своего часа. Ждать, когда она сможет нанести удар.