Акт II. Глава III — Прощай

***

      И полно им было дальше лить слёзы радости посреди навалившегося горя. Оседлав добрых коней, помчались ветром к великому Новгороду.              По дороге увидали они лесного хозяина, в кожаном одеянии с кафтаном и поясом, с остроконечной шляпе на голове.              Испод, у которого выглядывали очи болотного цвета и нос, подобный высохшей берёзовой веточке. И поклонились они лешему, и узнал Братимир от него такие вести:              — Дремал на сучьях высоких древ, и нежился в тенях широких крон, слышу: вдруг бормочет сверху кто-то и злобно смеётся от неслыханного веселья, — глянул ввысь леший и заприметил лысого карлика с длиннющей бородой и был при нём волшебный колпак.              Продолжил леший, вести разносить и друзьям лесов, морей и гор помогать.              — И замысли его одним ухом познал: летит по свету и крадёт прославленных красою девиц из царских чертогов, к своим горам уносит и там замуж принуждает выходить! — и рукой почесал косматые волосы, напоминающие банный веник из листьев.       — Услыхал о заморской красе и двинулся к Новгороду, — только и успел молвить леший, а уже витязей и след простыл. Вздохнул и потопал к своей тайной пещере под нос прошептав. — Э-эх, молодёжь ещё с кровью горячей и дурной головой…              И миновали высокие стены, поклонилась часовые и посреди укутанных сновидениями царских стражников, на украшенных заморскими изделиями кроватях, покоилась юная царевна под сладким мирным сном.              А рядом бледный и напуганный лежал карлик с откушенной бородой. Ручьём по лбу стекал холодный липкий пот и подлое сердце билось в груди, то замирая, то ускоряясь.              И промеж глаз тянулась алая полоска крови, будто черкнули острой иглой.              А борода валялась у лапищ большого хищного волка, и сверкающие белёсые клыки точно кинжалы угрожающее торчали из голодной пасти с капающей на пол слюной.              И вот уж распахнулись толстые дверцы и ворвавшийся Братимир увидал злобного похитителя чужих жён. И ловко оценив положения дел схватил того за шкирку и сгинул в тёмных коридорах терема.              Волчица Хати двинулась вслед за ними, не забывая прихватить чудную бороду и унести её за собой.       

***

      В царских чертогах присел Братимир за дубовый стол и налил другу чарку заморского вина. Зорко уставился на горбатого колдуна, сидящего рядом в тусклом лунном свете, освещающим полуночный мрак его убранства.              — Ужасный Черномор, красавиц давний похититель… — завёл такую речь молодой князь и страшным пламенем горел холодный взор.              И бледным ликом похититель, учтиво поспешил ответить, чтобы несчастий не отведать.       — Не вели казнить, милостивый государь, а дай слово молвить! — и пальцем с дорогим перстом, махнув на свою ношу, молвил. — Вот, козней всех отец, злодей, туманивший мне разум и развратитель девичьих сердец!              И пал вдруг ниц и жалобно промолвил:              — Не повели в темницу бросить, но ко двору вели подбросить. И службой верной отплачу за дерзость грешную мою! — и принялся считать достоинства свои, уж пальцев нет и сроку всем речам его.              Ударил кубком о скамью царевич из восточных мест и за усы седые прихватил Черномора. Тот взвыл, подобно свинье на убое, и жалобно пролил слезу пустую и скупую.              — Знаю! Не от веления сердца поступаю, но кто же глянет на меня и златом только чешись глумиться над больным, дурным и несчастным колдуном. И знаю кое-что ещё: разгневалась могучая сила неживая, отмщения ищет и блюдёт, покуда светлый Князь в могилу сам уж не придёт.              Смягчился хмурый Братимир и, выдохнув обиду, достал своей чудный меч и бороды ошмётки лишь остались. И Черномор, напрягаясь всем челом, своей главы поднять не смел пред батюшкой-царём.              — Прости, нас крыла грешна пустая злоба и ярость пеленой закрыла вразумление моё, — и, убрав меч, продолжил. — Так будешь мне служить и люду, прошу оставить его, мой друг.              И Фердос, отпустив карлика под службой придворных, удалился в свои палаты дремать с трудного пути и размышлять о жизни своей, и как ему быть дальше в ней.              И, сев в опочивальне, душой вкусил нарастающее внутри безумие и пламя, бушующее в груди словно жар тысяч кузниц, ударив мягким кулаком по стене, промолвил с тусклой прискорбной улыбкой:              — Итак, судьба даёт мне второй шанс… Дабы ещё раз проиграть? — и погрузился в глубокую дрёму.              И снились ему родные края. Бескрайние золотые пески, мерцающие под палящим небесным светилом, тянущиеся до самого горизонта.              Прекрасные города и древние царства, уходящие корнями в глубины истории. И вдруг, подобно упавшей плащанице, накрывшей покойника, укрыла земной мир беспроглядная тьма.              Города охватило пламя и безликие войны, хуже всяких зверей наполнили славное царство, и брызги крови и вопли павших достигали высоких небес.              И во дворце на великом престоле сидела ужасная и непроглядная тьма, пожирающая всякий свет. Текли реки крови подле неё, и хищные звери лизали тому чудищу когти…       И шагнула подле спящего заграничного царевича богиня с мрачным взглядом, худое дело задумала.              

***

      Меж тем, вернувшийся молодой Князь беззвучно приоткрыл крепкие дверцы опочивальни и кошачьим шагом ступил вперёд.              И вот уже коснулись острые концы его замшевых сапожек уголка просторной, широкой кровати со множеством парчовых подушек и тёплых одеял.              И распахнутыми ледяными очами, махнув длинными чёрными ресницами, красная девица, пленительно моргнув, схватила ласковой рукой и прошептала:              — Ушёл ли злой колдун? Пленил его иль голову срубил? — и ловко на подушку обронив, случайно, как бы, нежной грудью прижиматься стала. — Побил булавой и мечом, копьём и кулачищем соперника в любви… Но всех ужасней тот, что молча ждёт меня вдали.              И ужас обуял его, подобно снежной вьюге.              — О?! Скажи мне, о ком же молвишь ты? — и ласки, нежности познав глубоких, он томно прошептал и грозно. — Узнаешь позже сумму свою, дань за полночные ошибки, — коснувшись нежными устами лба его и усыпив в глубокой дрёме, поднявшись, глянуло в оконце.              Под покровом ночи явилась властная колдунья — царица Марья Моревна и сердцем, преисполненным ревностью и злобы, ликом сильно хмурясь, огласила вот как:              — И будет мой прекрасный Князь. Перстом одним легко тебя сгублю и будет вечность мне служить он, прельстившись мной.              О, молчаливая княжна, в сердцах прогневавшись изрядно, пустила грозную стрелу, мелькнувшую быстрее грома Царицы той промеж сверкающих очей.              И бились долго: метались стрелы, бились копья и силы ветра и огня туда-сюда летали.              О дивная Царица злая, сбежать хотела лебедем порхнув, но только камнем со стрелой в груди упала. И стая хищных псов уже давно голубку поджидала…              Аслауг вернулась к постели и, укутавшись в одеяло, мечтательно прошептала:              — Если бы только эта ночь могла длиться вечно… Наш крошечный мирок, лишённый всех печалей и житейских забот. Но вот, грядёт рассвет…       

***

      Багряный диск поднялся далеко за горизонтом, напрочь унося ночные печали и радости, ведомые многому люду и дарующие сладость покоя израненным сердцам и душам.              В палатах любимого друга стоял молодой князь, ни жив ни мёртв он, и от непостижимой боли сердца томился светлый ум и пред его ногами покоился принц Фердос с позолоченным ратным мечом в груди.              Остекленевшими глазами, будто молча осуждая, лежала мирно голова взирая. Давно остывшая, бездушная уж плоть сейчас ему товарищем предстала.              И то горе князю тяжким камнем на сердце упало. Узнал сей меч и дивное искусство, знакомо было князю не впервой.              Ещё в ночи таясь, бродил угрюмый, ничтожной душой звал почести кругом. И кто был братом названым — убогий душегуб проклятый!              — Поймаю лишь, и четвертую разом! — скрипя зубами молвил Братимир, видя знакомую руку и меч. — Велю ко мне в сей миг вести Бориса!              И дрогнув, стражники пустились тотчас за Князем Киевским, стремясь вину загладить. И, возвратясь, упали навзничь оба.              — Великий государь, всё обыскали и видно, давно уж дух того простыл, — и вслед им знахарь прибегает.              И с потным ликом, заплетающимся языком молвит:              «Сгубили бесчестно Князя Бориса и даже тело его для Княжны Марьи не оставили!» — такую весть киевские дружинники, тебя, мой государь, врагом считают и просят объяснений.              Выступили по лбу Братимира голубые вены, точно ядовитые змеи и тихим голосом, едва ли не шёпотом, спросил у стражников:              — О с какой дружиной… Сколько же голов привёл за собой Князь Борис? — и, замерев, ответа ждал, подобно буре назревая гневом.              И стражник произнёс ему:              — Пятьсот отборных витязей из лучших воинов, что видел я, покуда был у них!              И выхватив позолоченный меч Князя Владимира Худого, двинулся к киевскому витязю. На широком дворе, где стояли мощные станом витязи в шлемах и кольчуге с праведным гневом, вопрошали седого воеводу.              — Не знаете стыда и честь свою забыли, неведомый мальчишка князем стал и подло нашего владыку загубил в тенях к нему явившись. О подлеце слыхали много, ответа братья наши требуют сейчас!              Распахнулись дверцы и вышел упомянутый Владыка. Спокоен был он как удав, и меч принёс укрытый позолотой.              — О, вот он я! — и бросив взгляд брезгливый и туманный проговорил. — И вас хотелось прежде мне спросить, покуда вы сюда явились с целью мне неизвестной. Но будет, уже познал обо всём и знаю кто вам милость из бояр представил.              И удивился старший витязь, но мельком глянув и подумав, сказал:              — Безумный отрок, Князь мой быть отныне главным должен, покуда царский род единственный возглавил. Но подлость мне тво… — и вот закончить не успев, губами землю целовал.               И кровь смахнув с меча, промолвил Князь Братимир:              — Уж буду краток, куда ваш Князь сбежал? И если вы не знали, большое горе у меня случилось, — в речах спокойный, будто гладь воды он, рассуждая, говорил. — Почили моего друг любимого от меча того, кто тайком помог на ваш престол взойти.              Холодный взгляд, подобно сабле рассекая, тупил все головы к земле и вот уж леденящим душу тоном молвил дивный богатырь:              — Как с вами дальше поступить, не знаю!.. — и страшен гнев был доброго владыки.              

***

             И, сев на престол, холодным взглядом знатный круг окинув, Рукой махнул Князь, да обратился к воеводам.              Но тут выступил старец и, поклонив голову, произнёс:              — Знаю о вашей беде, о милостивый государь, но поспешными делами не поможешь и лишь больше смуты в народе будет! Уж лучше отпустить их с миром! — и, махнув рукавом, вынул берестяной свиток.              Но Братимир спокойно молвил:              — О старче, всех я отпустил, — и воеводам молвил. — Берите луки, копья и щиты. Готовьтесь к бою, лично поведу к бесчисленным победам.              И радостным ликом старец удивлённо молвил:              — Благодарю вас, милостивый Государь, ибо родные братья…              И холод мелькнул в глубинах кристально чистых голубых очей.              — И вы с ними увидитесь вскоре, — махнув стражникам рукой, грозно приказал. — Стража! Бросьте изменника в темницу!              Смутились некоторые важные особы и только Благояр молча уставился на знакомого и непонятого ему отныне человека.              — Боюсь, не избежать войны тогда нам с Киевским царством! — выступив, молвил Благояр.       — Не чужды нам междоусобные битвы, и поздно явилась мне правда. Не может такая Русь быть сильной. Сборище удельных Князей — всё равно что Царь без головы! Одним мешает страх и жадность, других терзает слабость и лет жестокая пора.              Но Князь отсёк все доводы и, с корнем вырвав точно лишь сорняк, продолжил:              — Но ведомо мне, сколь много у нас врагов. Будто голодные псы уставившись, глядят на сочный кусок жира, — и, взглянув на утратившего боевой дух Хати, сидящего рядом, продолжил. — Двинемся к тюркскому воинству, и я лично сниму голову с плеч могучего белого всадника!              

***

             И вот уж спустя трое месяцев двинулись вдоль лесов и степей с могучим войском Новгородские воеводы. Сметал Братимир всех без оглядки: и видных богатырей, и прославленных тюркских воевод.              И услыхали об этом в сердце империи, вот уже настигла их армия, подобная тьме, без счёту и краю застилала многие холмы и долины.              И вышли на чистом поле биться, неслыханный в поражениях белый воин и русский богатырь явился с мечом рубиться.              И вот ступали они и дрожала Матушка-Земля, сверкали блестящие заморские доспехи и впервые за долгое время молвил белый всадник.              Хриплым голосом, в которой звучали песни проклятий и стенаний.              — О, тяжесть моих грехов, безумие кровопролитных пиршеств! Предвижу знамя гибели своей. Быстрей-быстрей! Несись и дивным ты клинком своим пронзи мне грудь!              И, столкнувшись, загрохотали их мечи. Метали искры точно молнии и покачнулись многовековые дубы, вылетая с корнем из потрескавшейся земли.              На безупречных доспехах цвета первого снега промелькнула трещина и вновь их мечи столкнулись, да было воинское искусство белого всадника настолько ужасным и прекрасным, что поражённый богатырь у него спросил на диалекте бриттов.              — О, дивный витязь, гляжу и поражаюсь! Какой великой прытью, силой и уменьем наделён! С чего бы гнусным тюрам пресмыкаясь, ты голову свою склонил?               И песнь клинков не прерывая, промолвил воин из чуждых всем земель:              — О, ты владыка светлый, познай, как грешна эта плоть и кровь, душа моя погибнуть хочет, сгинуть в пропасти желает! И не заслуживает почестей давно утраченное имя и благородный род мой, видно проклят мной самим.              И хлещет вот уж кровь рекой из латных крепких грудей. Бились славные воины в чистом поле. Рубились, что есть силушки, и обратился весь лес пустыней. Выросли на том месте высокие холмы и склонился Князь солнце, уходя на покой.              — И всё же молвил мне своё именование?! — воскликнул Братимир и, увернувшись от опасного удара, в ответ свою уж кровь пролил.       — О боги, как давно-то было! Стёрлись памятные дни, лишь верный конь, доспехи и клинок сей, вот — всё, чем сейчас являюсь! Лишь помню своего меча название, сей Арондит — мне матушка дала ведь!              И в кровушки испачкавшись воскликнул и был сражён ужасной раною меча. В груди с дырой поехав, молвил:              — О великий герой. Царь, познавший тяготы жизни, внемли моим словам. Есть три сокровища, ради которых стоит отдать жизнь: твоя родина, верные друзья и любимая женщина! И проклят я, ибо утратил их всех.              И растворился силуэт великого рыцаря во мрачной лесной чащи, унёс добрый конь его на тот свет.              Дождался рассвета Братимир и, натягивая свой волшебный лук, молвил тайные речи:              — Ты лети, стрела, как звонкая цепь молний и, тьме подобная, укрой под собой холма и равнины, — и пустил стрелу высоко летящую и размножившись, накрыли стрелы тюров, подобно дождю.              Повёл Князь Братимир своё могучее войско и рубились долго с огромным войском, посланным усмирить восставших. И разбили всех до единого. Порубили, наполнив холмы и реки вражеской кровью. Да лесных зверей почивали.              Услыхали о кончине великого тюрского воеводы и склонились многие удельные Князья пред могучим богатырём — новым Князем Новгородским, и явились на поклон с дарами и предложением.              Собрались дружинники и большое войско образовали, от краёв самых дальних славянских царств, и двинулись рубиться против татаров, басурман и всякой чуди у истоков реки Дуня.              Длилась та сеча целых семь дней и ночей, и порубили всех знатных господ и воеводы из тех, что остались по своим закромам и разбежались от ужаса дикого.              

***

             В большом шатре сидел возмужавший Братимир и наглядеться своей красавицей всё не мог. Долго расчёсывала длинные серебристые локоны прекрасная дева, и вот уже шестой год как двинулись в славный поход.              И жили в пылу битвы и сладости ночи душа в душу и горя не ведали: делили постель и пищу, вели ратных витязей сквозь широкие дубравы и миновали знатные реки, выстилая помост из дубовых стволов.              Взяли мощные крепости и хитрые уловки разгадывали на лету. За все обиды и кровь платили тем же и предавали за каждый сожжённый град чужой тому же.              Уж испугались кочевые люди и даже великий Каган уступил место чести и выплатил огромную дань, о которой поныне слыхать не слыхивали и видеть не видели.              И возвратились обратно к Великому Новгороду и устроили великий пир на весь мир.       Там были и заморские важные гости и многие знатные родом владыки. Уселись за длинный и широкий стол все до единого и принялись гулять и веселиться от души!               И усталый Князь удалился в свои палаты и молча вынул дорогие ему оберег и знамёна товарищей, павших на поле сечи.              — Ушли воеводы, почтенные старцы земле отдались и пламени поклонились всеми чёлами, — сокрушаясь о почивших верных товарищах вздохнул широкой грудью Братимир.              Прошли годы и молодость не улетучилась, наблюдая за дряхлеющими единомышленниками и лишь княжна радовала душу. Утешала сердце, ибо оставалась всё такой же неизменной.              Но как долго продлится это, ведь ещё молоды и прекрасны точно цветы, но придут морозы и все цветы зачахнуть, увянут…              И, вынув заветный сверкающий плод, молча уставился на вечную жизнь Князь и призадумался над грядущими после него людьми и веками.              — О сияющий Государь! — радостно, с почтением воскликнул писарь и поклонился до земли.              Обернувшись, взмахнул позволительно рукой Братимир и дал слово молвить:              — Говори, — и, коснувшись перстом виска, уселся на трон. — Но прежде вот что мне скажи: велика ли наша земля?              Удивился писарь, и почесав c затруднением голову волнительно произнёс:              — Не вели казнить за дерзость, но дай всю правду доложить! — и, осторожно глянув, вытер стекающий по лбу пот и продолжил. — Велика земля наша и плодовита, но голодны желудки страждущих и обделённых…       — Сие действительно так? — и поднялся Братимир, вспомнил о днях отрочества своего и призадумался. — Вот царский указ: велю Ладимира назначить огнищанином и выделить из богатой казны средства по его усмотрению на благо людей.              И, поднявшись, удалился, а вслед за ним примчался испуганный славный витязь, прославленный в боях и долгих походах.              — Князь, о горе постигло нас и проклятье страшное ударило, — и поведал Братимиру следующее:              Явилось из мрака ночного ужасное чудище. На златых крыльях птица смерти настигла широкие поля и выжгла их суровым пламенем, настигла жестокая и бесчестная кончина многих селян, мирян и славных воинов.              И вынул осколок медного клинка, поразился Братимир увидев того спустя множество лет. Ведь бился когда-то с великаном Плёном им и в суровой ночной мгле впервые повстречал её!              И была когтем выцарапана надпись. Но многие летописцы и волхвы глядели долго и не могли прочесть написанного, лишь бледный ликом Братимир уставился на осколок и тяжесть сковала тому душу.              

***

             Пылающие равнины и выжженные поля устилали взор богатыря, мерзопакостный запах, пропитавший одежду и саму землю надолго останется здесь, в назидание будущим сыновьям чудом выживших, устами передаваясь их потомкам.              И по горячим следам из поваленных верхушек деревьев направились смелые воины во главе с Князем за проклятым чудищем.              И, минуя семь лесов и долин, увидали Калинов мост и пламенную реку под ним. Высились рядом могучие горы, подобно нерушимой стене из тверди земной выросшие.              — И Змея Горыныча не видать, что за напасть такая?! — ужасно хмурясь, воскликнул славный витязь Микула.              И ждали долго. Тут смрадным ветром повеяло и вылетел из неведомых земель за Калиновым мостом крылатый змей, а чешуя золотая и будто янтарём сверкая, махнуло чудище широкими крыльями и укрыло ими семь лесов и семь долин одним махом, будто пламенем всё небо заволокло и дыхнуло из пасти страшное пламя.              Закрылись щитами витязи и Братимир пустил тьму в чудище небесное, лишь расхохоталась порождение тьмы, и, махнув крыльями, полетело в сторону Новгорода.       Оглянулся Братимир и видит, как плохи стали его воины и белые тела опалялись копотью и хлопотное это дело. Вольной грудью от печали выдохнул и повелел:              — Вы, товарищи мои, езжайте в мирные луга и велите знахарям вас подлечивать, сам управлюсь и поскачу быстрее на поединок со змием.              Удалились витязи и поскакал тогда Братимир, минуя семь выжженных лесов и опустошённых долин к великому граду.              Полыхали крепкие стены и за три версты пути слышались звонкие удары.              Поскакал ветром добрый богатырский конь и вот уже заприметил Братимир то чудище, крыла одного лишённое. Как ползло оно по сырой земле и сильно уменьшившись изрыгало пламя и свирепыми рубиновыми очами уставилось на младую деву.              Вынул самый острый меч свой Братимир и ринулся на подмогу. Бились долго и уволокло чудище Князя по речному дну за много вёрст пути.              Много рубил крепкую плоть змия Братимир и вот, наконец, отыскал голый участок плоти на широкой груди.              Ударил, и завопившее нечеловеческим голосом чудище вынырнуло и очутилось на морском береге, рухнув камнем на песчаный берег.              С головы до пяток искупался витязь в чёрной кровушке, вытекающей целой рекой и на статного мужчину, уставившись молвив тому:              — Да кто же ты, наконец, такой? — и сочилась чёрная кровушка из открытой раны на груди у того.              И в свете луны отшатнулся богатырь, ибо предстало ему знакомая внешность и бледноликое чудище, слабо воскликнуло. Наконец, молвил людским говором:              — Взгляни на моё лицо, на свою тень, о мой отец!!! — провозгласило великое чудище. — Томился в подземных чертогах и света милого от рождения не видывал, покуда длилось моё заточение. Росла вместе с ним зависть моя и ревность со злобой.              Поведал великий змей сию правду и рухнул навзничь к ногам отца своего.              И с тяжёлым сердцем, ужаснувшим своим делам, упал на колени Братимир.       ‭«Проклинаю тебя! От твоей руки погибнет твой первенец и повсюду за тобой будет следовать погибель. И настигнет тебя ужасная кончина — падёшь от руки той самой женщины, ради которой меня отверг!‭»       Вспомнил обо всех делах своих и клятвах, ценою ошибок своих поразился и учениям, пренебрегая, до чего в итоге докатился!              — О, как мимолётна жизнь! — воскликнул хриплым гласом высокий старец. — И по своей малодушной глупости, как легко и бездумно её прожигаем.              И вопросил у старца этого Братимир, окутанный горечью.              — О вещий старец, поведай мне, велика ли судьба и любовь, и кто же них всех больше? — и поклонился Князь своему великому деду.              Почесал густую бороду почтенный волхв, наставник многих князей и богатырей, молвил колдун Бер. О нет-нет, то был на самом деле владыка мудрости, знающий все об охоте и колдовстве — сам бог Велес!              — Не подчиняется время путям и желаниям людским, и должно идти царям и богам по дороге, открытой им временем — это и есть судьба! Но вот что знай, внук мой: тайны любви превыше всех невзгод и даже смерти!              И удалился старец в небесах шагая, дальше, дальше…              В речах сквозя раскаяньем и болью шагал великий Княжич, глядя в оба, и ведал листьям, ветру и земле, какое было наказание:       

Узнал покуда жизнь шагает

И хладом душу отмеряет,

Ценой всех дел

Конец нам выбирает.

И ведаю о зле и боли,

О братстве и любви

Известно поневоле.

Краса потех, былые дни

Мне радости полны сказания,

Но проклят славой миг

И кровью близкой!

Было наказание…

***

      В чертогах золотом блестевших и дорогим убранством тешась, отринул все дела печальный богатырь и царские труды едва ли не порушил.              С печальным ликом светлая краса, осталась рядом и молвила, коснувшись томным взглядом, души растрогавшись на миг.              — О верный сердцу, друг мой славный, — и к ветру ближе подойдя, пролила слёзы ожидания. — Мне больно это говорить, но предал ты меня, оставил долгим ожиданием томить сыновей и дочерей из-за заветного проклятья.              Уж промелькали годы и не родился в княжестве наследник — на то были свои невзгоды раньше.              И полились обиды, слёзы и гневным тоном молвила она:              — О ты изменник родный, пролил свою же кровь и за обман глубокий повинен расплатиться ты сполна, но вот уже зовёт меня судьба!              Завыли буйные ветра и ночь, сполна взыгравшись, тянула по небу алые жеребцы, роскошную карету жемчугом и красным золотом украшенную.              И ветром унесло княжну безвольную с обидой вместе к властелину сумрака и государю многих войн.              В далёкие края бежали кони, гнали буйные ветра и тени слугами метались рысью позади.              И страшный голос с неба молвил:              — Отныне царская жена мне будет вечно отдана! Ищи меня, коль смерти хочешь, за царством вашим и небесами Светобога!              И слёзы проливая выстоял Братимир, и вот уже вспомнил наставления Дивии.       ‭«…Но запомни мои слова, однажды явится в эти земли ужасное древнее зло, порождение всех грехов и людских пороков. Царь Змей, рождённый из семени царя добродетелей — от его рук и дел взвоют народы и земли омоются кровью. И в отместку за твою мимолётную слабость украдёт твою невесту к неведомым пустошам на краю света, за пределами тридевятого царства и тридесятого государства. И будешь искать помощи у Мораны, ибо она единственная ведает, где прячется его смерть!..‭»       И к рассвету велел готовить богатырского коня и с первыми лучами солнца помчался, минуя семь лесов и равнин к мосту над пламенной рекой.       За которыми тянулись чуждые русскому духу земли, где царила владычица смерти.       — О ветер, что ждёт за тем мостом? — молвил Братимир Стрибожьему внуку.       А тот ему отвечает:       — О богатырь, там мрак и холод круглый год! Томятся проклятые души, и вечность из могил вставать желает ненавистный русскому народу чуждый, смрадный и проклятый злобный дух!       И вот подули неведомые ужасные ветра и рухнул Калинов мост. Опечалился Братимир и принялся думать.       Но тут же выскочил Соловей из лесной чащи и молвит ему:       — Услыхал друг мой о твоём несчастии от дядюшки моего Дажьбога и вот! — подпрыгнул и как дунул, что есть мочи в лёгких.       Погнали северные ветры Братимира на богатырском коне над страшной рекой ввысь и оказался Князь посреди густой тьмы на безжизненной скале.       Схватил стопудовое копьё и с благословением отчим двинулся освещаемый светом живых по землям мёртвых.       И были чудища разные и мертвецы бледные, да ходили между собой. А вдалеке торчали горы и пламенем зелёным шли столбы из глубочайшей бездны.       Пробился в страшной битве воин храбрый и вот уже во дворце открылись все замки и ставни пали. И голос хладный и глубокий повелел отваженному сыну Солнца:       — О суженный мой, явился же в родные ты чертоги?! — глас мощный и стремглав жестокий. — Покуда лишился проклятой чертовки, забрал жизнь у моего сына и наконец ступил в мои земли, просить о своей любимой у меня тайных знаний? Помощи?!       И страшен был гнев той, кто, долго горюя кровавыми слезами, вынашивала во чреве пламень яркий и любимый сердцу многим.       Ступал бескровным ликом Братимир во прахе шедший и кости вражеские устилали взор. И были там ледяные чертоги, веющие хладом и злобой.       На престоле, высеченном из безжизненного камня, восседала прекрасная богиня — правительница этого царства и богиня смерти!       Длинные локоны цвета крыла ворона свободно текли вдоль молочных ключиц.       — Морана… — обречённо потупил тусклый взор богатырь и тихонько шепнул. — Мне известно, что слова здесь бессильны и лишь усилят боль…       Его звонкие шаги эхом разносились вдоль пустых коридоров и многочисленных палат, засыпанных драгоценными каменьями, ценными тканями и златом, и серебром, из которых можно было отлить девять роскошных городов.       Остановившись у престола, Братимир замер, созерцая давно знакомые очаровательные губы, пленительный взгляд и заменившую их всепоглощающую ненависть.       — О великая Царица, — молвил Братимир и коснулся пальцами её покрасневших щёк. — Властвующая над душами мертвецов и получившая от Сварога многие блага и дары. К чему тебе смертный муж, чья плоть и дух однажды увянут и станут пеплом в твоём саду?        Её опущенная голова, поднявшаяся грозно и печально молвившая ему о том, чего не ведал сам он.       — Здесь пусто, холодно и ни одному цветку, поныне, цвести уж не дано… О дитя Солнца, останься здесь со мной навечно и вымощу богатством, властью и красою весь чудный твой прекрасный взор! — её ладони обхватили голову Князя, прижав к груди, и шёпотом продолжила она. — И будешь властвовать со мной: воздвигнешь солнце в мрачных сих чертогах и вечным богом будешь!       Полились слёзы и надежда с ожиданием. В груди томилось сердце, бившиеся резвее. И слушал то биение герой и молвил:       — О ты прекрасна и желанна, но коли я предам жену свою однажды, то грош цена мне и душа моя ничтожной будет. Итак, прошу, кто Царь жестокий и порочный, где смерть его лежит?        И долго молчанием томила, туманным взглядом по челам водила.       — Ему постыдно ведать своё имя. Жестокий он, Царь Змий, погубивший бесчисленных славных героев и покоривший сотни царств и тысячи народов. Бич неба и земли, губитель смертных и бессмертных. И не Кощей, ведь его смерть не в заветном яйце, а на конце иглы томится. И не Яга — его не умилостивишь добрым словом и подарком. Не Змей Горыныч — сколь ни руби ты головы, летят лишь брызги от меча.       Бесстрашным сердцем сокрушая ужас, продолжил спрашивать герой:       — И как же быть тогда с ним? — и, рухнув головой о камень, молвил.       И произнесла Морана хладным тоном:       — Разбей его крепкие плечи, пробей медными гвоздями суставы и, наконец, вырви из груди того гада его могучее сердце, да то сожги! — и, махнув изящной кистью, бросила волшебные медные гвозди.              Братимир поклонился от души и, подобрав их, начал молча удаляться, но вдруг, остановившись, сказал от всего сердца:       — Здесь нет цветов?.. Но в этом сумрачном и безжизненном месте, где ничто не должно было прорости, распустился единственный в своём роде цветок, изумительный красоты. И это ты — Морана.