Приключенцами не рождаются

— Да что ж такое! И стучит, и стучит, — проворчала соседская бабка за забором и уже в который раз посмотрела в сторону калитки.       Не было там никого. Махнув рукой и пробубнив себе под нос что-то про старость, она взяла из дровника пару поленьев и скрылась за дверью своего маленького обветшалого домишки.       Дело было в глухой заброшенной деревне где-то в Рязанской области. Раньше да, это место процветало. Высоченные деревья по типу платанов с гладкой корой, — местные прозвали их соколями, — тогда ещё едва ли могли сравниться высотою с крышами. Хотя сейчас никто не взялся бы это утверждать, ведь и деревья вымахали, и большинство домов на срубах под влиянием времени заплесневели, почернели и за неимением добротного бетонного фундамента словно уходили в землю с каждым годом всё глубже. Они ещё шутить любили, что земля засасывает всю эту деревню за исключением их холмика. Из тысячи дворов осталось всего около десяти жилых участков. Впрочем, «жилых» — тоже сильно сказано.       Тут жили доживающие свой век бабки и деды. Их внуки давно предлагали продать участки в болотистой местности, но, даже если бы старшие родственники и согласились, покупателей бы не нашлось, настолько это место располагалось далеко от цивилизации. До ближайшей станции несколько километров, дорог нет, а пробираться в полумраке по тропинкам через лес мало кому хотелось даже днём, потому сюда никто и не приезжал. Рутинный быт, одинаковый в любое время года, сводил с ума в прямом смысле. Разговоры о том, что старики видели машущих им из лесу мёртвых родственников тут считались эталоном адекватности, с этого разговоры начинались и этим же заканчивались, если вдруг на улице чудом встречались знакомые лица.       Время тут, кажется, остановилось, застыло между тенями и пеплом. Болотистые леса и торфяники, что окружали деревню со всех сторон, в любое время года способствовали созданию глухих, плотных туманов. А летом к ним примешивался ещё и чёрный дым, копоть и запах горелых блинов. Порой создавалось стойкое ощущение, что этими лесами мир и заканчивался. Тут пахло мхом, сладковатой гнилью, а воздух всегда оседал на языке кислинкой.       Но, что самое удивительное, остановка времени здесь не воспринималась как нечто пугающее. Тут было удивительно спокойно. Тихо, тепло, а воздух словно обволакивал и превращал все тревоги в кашу... По крайней мере, так считали обитатели избы на отшибе, которая на фоне всей деревни казалась чересчур чистой, вылизанной и будто бы сызнова поставленной лишь пару дней назад. — И чего удивляются, а? Оно в туман всегда так стучит, — вздохнул кот и смерил взглядом половицы, из-под которых вот уже час доносилось другое, более частое постукивание. Источник этого звука был тут знаком всем. — Скажи мне, когда последний раз в деревне тумана не было, — буркнула Хтонь и забралась с ногами на лежанку, опасливо поглядывая на пол.       Её прародительницей была тинственная сущность, о которой шептали в забытых молитвах и к которой раньше местные практикующие магию женщины обращались в ритуалах. Эту деревню, окруженную тёмными лесами и мрачными холмами, когда-то населял народ, посвящённый древним богам природы, однако время сделало своё дело: страх и забвение привели к почти полному её уничтожению. А если нет людей — нет и эмоций, которые дают ту самую энергию всему сущему. Питаться было нечем и последнее, что сделала старая Сущность — оставила после себя на кромке леса, где начиналось кладбище, свою преемницу.       Как только солнце скрывалось за горизонтом, а ночное небо больше чёрным, нежели сизым, Хтонь выходила из своего укрытия. Её образ всегда терялся во мраке и ей это безумно нравилось, хоть она и не помнила, отчего так повелось. Старики поговаривали, будто она могла менять облик, принимая формы деревьев, трав и даже туч, крестились всякий раз от малейших шорохов, но что толку верить этим полоумным? Её истинное тело оставалось скрытым ото всех: вытянутые руки и ноги, угловатые худющие плечи, впалые щёки с тёмной кожей и светящимися жёлтыми глазами, будто двумя звёздами в безоблачной ночи.       И пусть понятия добра и зла весьма абстрактны, Хтонь злой точно не была. Так заблуждались те, кто не понимал её истинной природы. А обители избы на отшибе знали правду. Для них она была хранительницей старинных знаний, тёмной магии и заброшенных обрядов. Иногда, в полнолуние, она собирала в своих руках ароматные травы и резала ими воздух. Сама не знала, для чего и почему так делала и именно с определёнными травами, но так... просто было надо? С появлением этой весьма странной особы изба начала процветать.       История их знакомства с Яшкой была крайне занятной. Деревня давно была покинута, но в её сердце, среди руин деревянных домов, стояло старое капище — святилище, где безмолвные статуи замерли в ожидании забытого поклонения. Каменные, на фоне мха и почерневшей от гнили травы, что мягко шелестела, они привлекали Хтонь. Она приходила туда и разжигала на постаментах огонь, порой заклинала силу земли, дабы остановить горение очередного торфяника, а порой общалась с душами людских предков, и в ответ на её молитвы ветер приносил шёпот старинных историй, когда-то смешанных с пением птиц и смехом детей, который она едва ли слышала, ведь всё это было лишь лёгкой тенью её прошлой жизни.       Однажды на капище ночью решил забраться кот — местный искатель приключений. Он слышал о старой Сущности от своей домовой и, движимый жаждой познакомиться, решил найти её. Всяко интереснее, чем гонять мух и глядеть на одну и ту же ворчащую соседку из окна. Большой, пушистый, отчего казался невероятно пухлым, Янтарь обманом ночью выбрался из избы. Темнота вмиг окутала его коричнево-рыжую шерсть в частую полоску, когда он шагал по заросшим тропам, и, наконец, он увидел свет, пробивающийся сквозь древесные ветви. Когда Янтарь подошёл к капищу, он сам себе признался — его сердце трепетало от волнения и страха так, что наверно слышал весь лес.       Всё вокруг замерло, и вдруг перед ним мелькнула Хтонь. Их взгляды встретились. Судьбоносный миг, который ещё никогда и никем не ощущался так остро.       Затем произошло нечто удивительное.       Хтонь привыкла, что люди пугались её, чурались, ругались и крестились, если видели её тень в окнах или отражение в воде, но кот смотрел прямо на неё и... просто наблюдал. С восторженной улыбкой! Янтарь увидел в её глазах отражение всей печали потерянного времени. Хтонь не пугала его, она всего лишь была столь же одинока. Вместо того чтобы убежать, он подошёл ближе и, глядя в самую её сущность, произнёс по научению Лады слова, которые, возможно, звучали много веков назад: «Я пришёл, чтобы услышать то, что ты хочешь сказать».       И вот, между ними завязался разговор. Кот стал приходить по ночам всё чаще, а Хтонь делилась с Янтарём тайнами. Она не понимала, откуда и что знает, иногда её мысли путались, но на многие его вопросы она знала столько вариантов ответа, словно они сидели в библиотеке и у неё был доступ к любым, даже самым древним манускриптам. Например, она знала о том, как мир и человек могут стать единой сущностью, пока жадность и страх не порвут эту нить. Она делилась с ним знаниями, которые были заключены в её тёмной душе её прародительницей, которая оставила её, без памяти, прямо в перелеске у капища. И кот в какой-то момент понял, что в каждом её слове скрыта магия, способная разрушать и исцелять. После разговоров с ней не болела спина, не чесался загривок, а поцарапанные лесными ветками лапы заживали словно сами по себе.       Но с каждым её рассказом Янтарь ощущал, что ему становится всё тоскливее и тоскливее. Он осознал, что Хтонь была не просто хранительницей древней мудрости, но и последней связью с их истинным значением. Оканчивая свои рассказы, Хтонь всегда молча уходила в лес, на кладбище. Там, среди своих, таких же сущностей, она бродила в одиночестве весь следующий день в ожидание новой встречи. И каждый раз Янтарь боялся, что эта встреча — последняя.       В конце концов кот настолько проникся лесной нечистью, что, уговаривая её всеми правдами и не правдами, привёл в их избу. Ох, как же ругалось на него трио в лице домовой, банника и дворового!       Но со временем Хтонь начала помогать им, и в глухой деревне вдруг появился маленький уютный закуток. Хтонь оставалась верна себе, днём сидела в самом тёмном углу и копошилась в своих тенях, почти бесконечно перевязывала волосы и так, и эдак, оберегала покой домочадцев, присматривала за огнём и продолжала свою вечную пляску между жизнью и смертью, ожиданием и прощением, в безмолвии заброшенной деревни, где каждый шёпот был отголоском былой жизни. Разница была лишь в том, что теперь её «кормили» теплом и вниманием, а она помогала заброшенному дому процветать.       Здоровенный кот, нежно именуемый Хтонью Пушистиком, а другими обитателями дома просто Янтарём, спрыгнул с лавки и, томно потянувшись, выскользнул за дверь. Отыскав в сенях за сундуком хорошо знакомый лаз, он поиграл лопатками и протиснулся в щель. — Чего тарабанишь, матушка? — лениво протянул он, глядя, как в пыли и тусклом свете, ниточками просачивающимся в щели между половицами, нервно мечется маленькая коренастая бабулька с яркой серебристой косой, выглядывающей из-под расшитого петухами платочка. В руках она сжимала сучковатую палку, которая временами ударялась о доски над её головой. — Неладно что-то, не нравится мне ничего. Неспокойно мне, Яша! — пожаловалась старушка. — Да всем неспокойно в туман ночью, Лада. Не шуми, Хтонь пугается, ты ж знаешь, — снова протянул кот, щуря блестящие в полутьме зелёные глаза. — Хтонь-Хтонь... Вечно везде тебя только нечисть эта занимает! Чует моё сердце, Яша: не меня ей бояться надо! Ты может сходишь, пока банный наш захмелел, на его крышу-то, поглядишь, что там за околицей делается? — Да что там делается-то? Настасья опять Алёшку своего пропащего вспоминает, хотя тот на болотах полвека уже как сгинул, только пёс его остался. — Ну, сходи, Янтарь! Пожалуйста!       Кот как-то совсем по-человечески вздохнул и выскочил через продух в шелестящую осеннюю мглу. Помимо чернеющей гнилистой травы и камыша, каким поросло всё тут, теперь ещё и деревья чернели. Листва превращалась из загадочной зелёной в бурую и грязно бронзовую. Жалкое зрелище.       Но в одном Янтарь был прав, пора и правда наступила тревожная: сегодня день и ночь должны были вновь сравняться. Это было время, когда из-под земли вылезало всё самое жуткое, что таилось в её недрах под пеленой тумана. А потом ещё парочка месяцев — и настанет время самых длинных и тёмных ночей, время зимней жaтвы. Его время, праздничное. Но пока, едва начинало слабеть солнце и всё больше теряли свою власть тёплые лучи солнца, выходила из тайных укрытий лесная нечисть, чтобы пополнить кладовые невинными душами. И не только нечисть... Бывало нечто и пострашнее. — Ну что там? — спросил домовая, когда Янтарь вернулся. — Прохладно, сыро и листья падают, — недовольно проворчал он, отряхиваясь от чертополоха, росшего возле их крыльца. — А ещё баба какая-то по дороге со стороны леса идёт. Небось, местная,зайти по наши яблоки последние хочет, раз не живёт для людей тут никто. — Ох, лишь бы на ночлег не просилась и ладно будет, — завздыхала домовая и засуетилась ещё больше.       Начала носиться то туда, то сюда, протопала в угол и принялась там возиться, перекладывая сваленные в кучу вещи. Кот передёрнул усами, не понимал он порой Ладу, и тем же ходом вернулся в светлицу. Перед свечой сидела его Хтонь, расчёсывалась. Она всегда это делала! Но едва заметила его — протянула навстречу свои длинные руки с острыми когтями. Кот бесстрашно прыгнул ей на колени и спокойно свернулся там калачиком, пока нечисть лесная очищала его шерсть от колючек. — А ведь Ладка-то права, старуха старухе рознь, не всегда простые попадаются, — задумчиво протянула сущность. — Ты о чём? — Забудь, Яшка, мысли всякие в голову лезут... нечистые. Лучше зацени, что нашла!       Хтонь показала, чем заколола волосы на этот раз. Она всегда выдумывала нечто необычное, Янтарю казалось, что её это занятие просто успокаивает и расслабляет, но небольшой нoж с красивой резной рукояткой он узнал сразу. — Хозяйский ножичек стырила? — с укором заметил кот. — А ведь Егорыч думал, что он у Лады. Всё ходил, просил: «Поиграла да отдай». — А мне он нужнее, — капризно буркнула Хтонь, одарив Янтаря тяжёлым взглядом исподлобья.       Баба Лада как раз вышла в сени, судя по звуку, зачерпнуть воды из ведёрка. Хтонь умела порой через стены видеть, если сосредоточиться, то можно даже было посмотреть через две, три... Краем глаза она заметила метнувшуюся к дому тень. Прямо за стеной, отделявшей бабку Ладу от улицы, у них перед домом стояла старуха, чуть ли не присосавшись к брёвнам. И смотрела прямо на неё, на матушку Ладу. Глаза её тоже золотом горели, как и у самой Хтони. — Пушистик, — обратилась она ласково к почти заснувшему на её коленях коту, — а помнишь, что желание мне должен?       Снаружи худющая бледно-зелёная рука взялась за калитку. Дворовый пёс, которого дворовой Егорыч в своё время подобрал на краю леса, хотел было подать голос, но вдруг, словно подавившись собственным лаем, закашлялся и забрался в самую глубь будки. — И чего тебе надобно, Сущь? — устало спросил Янтарь, потянувшись и спрыгнув на рядом стоящий сундук, где Хтонь хранила разные свои колдовские безделушки, что находила в лесу или на том же кладбище. — Смани-ка Ладу на чердак, — сказала нечисть коту, — мне до печи нужно. Очень. Прямо сейчас. — И как я это сделаю? — А то ты не умеешь? — Побьёт ведь, — вздохнул кот, — она там месяц не вылезая сидела. — Совсем уж не убьёт, — насела на него Хтонь. — Сметаны хоть дашь потом? — Да будет тебе сметана, Пушистик, иди. Ох, и весело сейчас будет... Янтарь на миг обернулся и понаблюдал за тем, как Хтонь чёрной тенью проворно вскарабкалась по дверному косяку. Притаившись и словно выжидая чего-то, она выдернула находку почившего хозяина из своей причёски и, размахнувшись, загнала его в перекладину над дверью. В когтях Суща сжимала пучок горько пахнущих трав. — Лёд тебе в ноги, ни пути, ни дороги, старая ты кляча!       Кот поскрёб лапами люк, и домовая приоткрыла его. Спустя какое-то время наверху раздался грохот и истошный кошачий крик. Тем временем сгорбленная женщина в тёмной одежде занесла было ногу, чтобы подняться на крыльцо и... остановилась. Она зыркнула на дверь и, злобно шепча что-то себе под нос, развернулась и пошла обратно. Следы её из-за густого тумана тут же исчезли в глинистой размокшей почве, превратившейся в кашу. — Спать нам сегодня явно не придется, — сообщила коту Хтонь, усаживаясь рядом с ним на сундук. — Лада пусть спит, они и так всё время на ногах, а мы покараулим, да? — Ты что удумала? — Просто мне на улицу не хочется, — сверкнула Хтонь глазами. Соврала, не моргнув.       Кот не ответил, он пытался языком пригладить шерсть, невольно вставшую дыбом, когда Янтарь почуял существо с той стороны двери, пусть и не знал, кто это. А женщина не уходила. Упрямо и не спеша брела она вдоль забора, приглядываясь к маленьким оконцам избы на отшибе. Периодически его Сущь поднималась и, нашёптывая древние слова, бросала нечто склизкое в печь, сверху постоянно докидывая веничек трав с едким и донельзя неприятным запахом. Впрочем, в этом месте мало что было приятным, а идти всё равно было некуда, как решил про себя кот и быстро уснул, пригревшись под боком своей подруги. ***       Проснулся он от запаха молока и пирожков, Лада хозяйничала на кухне. Бросив на Янтаря укоризненный взгляд и назвав его «паскудником», дворовая сжалилась и положила ему в миску поесть. Яше на миг показалось, что даже больше, нежели обычно.       Доев и стащив из-под взора бдительной бабы Лады ещё одно румяное произведение кондитерского искусства, кот лапой открыл окно и улёгся на подоконник. С этой стороны как раз росла одна из старых яблонь, под которой любила сидеть Хтонь. Им обоим нравилось встречать рассветы, отсюда с холма вся деревня была как на ладони. Коту нравилось, что спину согревает печка, а Хтони была приятна сырость этого участка в утреннем тумане. Таком тонком, будто паутинка старого восьмирукого Афанасия, жившего в их бане. — Что хоть сделал вчера? — спросила она у кота, когда надкусила принесённый пирожок. Не то чтобы ей сильно надо было есть, но... приятно было, что кот о ней позаботиться решил. Тепло. — Прялку опрокинул, — отозвался Янтарь, вылизывая ушибленный брошенным сапогом бок. — Умничка ты мой, — аккуратно потрепала полосатую голову когтистая рука.       И вроде бы самое обычное утро. Вскоре встало солнце и где-то послышался скрип открываемых ставень. Один дом, другой дом... Где-то открылась дверь, раздался стук топора. Скорее всего дед Никифор решил дровник наполнить. И вдруг совсем недалеко, прямо под холмом, жалобно и протяжно взвыла собака. Яшка прищурился — калитка у Настасьи была открыта. — Ой, дура старая! Видать, пустила-таки бабку на ночлег, — вздохнула Лада и, переглянувшись с Хтонью, поставила перед котом полную миску сметаны.