Глава 2. Ее глаза

      Под тикающий звук поворотников Аякс уговаривает себя выйти из машины. Не потому, что возвращение и визит в Дом Очага — это что-то травмирующее, неминуемо запускающее круговорот болезненных воспоминаний на уровне ощущений в теле, а потому, что просто не хочется вовсе себя ради работы куда-то отрывать.       Обвели вокруг пальца. Как идиота. Наивный, жертвенный, ничему за жизнь не наученный, словом — позорище, которое до абсолютного мастерства довело только навык ныть. Безмолвно, как с заклеенным армированным скотчем ртом. Одними глазами. По лобовому стеклу опять противно моросит, везти машину на мойку не хочется. Вместо этого зарыться руками в рыжие жесткие пряди и опять предаваться экзистенциальному ужасу, у которого по закону жанра вот-вот вырастут руки, ноги, очертится лицо и Аякс станет различать его в зеркале, в толпе, среди лиц знакомых и не очень, в самых неожиданных местах начнет узнавать свою тень, прямо как Рассказчик в «Бойцовском клубе». Только вот реальность не про красивые цитаты грязных реалистов, а про то, что вместо жизни приходится неизбежно один на один с собой выживать. И даже когда самое трудное оставлено позади, самое простое делать уже невыносимо.       — Возьми себя в руки. Просто забери девчонку… А там посмотришь… Ну же, давай… — уговаривает себя, как маленького ребенка на сон. Даже смешно. Здоровый лоб, у которого колени задираются до ушей, а нервы как у трехлетки, которая чуть ли не маму зовет от малейших раздражителей, внешних факторов и собственной необузданности.       За забором надрываются, лая, собаки сторожевые. Вот бы к ним в будку, забиться, спрятаться, поровняться, как со стаей, бросить катить в гору этот незримый камень и расслабить плечи. Снять напряжение, как собаки, через беготню за мячиком и громогласный лай. Забавно, только так его снимать и получалось — в адреналиновых гонках на опасных заданиях и через драки, крики, возмущения и холивары на пустом месте. Ничего бы не поменялось, но выглядеть нелепо бы перестало.       Но черт с ними со стыдом, с неловкостью, которые удавками тянутся с детства, дергают назад каждый раз ниточку голоса, когда хочется что-то эдакое выпалить, выйти победителем, когда капканом на выходе из машины поджидает следующая ступень, с которой непременно надо упасть. Как же это по-животному низко — брать кого-то за руку, возможно, дарить надежду, вести за собой, солнечным лучиком, видеть улыбку или недовольство, все одно, да только вести в одно направление, куда отправятся рано или поздно все — только вот жертва раньше всех. Лишится всех своих прибоев, шума моря, мокрых капель на хлопковой футболке, мягких простыней и игрушек, просмотров дурацких, далеких от жизни фильмов, музыки глупой, попсовой, но до того по-детски искренней, что даже до мурашек пробрать может. Нельзя никого вести на самоубийство, даже если этот кто-то о том мечтает — с грузом ответственности всегда есть риск не справиться, а если не вывозится уже даже умывание по утрам, чистка зубов и простой душ, то что говорить о чьей-то жизни?       Довольно пытать себя. Всегда, каждый шаг, знаменовал собой непростое решение — отчего же сейчас должно стать легче? Если не настоял, поддался, помялся, как брошенные в угол шкафа мамино платье и старые папины брюки, о стрелки которых когда-то можно было порезаться — теперь они все из себя неразборчивый, остроконечный ком, чего тут уже сокрушаться, себя винить и обвинять. С этим непременно справятся на Страшном суде, который Аякс у себя в голове прокручивал с предвкушением. Вот бы все закончилось, но не по его воле. Даже на прыжок с высоты или смертельную дозу чего-то веселящего духу не хватало. Битая, старая собака, которую бы отправить в приют, вот как этот, что держит Дея — вокруг не поют птицы, вдалеке едва уловимо шумит ручей, шуршат кроны великовозрастных деревьев. Место самое то, чтобы не жить, а доживать, отрезать себя от мира, забыться, лежать днями, годами, смотря в потолок, слушая эти песни природы, словно бесконечная прощальная, которая плавно убаюкает и сразу в рай.       Все-таки дверь машины захлопывается, Аякс звонит в двери, складывает руки на груди — смотрит, как в луже на асфальте барахтается долгоножка. Не думая давит насекомое ногой, мочит кроссовок, а дверь отворяется. За ней не Дея — мужчина, чья борода покрылась благородной сединой, лицо увенчано шрамами, как орденами грудь какого-нибудь генерала, смотрит он на Аякса невероятно злобно, словно видел недавнюю расправу, совершенную по инерции от скуки.       — Кто? — прохрипел он, напомнил рев медведя из сказок.       — Чайлд Тарталья, одиннадцатый Предвестник Фа…       — Заходи, — не дослушал, перебил, отворил двери с концами. Во дворе даже по такой неприятной погоде играли девочки, переплетая между собой какие-то фенечки-веревочки в беседке в саду, а в песочнице из влажного песка лепили слона два мальчика. На душе теплеет, дети невольно взывают к покою, к безопасности, и на мгновение Аякс находит силы расслабиться, выдыхает, будто не по заданию приехал, а попить чаю, погрзыть плюшек — и быстро ужаснувшись своим мыслям, выпрямляется, слыша вопрос своего безымянного проводника: — Чай? Кофе?       — Я же по делу, а не в гости.       — И что теперь? Ты себя видел? Задохлик. Как таких только берут…       — Это не ваше дело.       — Не пререкайся. Хуже делаешь, — он тянется к двери, но ему навстречу ее открывает Дея. Величественная, серьезная, на мраморной лестнице с миниатюрной черно-красной кружкой ароматного чая с молоком, в длинном черном платье с расклешенными рукавами — не изменилась ни на йоту с тех пор, как Аякс ее в последний раз видел. Дом выглядит также пугающе, внутри кажется больше, чем снаружи, в глазах у его хозяйки — пугающая злоба, которая не менялась на мягкость даже когда та смеялась, проводила весело время со своими воспитанниками.       — Варка, ну можно же было меня дождаться.       — Чтобы ты шлепала по дождю в своих гребаных тапочках? Ну-ну, — он мимолетно подобрел, злоба звериная, до этих пор бывшая единственным тоном и эмоцией его голоса, заменилась раздавшейся язвительности, теплой и такой родной, Калиновский тут же припомнил, как папа также ерничал перед мамой. Дея характерно тычет Варку локтем под ребра, расплывается в улыбке, все же улыбается по-матерински, не матеро, как обычно, он замирает и прижимает ее за голову к своим губам, чтобы быстро потеряться в глубине дома.       На Аякса Арлекино смотрит кардинально по-другому. Возможно, он сам себе выдумал сочувствие и жалость в ее глазах, или мокрая макушка и плечи кожанки помогли состояться выдавленному, полному сострадания взгляду. От такой паузы стало не по себе, но за секунду молчания в голове сложилась такая неопрятная, хоть и складная мозаика из домыслов и согласий, что пригласительный жест Деи чуть было не оказался упущен. Даже у самой бессердечной, у той, кто семью однажды терял, она состоялась вновь, собралась из лоскуточков, как самое теплое одеяло, а у него из достижений — только новый перелом и контузия другой части мозга. Поэтому, быть может, он так не любит Дом Очага — неизбежно в нем царит семейное, неописуемое тепло, как Рождественская ночь, как молоко с маслом по болезни, как тот вонючий от пыли плюшевый мишка с оторванным носом, спокойствие. А самому этого всего не познать, не повторить, не нагнать и не догнать.       — Говорю сразу — у твоей подопечной серьезные повреждения, поэтому я не знаю, на что ты ее натаскаешь.       — А ты сразу к делу. Ни поздоровалась, ни…       — Ты сам вместо «здравствуйте» список регалий перечисляешь. И на «вы», я все-таки не одногодка. Так вот… У нее нет части уха, дисфункция ВНЧС, значительное повреждение головного мозга и полная потеря памяти. У нее целый список противопоказаний, я достану тебе папку… — Дея тянется к верхней полке шкафа, и тонна огромных, архивных документов чуть было не валится ей на голову — Варка, который взялся из ниоткуда, прикрывает ее лоб, одергивает на себя, чтобы юбка ненароком не опалилась в камине, достает нужную ей папку и вручает прямо в руки. Черт, вроде и генерал бумажных войск — а настолько бережливый, нежный и внимательный, что любому мужику бы не по себе стало. Аякс поддается, нервно сглатывает, кусает губу, будто рассматривая интерьер дома, который сплошные ковры, дерево и мягкая мебель, разбросанные по полу плюшевые игрушки и корзины для них, несобранные конструкторы по углам, детские книжки — «Том Сойер», «Денискины рассказы», «Питер Пэн»…       — Мне иногда кажется, если я отвернусь, ты убьешься, — причитает опять Варка и на этот раз не удается сдержать улыбку. Такая грозная на вид, Арлекино рядом с ним превращалась в ласковую и ранимую, отпускала все тревоги, позволяла ему отобрать себе часть ее труда, обязанностей. Сбросившая неподвижную телегу, она из вола вновь расцвела в человека, в женщину, и просто по-человечески, где-то внутри, Аякс тому невероятно радуется. Наверное, ей было бы что обсудить с его матерью, да и ему самому бы с ней поговорить, не формально, а как ученик с наставницей.       Она быстро надевает свою рабочую, серьезную маску, словно не была только что хрупкой и невесомой, как перышко, в руках своего избранника, пролистывает досье, удивительно толстое для еще не вступившей в ряды Фатуи девушки, протягивает его Аяксу.       — Тут все прочтешь. Она на втором этаже. Лини, проводи его, — Дея обратилась куда-то в пустоту, но тут же, как Бог из машины, из-за угла выбрался Лини — ее протеже, умный малый, когда-то работавший с Аяксом вместе. Талантливый взломщик, переводчик, переговорщик, который решил похоронить все свое ценное в работе нянькой под крылом приемной маменьки, которая когда-то лепила из него шпиона, себе замену, а в итоге — вылепила очередного нерешительного хлюпика, каким Аякс его никогда даже представить не мог. От того вновь неприятно заклокотало под ложечкой. Сколько еще талантливы солдат сделают выбор в сторону мира, чтобы оставить его одного на войне?       — Идем за мной, дорогой друг.       — Ой, блять, не начинай свою эту пидорковатость. Просто приведи к ней, я заберу и поеду домой.       — Какой ты резкий стал. Могу посоветовать пси…       — Себе посоветуй, — рявкает Калиновский, на что Лини всплескивает руками и ведет его за собой на второй этаж.       Аякс идет по длинным, вылизанным до блеска, но полутемным, мрачным коридорам, как по собственному дому, ни капли не чураясь открытых дверей и не волнуясь о том, насколько у него недовольный и надменный вид. За ними слышится какофония из всех существующих звуков: из сопения, музыки, из едва слышимых смешков, из чавканья, ворчания, телефонных разговоров. Словно отдельный мирок, который даже не подозревает, какой ядовитый змей ползет за его пределами. Почему-то, чем старше Аякс становился, тем труднее оказывалось находить себе место, когда видится, как кто-то живет и радеет. Не хотелось даже поддаваться мыслям, что в их возрасте он уже лежал где-то в окопах, а любое оружие за пару мгновений становилось продолжением руки. А они так непринужденно сидят за этими дверьми, жалуясь, наверное, на недостаточное отопление или ржавую воду в душе.       Нужна дверь отличается от других наклейкой «радиоактивно». Он без стука отворяет дверь, и распахнув ее настежь, становится в дверном проеме, сложив руки на груди. Аякс смотрит на девчонку полными недоумения глазами. Низкая, худая, бледная, вся, с головы до ног, какая-то дерганная и при этом тянет плечи, имитируя хорошую осанку, из-за чего больше смахивает на курицу.       — И это вот это Пьерро мне на замену предлагает? — он пыжится, сам не замечает, как расправляет плечи, звеня замками на кожанке. Пытаясь выглядеть угрожающе или серьезно, он только пробивает Люмин на смех. Она прикрывает рот ладонью, ее самоуверенная маска тут же падает:       — Я Люмин, вообще-то. Приятно познакомиться, — и протягивает ладонь для рукопожатия. В Аяксе бушует отвращение: никогда ему девушка ниже него по званию не протягивала руки первой. Вздор.       Цокает, переглядывается с Лини, каждый жест которого полон благоговения и покоя, но взгляд, как прежде, излучает неизученную, неопределимую, но хорошо читаемую, хищную опасность — как от змей, кошек, гиен и пауков. Аяксу ничего не остается, кроме как смириться и пожать Люмин руку. Никто же не говорил, что делать это придется с ровной мордой?       — Одиннадцатый предвестник Фатуи, Чайльд Тарталья. Прибыл по посмертному приказу Царицы, чтобы забрать тебя на обучение. Любое сопротивление будет расцениваться как предательство. Советую пошевелиться, — он обходит комнату, как будто осваивает свои владения, падает на розовую кровать, в бедро ему впивается пружина, а по кровати из-за наклона в бок упирается розовый плюшевый заяц. Люмин замирает, как олень при виде фар, ставит руки в боки, переглядывается с Лини, прыскает:       — Я так понимаю, ни стучаться, ни здороваться тебя не учили? — в ее взгляде какая-то искренняя издевка, насмешка, шутка. Она на голову ниже него, но нос задирает так высоко, что, кажется, даже не знает своего места.       — У тебя пятнадцать минут на сборы.       — Нет, минимум полчаса.       — Чего? — хмурится предвестник, подрываясь с розовой мягкой кушетки.       — Собрать вещи, помыть голову, одеться. Минимум полчаса.       — Ты не понимаешь, с кем говоришь? — он делает пару шагов ей навстречу, грозно, как коршун, нависая.       — Вообще-то, правда нет, — она усмехается, и развернувшись к его левому плечу, сбегает из-под гнета его синих глаз и недоброго взгляда.       Он злобно вглядывается в Лини, пока Люмин достает из-под кровати небольшой черный лаковый чемодан. Она с трудом забрасывает его на кровать, раскрывает, и неспешно, точно издеваясь, начинает складывать туда все свои сумочки, косметички и белье, футболки, ночные рубашки, да все, до чего дотянется, и все, что вызывает у Аякса раздражение и даже приступ бешенства — белки глаз краснеют, венка на шее и виске начинает пульсировать, челюсть по-волчьи стучит. Он изо всех сил старается, правда старается, не замахнуться на нее, когда очередная плюшевая игрушка падает в чемодан, и Лини, видя, как он трясется от своего, как всегда, безосновательного гнева, не может удержаться и не засвистеть.       — Ворвался посреди дня, построил свои порядки, тебя слушаются и ты еще чем-то недоволен?       — Лини, пожалуйста, хлеборезку на «ноль». Пока я держусь.       Если нет возможности действовать — остается наблюдать. Помимо кучи хлама, который она укладывает к своим пожиткам, покоя не дают таблетки, куча каких-то допингов, без которых милая леди с пробитой головой, видимо, не функционирует. Инвалидка — других слов на ум не приходит, да и за них тут же становится стыдно даже внутри собственной черепной коробки, когда натыкается глазами на инвалидное кресло, сложенное между комодом и кроватью, спицы которого украшены характерными бантиками, которые у этой Люмин — по всей одежде. И словно что-то должно быть не так, но честно, он вспоминает каждый раз, когда сам катался в такой, и от скуки и безнадеги, которые эта шайтан-машина волочит за собой, был согласен и на наклейки, и на ленточки, и на всевозможные лопасти, как у Карлсона, да на любой бред, лишь бы подсластить пилюлю.       Лини все еще стоит в дверном проеме, словно специально играя на нервах в такт пианино с первого этажа, которым занимался какой-то совершенно бездарный ребенок от скуки, а не для учебы. Аякс невольно подергивает ногой, злится, не знает, как попросить побыстрее, хмурит брови, превращая миловидное до этих пор веснушчатое лицо в обозленную гримасу. В себя его приводят только щелчки пальцами у лица, он спешит одернуть руку, но тормозит себя, когда понимает, что это не Лини, которому лишь бы поплясать, как всегда, на чужом горе, а вполне себе подопечная его девчонка:       — Я вижу, что ты не в духе, но выйди, пожалуйста. Мне надо переодеться.       Снова цокает, сталкивается с бывшим сослуживцем в дверном проеме, снова погружается в полутьму коридоров, прерванную только светом из окон, но таким тусклым и неестественным в дождилвую погоду, что светом это называть — себе лгать. Приходится застрять наедине с теми, кого не чтишь и не любишь, с кем не тянется душа говорить вообще, но, быть может, и удалось бы что-то, сложись жизнь иначе. Лини неплохой парень. Просто Аяксу с такми все одно, что слону в посудной лавке. Комедия, а не душевность, сюрреализм — не реальность. Его вывезут только в цинковом гробу на горбу такие же как он, заматеревшие, огрубевшие, всякие краски в жизни растерявшие. Лини нашел себя в детских сказках, в гастролях с цирком, в плюше и пластике конструкторов, в кукольных противных волосах, в пятнах фломастера на руках и в мире, чего Калиновскому не светит также, как солнце в заволоченном тучами небе.       Он подпирает собой дверь, складывает руки на груди. Свет все-таки бьет ему в лицо, Лини чуть морщится, пусть и стоит к окнам спиной. Вздыхает тяжело, делает еще один шаг назад.       — Хотел покончить, но он на тебя повесил это?       — У тебя проницательности дохуя, что ли? Я не спрашивал… — Аякс быстро прекращает скалиться, вновь увидев в коридоре силуэт генерала бумажных войск, который как назло оказался сильнее всех вместе взятых его сослуживцев, всех, кто жив, мертв, ушел из Фатуи с аддикциями или просто потерял равновесие, — Да, я не соскочил. Растрепаешь мамке и поржете вдвоем.       — Ну ты же знаешь, мы не из тех, кто над таким смеется. Ты всегда можешь сфальсифицировать смерть, просто уйти в подполье… Фатуи конец. Со дня на день пузырь лопнет и тебя не будут даже искать. Забери под крыло девчонку, хоть пообщайся с ней нормально, а потом — будь что будет.       — Без инструкций обойдусь. Кот-Леопольд, бля, — Аякс усмехнулся — Лини правда тоном и тембром походил на рыжего «давайте-жить-дружно» из мультика.       Ручка двери дергается, Калиновский машинально отскакивает. У нее даже нет силенок сдвинуть дверь с места, когда он на нее опирается — какой из этой девчонки выйдет солдафон? На что похожий? На посмешище? Он закономерно фыркает недовольно, оборачивается — Люмин выкатывает в коридор свой чемоданчик, который раздражает уже одним грохотом колесиков, разодетая в леггинсы с дырками, берцы тяжелые, в которых не ясно, как она волочит ноги-макаронины, непонятный топ и спортивная олимпийка ее на десять размеров больше.       — Идем. И так уйму времени на тебя потратил.       — А Дея про тебя правду говорила. Ты как дед ворчливый, но забавный.       — Посмотрим, какой я тебе «забавный», когда себя в единоборстве попробуешь. Тогда от души посмеемся, — градус раздражения рос в геометрической пропорции. От того, какой весь этот дом, какие у него воспитанники и по какой гадской, потребительской философии тут все живут, становится так гадко, что заглушит этот слишком резкий, болезненный для ума и глаз контраст ожидаемой реальности и нереальности ожиданий. В его памяти Дом Очага был чем-то вроде «Красной комнаты» из «Черной вдовы», где девочкам вырезают детородные органы, чтоб неповадно было, а мальчикам отрезают языки — чтобы никому об этом не рассказали. А это сраный парк аттракционов на двух этажах, с принцессой в башне, драконом и ослом, как в заезженной классике. Потирает с раздражением переносицу, пока чемодан его подопечной гремит, ударяясь о каждую ступеньку — слишком злой, чтобы изъясняться на людском, хватает его за ручку на боку, тащит одной рукой, пока Люмин замирает в утробном ужасе — будто призрака увидела, — Ты идешь?       — Какой ты злой. Дея ни слова не соврала.       — Привыкай. Выбора у тебя нет.       Люмин качает головой, спрыгнув с лестницы, мчится к Арлекино — обняться на прощание, прижимает ее так крепко, как может, на что Дея также тепло отвечает, по-матерински, отчего становится еще дерьмовее на душе. Сколько ни настраивай компас, а голова прекрасно видит, что он не просто перевозит товар, как груз в мешках, а топчется, как по гнилому мосту, чтобы скорее сломался, по жизни какого-то другого, едва знакомого ему человека, прокручивает ее в блендере, пока тот не начнет пахнуть горелым пластиком, но тогда уже станет слишком поздно, и по привычке придется смириться, принять вину, раскаяться, быть может, исповедаться, но только до следующего перекоса, излома, причиной которого станет Аякс.       — И это вот это Пьерро мне на замену предлагает? — он снова поддается своей ребяческой ревности, чуть не задыхается от злости. Он переглядывается с Деей, каждый жест которой полон благоговения и покоя, а взгляд излучает животную опасность. Не трудно понять, почему Дотторе с ней развелся. С ее новым хотя бы оскалы да глаза одинаково дикие, злые — как у новоиспеченных родителей-медведей, которые вот-вот спросят: «Кто хлебал из моей чашки?», «Кто ложился в мою постель?».       — Я не знаю, что он кому предлагает, но решаешь ты все сам. Над тобой же никто с дулом не стоит…       — А вдруг? — язвит по-детски — рядом с Арлекино даже самый серьезный и взрослый мужчина превращался в ребятню по легкому взмаху руки, ресниц, юбки… чем она там еще может махать?       Только тяжело вздыхает, подзывает Люмин — та резво подбегает, поспевая своими маленькими ножками за его широкими шагами. Наверное, встреть он ее случайно на улице, споткнулся бы, как о лежачий полицейский. Настолько нелепая даже для худшего из лучших, как плохой прикол, чтобы напоследок, перед увольнением, опозорить и прижать ко всей своей никчемности. Будто Калиновский сам не в курсе о ней, не спит с ней в обнимку и никогда не задумывался, как бы ее случайно придушить, но так, чтобы не больно и вместе с самим собой.       После дождя всегда из ниоткуда вырастает радуга. Рядом слышно, как поют птицы, как журчит в лесу где-то совсем недалеко ключ, мычат не недалеком поле коровы. Запах влажной почвы, травы, чуть притоптанной ногами детей, которые тут же выбежали играть, помог собраться с силами и успокоиться. В голове проскакивает, как кузнечик, мимолетно и пугающе, мысль затянуться сигареткой. Аякс всегда возит с собой одну, «последнюю», выбирает для нее уже не в первый год подходящий момент. И как будто вот он — первый шаг перед свободой, как подать заявление на развод с нелюбимой женой. Да, впереди куча судебных распрей, алкогольных ломок в тоскованиях по ней, поиск иголки в стогах сена, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя не одиноким, но… Дороги назад уже нет. Садится за руль, тянется в бардачок за дешманскими сигаретами, купленными в каком-то ларьке еще до удаления легкого, конечно, под осуждающий взгляд незнакомой женщины, которая отчего-то села на переднее сидение — да все равно на нее. Правда же, не жена?       Но много себе позволяет — вырывает сигарету у него из рук, ломает пополам, выбрасывает в окно по свою сторону. Встречается с ним взглядами, они одинаково недовольны, пусть и категорическими разными вещами. Аякс с трудом берет себя в руки, давя как комаров желания выбросить ее на полном ходу или оставить где-то на обочине, не доезжая до города, чтобы разбиралась сама. Но нет. Дороги назад же нет, верно?       — Слушай. Я очень не люблю, когда ко мне лезут, я неразговорчивый и на тупые вопросы не отвечаю. Я просто буду таскаться с тобой по тренировочным залам, а что ты там будешь делать — мне насрать абсолютно. Устранят как мусор в случае чего тебя, а не меня, поняла? — почему-то рядом с ней всякая фраза, которая в голове звучала угрожающе, превращалась в шутку для стендапа.       — Угу. А я не люблю, когда курят, хамят, и… Становиться предвестницей я тоже не хочу.       — Это не мои проблемы, — Аякс заводит машину, понимая, что если не поедет, то непременно намотает Люмин вместо одной из шин, включает на весь салон радио, из которого гремит шансон, и буксуя в ямах, оставленных дождем, едет вперед.       Девчонка послушно молчит до поры до времени, быть может, что-то путное из нее и выйдет. По крайней мере, в это хочется верить. С каждым километром, проведенным с ней рядом, тает, как фруктовый лед, всякий энтузиазм, инициатива и накатывает усталость, как волны в море. Не уснуть бы за рулем — дорога, разговоры, люди, все, как назло, от мала до велика, счастливые, довели до истощения даже при полном баке. Навстречу едут дачники, каждый в свой СНТ, в свой уютный домик со своей семьей, тоннами рассады и семян. Каждому бы гранату под машину. Зависть разъедала кислотным ожогом тело насквозь, каждый гребаный раз, когда на глаза попадается кто-то, не касавшийся в жизни ружейного масла, не касавшийся языком медпакета, потому что рук свободных нет. А от себя эту тяжесть, хворь, не отскрести.       Под песни о тюремном быте вновь девчонка раскрывает рот. Аякс с трудом вздыхает, замечая это, готовится к любому уровню безумия, какой только может нанести идиотка в розовых очках. Подпирает голову рукой, уперевшись локтем в раму приоткрытого окна.       — Я тут подумала… Я не знаю, кем была до потери памяти, и не узнаю уже никогда. Только по чужим словам, но могу ли я им верить? Сейчас можно точно говорить только о том, что личности у меня никакой и нет вовсе… кто я вообще, если память уже не вернуть? — она ерзает на сиденье, кутаясь в куртку. Тарталью такая откровенность раздражает до трясучки, пальцы крепче сжимают руль, а бруксизм о себе напоминает скрежетом зубов.       — У тебя под «Бутырку» мысли философские мысли появляются? Вот уж не думал, — усмехается Аякс, отстегивая ремень безопасности. И так всего сжало, будто до одного пятна в беспространствии, в вакууме. Тошно становится от такого ощущения. Легче воздуха, тяжелее осмия, большой, как сверхскопление Ланиакея, маленький, как кварк. Кровь закипает, как лава, а руки мерзнут, по прямой мчась к переохлаждению до синевы и некроза.       Никаких разговоров с ним. Не сейчас, нет. Пусть заткнется. Оставит свои откровения мемуарам, бумага все стерпит, рукописи горят, если правильно поджечь, а экзистенциальные изыскания случайной потерявшей память девушки сейчас до фонаря. Только вот попробуй ей это в глаза скажи — изнутри сожрет так, что никакая экспертиза не опознает.       Люмин молча выключает музыку в машине, тяжелыми глазами смотрит на Тарталью, в то время как он ее сверлит, прожигает, злобно, недружелюбно, через зеркало заднего вида.       — Прошу, услышь меня, — молит девушка, качая головой. Как чует — последний шанс о чем-то попросить. Не выйдет же он из машины на полном ходу? И ее не вытолкнет, ведь да? Не настолько же болен, как… Все остальные.       — Что услышать? Ну да, жизнь свою ты просрала, могу пожалеть. Посоветую начать заново, пока опять по голове не ударили. Забыть, что что-то забывала, вести себя, как все и не ныть мне на мозги. Не сейчас.       — Но я даже не знаю, что мне нравится, что я чувствую… я как ребенок какой-то, но мне ведь за двадцать. Наверное. У Арлекино все было так понятно и просто, а сейчас…       — Так и вали к ней. Чего ты от меня хочешь, тем более на полном ходу? — его голос звучит так холодно, но в отражении зеркала видно — что-то неспокойно, полно сомнений, а пальцы нервно стучат по рулю. Если это не судороги и не начало эпилептического припадка.       — Ну, раз теперь мы вдвоем, ты бы мог мне помочь. Может, есть увлечения, кроме работы? Что рассказать?       — Люмин, не еби мне этим мозги. Найди подружку и занимайся этим с ней. Я без понятия, что тебе нужно — это раз, и я совершенно равнодушен к чему-то, кроме работы, и к тебе в том числе — это два. Заруби себе на носу и смирись.       — Но так нельзя, — возмущается девушка, разворачиваясь к нему корпусом, — Вот уйдешь ты из Фатуи, а как я помню, это условия твоего договора, и что делать будешь?       — В потолок плевать и бухать, как не в себя. Это не твое дело, в любом случае.       В груди Люмин вспыхивает такое яркое пламя из гнева, неприятия и раздражения, что на секунду Аякс вздрагивает, бросая на нее очередной недовольный взгляд. Останавливаясь перед светофором, он делает вид, будто ничего не заметил, пока не начинает нервно дергать коленом. Девушка резко кладет руку на это колено, и он испуганно вздрагивает уже от неожиданности, как олень на водопое, под копытом которого хрустнула ветка. Сердце тут же заметалось снизу вверх, подражая кардиограмме, но ни мускул на лице не дрогнул.       — Аякс, нельзя так. Надо жить за пределами работы. А если сопьешься, я расстроюсь. Сильно расстроюсь.       — Это почему это? — он сам не знает, как сдержал ругательства и колкости, но зрелище ее глаз в зеркале заднего вида, мокрых, жалостливых, как у нашкодившего щенка, поумерило его пыл, и теперь остается только держаться дальше.       — Не знаю, — она отпускает его колено, когда он вновь нажимает на педаль газа, — Почему-то, не плевать на тебя. Вижу, что тебе также страшно, как и мне, и думаю, что вместе справиться будет легче. Ошибаюсь, да? — Люмин тут же вытирает слезу, чтобы не раздражать ни его, ни себя, и кажется, даже на расстоянии чувствует, как гнев покидает Аякса, как напряжение уходит из мышц. А к ее собственному горлу подкатывает колкая тошнота, и она прикрывает рот, сдерживаясь.       Аякс молчит, пытаясь не думать о том, о чем она говорила. Пытаясь не пересекаться с ней взглядами, не выдавать телом, как ему трудно принять, но и сопротивляться уже бесполезно: они оба потерянные, раненые и выхода у них нет. Начинать жизнь с чистого листа, ей — не зная, кто она, ему — но слишком хорошо зная, кто он и что может натворить. Лучше бы молча довез до дома, прикинулся немым, глухим, слепым. Да если пускаться в импровизацию, свернул бы в кювет, с моста в реку, чтобы унесло течением и не оставило шанс под водой вздохнуть. Пусть унесет подальше все тревоги проблемы, всю неспособность приспособиться, как в естественном отборе. Пусть сожрут рыбы и никогда не найдут. Оно и то будет лучше, чем разъедать себя своим же мудачесвтом, которое честно — пробило все мыслимые и немыслимые значения, лопнув, как тот ртутный столб.       Благо остальной пусть Люмин находит в себе благоразумие помолчать. Правда, сжимается, кутается в свою курточку, в тишине особенно слышно ее тяжелое дыхание. Она же еле живая, как из нее слепить что-то удобоваримое? Просто отбить мясо перед сковородой. Да и на что-то кроме мяса Люмин не годится совсем. Вот бы себе живот вспороть за то, что не думая, вписался в такие договоренности, из которых выпутываться — как ленте из старых кассет. Только вот себя не намотаешь на карандаш, чтобы привести в порядок, не забросишь в картонную коробку и не запрячешь на дальней полке в гараже. У самого себя есть кожа, органы, что-то постоянно болит, напоминая о такой нежеланной ценности, как тело, о присутствии в мире физическом, о том, как далек трансгрессивный переход.       Она расчесывает руки по шрамам, на заправке тянется рукой к карману — останавливает себя, раздражается, ходит из стороны в сторону. Зла? Из-за чего? Сама на себя становится не похожая, и язык чешется спросить, что не так, но нарываться лишний раз, бросать еще одну петлю, чтобы привязаться неволей, как собака, которая лижет руки всякому, кто ее не бьет. У веры и верности, как назло, один корень, и доверять людям не выходит, остается только как на цепи бродить по пятам. Но давать поводок в руки какой-то мутной девочке с кучей келлоидных рубцов, на несколько голов ниже и по первому впечатлению, многим глупее — пусть тому и причиной, как написано нарочито-каллиграфически рукой Арлекино, ретроградная амнезия. Зато у них много общего. Оба не могут себя никуда приткнуть, реальность то слишком остро свербит по коже, то слишком далеко, так, что никакие органы чувств ни на что не откликаются.       — Приехали, — констатирует Аякс не просто устало — измученно, будто мешки таскал. Хлопает дверью автомобиля, а Люмин выскакивает за ним следом, со своей стороны. Отходит подальше. Вскрывает причину своего раздражения и напряжения — давно не курила. Пока Калиновский возится с ее чемоданом, делает затяжку. А гнев от этого разгорается, как селитра на корабле в открытом море от одной искры такого же непутевого, моряка-идиота. Нервно сглотнул, шлепнул ее чемодан о землю, стремглав покатил по нервному асфальту колескики, которые будто тоже рисковали заискрить в любой момент от набранной скорости. Аякс рывком отобрал сигарету, бросил ее на асфальт, затоптал, — Хорошо. Раз так, правило первое — курить при мне, в моей квартире, да и вообще тебе запрещено. Уяснила?       Люмин только цокает:       — Раскомандовался.       Контроль не просто потерян — развеян прахом по ветру. Резко хватает ее за запястье, дергает на себя так, чтобы стояла неприлично близко. За второе — чтобы не вырвалась. Люмин не долго думая кусает его со всей дури за руку, отскакивает в страхе, неприкрытом, неподдельном. Аякс встряхивает головой, смотрит на след от зубов, и гнев как-то поутихает. Как это жалко. Взбеситься на того, кто намного слабее, так тебе еще и ответили с лихвой. Даже сказать ее словам ничего против не выходит. Права, совершенно, даже в таком неловком и глупом поступке. Знать надо свое место. И впрямь «раскомандовался», лучше не сказать.       — Что, не ожидал? — она еще и смеется. Невинно так, лучезарно, даже по-детски раздражающе. И только на последнем смешке выдает, что это нервное. У нее дерается глаз, губа, дрожат руки. Адреналин подскочил, и теперь надо как-то себя по осколкам собрать в одно, а как назло — ничего не собирается. Только нервно, очень от него нервно. Он промолчал, но поднимаясь на лифте, сам взглянул на свои руки, которые не просто скованы тремором, а ходят ходуном по хаотичной траектории, разливаются холодом, растворяются в воздухе, как в азоте.       За Аяксом как-то не по себе наблюдать. Он не попросил прощения, хромает, в глаза не смотрит, лицо осунулось, каждый шаг как у перетянутой куклы на ниточках, что обвиваются неизбежно вокруг шеи, а из-за старости швов голова рискует оторваться. Его бы правда простирнуть, прополоскать, положить сушиться, да вот только пахнет так плохо, что лучше не подходить. Не кровью, не потом, а пылью, но не той, что от старости, а той, что от забывчивости и заброшенности. Такая оседает на старой синтетике, так пахнут давно испорченные эфирные масла. Ума не приложить, откуда Люмин это все знает. Он как стойкий оловянный солдатик — его не сломать, не раскусить, но почувствовать можно. Понять будет тяжелее. Он слишком зажат, даже где-то уже посинел от таких манипуляций с самим собой. Повиноваться ему, как того хочет регламент — потакать его самоуничижительным целям. Дея во всем оказалась права, когда в очередной раз, внезапно, как ведро со льдом, вывалила Люмин на голову все-все-все про ее наставника. И сейчас с этой кучей приходится совладать.       Неправильно же это — знать о ком-то больше, чем он сам о себе.       — В общем, это моя квартира. Местами ничего не менять, не трогать, никого не водить… Да и на всякий — ни с кем особо тесно не дружись. Ключи сделаю, но… позже. Шкаф в коридоре полностью твой.       В нос еще до порога бьет противный смрад, смешанный из остатков недоеденной пищи, сырости и затхлости. Если закрыть глаза, может показаться, что стоишь на заброшенном кладбище, и вот-вот из-за спины выскочит злой дух, чтобы унести с собой. По спине пробегает рой мурашек, тошнота с холодком по плечам и рукам не дают и шанса сдвинуться с места. Люмин делает шаг, смотрит по сторонам: слева, где как раз тот самый шкаф, на пуфик в прихожей навалены неразборчивым комом затхлые вещи, перед самой дверью также расставлена обувь, старая, грязная, пыльная, через которую приходится переступить, справа — сваленные на полку счета, бумаги, договоры, какие-то из них уже мятые и пожелтевшие, какие-то совсем новые, еще пахнущие типографскими красками.       — Может, я наведу порядок? — предлагает Люмин на автопилоте, — Неужели тебе самому так нормально?       Аяксу, честно говоря, вообще не до этого. Пусть заглаживает вину перед кем хочет, кается сколько влезет во всем несовершенном и надуманном — за укус он на нее не зол. От долгой езды заныла, как ожидаемо, спина. Замемило, да так, что трудно даже просто стоять. А дойти до комода с обезболами еще как-то надо, и не доползти — реально дойти, найти силы, и каким-то чудом доковылять, допрыгать, не разломав себя на запчасти. Ведро с костями. И с ломкой — ожидаемо, сколько его уже заждалась банка пива? Три дня в трезвости, противной, ядовитой, невыносимой, которая ютится в голове с терзающими мыслями, воспоминаниями — как агональное состояние. Симптомы все на месте: гипоксия, голову хочется задрать к небу, да и самому свернуться в какую-нибудь мудреную позу из йоги, мышцы сводят судороги, и терпит, честно, каким-то чудом. Еще не хватало, чтобы опять вылезли из темноты всякие твари, которые не дают засыпать и просыпаться. Происходит невесть что.       Тонкая, белая, почти светящаяся рука касается его плеча — Аякс с грохотом отскакивает вперед, запускает пальцы в волосы, по нерву от поясницы до шеи, от нее и в челюсть, врезается болевой импульс от такого резкого движения, которое ему точно противопоказано. Только вот врачей слышать не привык. Люмин с выпученными глазами на него пялится, становится стыдно в край. Еще при девушках так не падал, не разбивал голов и приступов не зарабатывал.       — С тобой все хорошо?       — А не видно? Нихуя, — цедит Аякс от огромного нежелания подпускать ее к себе хотя бы на сантиметр, — Делай, что хочешь. Меня в покое оставь.       Люмин оставляет. Слушается. Как зверек по инстинктам, слышит себя, понимая, что лучше не касаться нарыва на месте раны, не оказывать первую помощь, которая может навредить. Не ему — ей. Один раз увернуться от гнева удалось, но в следующий раз, что-то нашептывает, что будет выть и молить о пощаде. Пока дверь не заперта, кажется, лучшим решением было бы рвануть прочь, но вместо очевидных решений Люмин поступает по невесть когда выученной привычке, вновь на автопилоте, закрывает дверь и замок защелкивается. Аякс пропадает где-то в глубине квартиры, она неловко идет в сторону большой комнаты, пока он умывается, что странно, на кухне, что странно, со звуками, похожими на всхлипы. Страшно вообразить, сколько травм на нем, как клеймо, до сих пор тянутся и парализуют, как осознанные паразиты, откусывают по кусочку.       Раскрывает чемодан, поправляет плед на диване, осторожно убирает со стола мусор, пока не в пакет, просто в сторону. Чтобы не мозолить лишний раз глаза. Не нарваться. Хотя, кажется, он все-таки не в силах причинить вред — слишком плохо. Без шансов. И с этой безнадегой придется как-то ужиться, когда саму вперед толкает немыслимая сила, которую питает незримый источник далеко за пределами сознания. Из бессознательного осталась только потерянная память, но оставшиеся привычки. Люмин сталкивается со шрамами, жалея, что не прикрыла их. От громких запахов болит голова, именно там, где полоснула пуля, именно там, где теперь придется подставляться под удар. В себя прийти не помогает даже ледяная вода. Ситуация патовая, алкоголь боль не снимет, идти за очередной инъекцией через всю квартиру, чтобы унять укутавшую его битым стеклом панику, стиснуть в удушающем исполинскую тревогу, которая заполонила собой все, выходя за пределы головы, тела, комнаты, да будто всей планеты. Упирается руками в столешницу, находит в себе силы отдышаться, как удачно — под руку попадается блистер с пенталгином, Аякс не думая глотает две таблетки, и выпрямив тело так, чтобы хоть ненадолго отпустило, вздыхает. Вот бы это все одним махом предотвратить, смыть с себя, как грязь, отрезать все как лишнее. Повернуть в другую сторону и не оказаться в этой точке никогда. Нет, это не ноша ответственности и не груз вины — это слишком для любого живого человека. Для мертвого как будто плевать. Либо хорошо, либо ничего, и из глупостей героизм сваляют, если надо, в бегущих строках новостей и в некрологе на серых страницах газет. И не придется ни о чем жалеть, ничему искусственно радоваться, травя себя о бессилие, как таракана. Рыжего такого, с усиками, которого Аякс, как ему показалось, смахнул с руки, только ни на полу, ни на столешнице ничего не осталось. И так бы с себя смахнуть девчонку, легко и без зазрения совести, по сломанному направлению морального компаса. Но чей-то до одури знакомый голос умоляет ее не трогать, перенервничать, перебеситься, и Аякс также ему повинуется. Не от веры, верности или уважения, а от животного страха не узнать себя в разводах зеркала.