I. Дарк

Война затронула всех. И под словом «все» я подразумеваю каждую семью Магической Англии. Она забирала родных и близких, забирала жизни невинных и губила судьбы людей. Она не обошла своим вниманием даже тех, кто планировал сохранять нейтралитет и хотел воспользоваться политикой невмешательства. Конечно, я имею в виду участь, постигшую нашу семью. Я до сих пор помню, как это было. Перед глазами всё ещё стоят события того дня, будто это произошло вчера. Банальные слова — знаю. Но ведь дела обстоят именно так. Оливия никогда не любила личных дневников, а потому и не вела таковых, предоставляя это «глупое и бесполезное» — как она считала — занятие кисейным барышням и лицам, им подобным. И тем не менее, именно такие строки она писала в тоненькой тетради. Единственное, чем были заполнены эти страницы, — воспоминания о злосчастном дне, когда погибли родители Глэм. Эти страницы и перелистывала сейчас слизеринка. Коричневую потрёпанную кожу обложки своего недодневника она бы узнала из тысяч. А когда увидела тетрадь на дне нижнего ящика стола, не удержалась от того, чтобы не просмотреть собственные записи. Мы всегда были далеки от политики. Большинство забот моих родителей сосредоточились на новых ароматах, на своём быте, на мне. Мои же — если их вообще можно так назвать — «заботы» крутились вокруг учёбы, школьной жизни и извечной вражды с Бретсом. На этом моменте губы Оливии растянулись в ироничной улыбке, в глазах мелькнула насмешка над прежней собой. А в душе разлилась сладкая истома. Она уже соскучилась по любимому, хоть они и не виделись всего полдня. В поезде они ехали порознь — каждый в купе со своей компанией друзей, и увиделись только на пару минут на платформе, которых еле хватило на парочку прощальных слов и нежный поцелуй. После чего каждый поспешил в свою сторону. — Ах, Фил… — беззвучно прошелестели её губы. Девушка тяжко вздохнула. Ничего, скоро они увидятся, снова будут проводить время вместе… Её мечтательный взор упал на раскрытый разворот, на ровные строчки и дрожащие буквы. В этом вся она. Снаружи — вся такая железная леди, уверенная, умная, ироничная. А внутри — голые, одинокие эмоции, трепещущие чувства. Взгляд зацепился за пару расплывшихся пятен от попавших на страницу слезинок. Но чёртова война всё сломала. Неожиданно пришла и разрушила десятки, сотни и тысячи жизней. Впрочем, что мне до них? Меня практически убило то, что она затронула мою семью, мой маленький идеальный мирок. Как я уже говорила, мы не трогали политику, политика не трогала нас. И мы пребывали в наивных иллюзиях, что так будет всегда. К сожалению, Пожиратели смерти не разделяли нашего мнения. Когда они пришли в первый раз, ничего не предвещало беды. Это был светский визит друзей. Якобы. Якобы обычный светский визит якобы хороших друзей. Кто бы мог подумать, что Эван Розье и Корбан Яксли не просто ведут разговор о насущных событиях, а аккуратно выясняют позицию нашего семейства? Мой отец, будучи полностью уверенным в надёжности своих давних друзей, честно поведал им, что не поддерживает политику Министерства, но также не совсем одобряет методы Волан-де-Морта. Поэтому мы собирались на время войны переехать во Францию, к друзьям. Я, нагло подслушивающая в тот момент их разговор, подумала, что это конец. Навряд ли Тёмный Лорд простит нам отсутствие поддержки. Это мнение я и высказала отцу после ухода «надёжных друзей». Я убедила родителя ускорить наш переезд, чтобы успеть укрыться от неминуемой — в чём я ни капельки не сомневалась — кары. Папа согласился с моими доводами, но я всё равно видела, что он не до конца верит в мои умозаключения. До сих пор не понимаю, откуда в нём столько наивности и веры в лучшее? Такое было свойственно моей матери, но никак не моему немного циничному и насквозь пропитанному рационализмом отцу. Видимо, дружба для него стояла выше всего по-человечески низменного. К сожалению, не все люди придерживаются таких же принципов. Во второй раз Яксли и Розье пришли не одни. С ними был Антонин Долохов. Ужас нашего положения заключался в том, что Долохов — один из самых жестоких и сильнейших Пожирателей. Нам нечего было бы ему противопоставить, даже если он явился бы в одиночку. А с такой подмогой в лице Розье и Яксли — тоже недурных магов — у нас не было шансов. Это случилось в середине июля 1997 года. На следующий день мы уже планировали оказаться во Франции. В безопасности… Но приспешники Тёмного Лорда нас опередили. Наверное, они следили за нами и поняли, что мы собираемся сбежать. Когда они зашли в дом, то не стали любезничать — сразу бросили парочку заклинаний, обезоружив отца, парализовав маму… Зои успела отразить заклинание, предназначенное мне. Папа крикнул мне, чтобы я убегала, чтобы я трансгрессировала куда угодно, лишь бы оказаться как можно дальше от родного дома… Здесь и была клякса, результат пролившейся на страницы соли. Розье сразу убил маму. Эта зелёная вспышка потом долго ещё снилась мне в кошмарах, от которых я просыпалась в холодном поту. А Долохов начал пытать папу… Кажется, это был Круциатус. Красная вспышка. Новая клякса, поплывшие чернила, съёжившийся пергамент. Всё произошло словно в одно мгновение, и при этом я видела как будто в замедленной съёмке (прочитала это выражение в маггловской книжке). Зои потянула меня наверх. Ноги плохо слушались, но я последовала за ней. Яксли погнался за нами. Он бросался заклятиями и почему-то всё время промахивался — скорее всего, это Зои постаралась. Моя маленькая храбрая защитница. Когда мы взбежали по лестнице и завернули за угол, я, наконец, смогла взять себя в руки. Мы резко затормозили, и я трансгрессировала. Секунда — и вот мы уже стоим на усыпанной гравием дорожке, ведущей к дому Дика. Я прорыдала, наверное, часа три… И не могла оправиться от случившегося больше месяца. Конечно, Зои обо всём рассказала Генсбуру. Для него это тоже стало сильным ударом. И тем не менее он самолично ухаживал за мной вместе с домовиком всё то время, что я пребывала в состоянии инфернала. Сейчас мы сидим с ним в его доме во Франции, узнаём все новости из Англии, которые только возможно разведать в нашей ситуации, и ждём, когда же закончится этот ад и Волан-де-Морт со своей армией падёт. Оливия закрыла тетрадь и откинулась на спинку кресла. Как же хорошо, что она додумалась сначала пересмотреть все бумаги, прочитать письма и написать ответы на них, прежде чем погружаться в тяжёлые воспоминания. Раны уже давно отболели, затянулись, зарубцевались… Да, смерть родителей она пережила с трудом. Даже слово «депрессия» не до конца описывает её состоянии в тот момент. Ей не хотелось жить самой, она винила себя в их гибели, считала что «лучше бы она, чем мама с папой»… И так далее, и тому подобное. Долгие недели Оливия проливала слёзы и проклинала Тёмного Лорда с его Пожирателями. А потом вдруг поняла: родителей не вернуть. Как ни рыдай, как ни ругай судьбу. Они мертвы, и их души находятся сейчас в лучшем мире. О, Мерлин, как тяжко ей далось это осознание… И как нелегко было продолжать жить дальше. Но ей помогли Дик и Зои, охваченные горем не меньше неё. И они же стали самыми её близкими и родными существами, заменившими семью. Девушка вздохнула. А теперь у неё ещё есть Филипп. И возможно, она даже откроет ему и эту грань своей души… однажды. Обязательно, да. Она вспомнила, как вернулась домой после окончания войны. Она не участвовала в битве за Хогвартс, но, конечно, узнала о том, что Волан-де-Морт умер, а его армия повержена. И тогда она вернулась в Англию… Оливия не позволила ни Дику, ни Зои сопровождать её — она хотела сделать это одна. Хлопок, дорога перед домом. Распахнутая калитка, вырванный в одном месте с мясом забор. Беседка раскромсана в щепки; деревья, кусты, цветы — всё разбросано по некогда красивому саду. Земля взрыта. Несколько окон разбито. Входная дверь выбита. Не хватает только внушающей ужас Чёрной метки… Крыльцо, холл, гостиная. Это было здесь. Вся мебель перевёрнута. Тел нет… Больше всего она боялась увидеть трупы родителей. Но их не было. Оливия огляделась. На стене по-прежнему висела картинная рама. Пустая. По-видимому, единственное, что уцелело в этой комнате — это и был портрет предка Глэм. — Дедушка Руфус? — решилась позвать девушка. — Ты слышишь? Тишина. Она никогда не знала, где находилась вторая или, может, третья картина. Поэтому понятия не имела, куда уходил прапрапра… дед. Отец отца в каком именно колене тоже узнать не выдалось, поэтому так и повелось — пустая картина дедушки Руфуса. В детстве ей отвечали, что ей пока не нужна эта информация. А теперь спрашивать было не у кого. Слизеринка решилась позвать ещё раз, в надежде, что её услышат. И на удивление ей всё-таки ответили. — Оливия? Это ты? — проскрипели от рамы на стене. — Да. А где?.. — Твоих родителей похоронили. — Кто? — Не знаю… Пришли какие-то люди и забрали их. Я спросил их, будут ли они восстанавливать дом, но они сказали, что это не их заботы. — Когда это было? Кто эти люди? — посыпались из Оливии жадные вопросы. — Сказал же, я не знаю, кто они такие, — раздражённо отмахнулся Руфус Глэм. — А пришли они давно, больше полугода назад. — Понятно… — растерянно пробормотала девушка и обессилено опустилась на пол. — Это всё, что ты хотела узнать? — педантично поинтересовался портрет, вскинув одну бровь. — Д-да, наверное… — Вот и прекрасно. Хорошего дня! — А… Но её уже некому было слушать. Портрет Руфуса Глэма исчез с картины. Как позже выяснилось — навсегда. Даже сейчас в гостиной висела пустая картинная рама. Но больше Руфус не появлялся. Единственный шанс узнать хоть что-нибудь о нём Оливия бездарно упустила. Однако в тот момент её это мало интересовало. А теперь… Что же, кто знает, как распорядится жизнь? Остаётся лишь надеяться на то, что однажды подвернётся новая возможность расспросить предка. Какое-то время Глэм просидела в тишине, размышляя о чистом, добром и вечном. Вскоре в дверь постучали. — Войдите! — Хозяйка, — это предсказуемо оказалась Зои, — мистер Генсбур вернулся. — О, замечательно! Спасибо, Зои. Иди, пожалуйста, на кухню и начинай готовить ужин. — Как скажете, Хозяйка. И эльфиха растворилась в воздухе, щёлкнув пальцами.