Часть 1. Приятно познакомиться я Хатаке Мидори

Хатаке Хитоми задыхалась от боли, лежа на операционном столе. Врачи вокруг неё слаженно выполняли свою работу, каждый из них стиснул зубы, зная, как тяжело проходит этот момент. Пальцы Хитоми сжались на простыне, а взгляд, полный усталости и страха, метался по лицам врачей. — Хитоми-сан, вы справитесь. Ещё немного, и всё закончится, — уверенно говорил один из врачей, хотя голос его чуть дрожал. — Вы сильная. Она едва кивнула, и с трудом выдохнула: — Я хочу... увидеть её. Мою малышку... пожалуйста... — Конечно, — ответил акушер, поглядывая на других, и в этот момент тишина операционной вдруг взорвалась плачем младенца. Маленькая жизнь, которая всё это время боролась, наконец, оказалась в руках врача. — Она… она жива? — выдохнула Хитоми, и глаза её засияли. — Да, Хитоми-сан. Это девочка, — мягко ответил врач, пытаясь придать этому моменту больше тепла. Когда Хитоми наконец открыла глаза, её сердце забилось чаще. В руках врача она увидела маленькую, крошечную девочку, завернутую в белое одеяло. Плач новорождённой раздавался в воздухе, и, несмотря на боль, охватившую её, Хитоми почувствовала, как мир вокруг неё наполнился светом. — Моя малышка, — прошептала она, её голос дрожал от эмоций. — Она такая прекрасная… Врач осторожно подошёл ближе, позволяя ей увидеть дочь. Хитоми не могла отвести от неё взгляда. Малышка, с тонкими ресничками и крошечными ручками, уже выглядела такой сильной. — Я назову тебя Мидори, — произнесла она, улыбаясь сквозь слёзы, наполнявшие её глаза. — Мидори, как зелёная весна, как новая жизнь. И в тот момент, когда она произнесла это имя, Хитоми почувствовала, как вся боль и страдания отступают, оставляя лишь безусловную любовь к своему ребёнку. Но радость была короткой. Хитоми, потерявшая так много сил, медленно закрывала глаза, и дыхание её стало почти неощутимым. — Хитоми-сан! Оставайтесь с нами, прошу вас! — голос врача вдруг стал тревожным, и он резко повернулся к ассистентам. — Быстро! Держим давление, готовьте адреналин! Они пытались сделать всё, что было в их силах, каждый отчаянный вздох, каждый стук сердца будто держали все их жизни на одной ниточке. Но в какой-то момент аппарат замолчал, и один из врачей, с ужасом осознавший, что всё кончено, опустил руки. *** Сакумо ждал в коридоре, его пальцы дрожали, а сердце с каждой секундой стучало всё быстрее. Он всматривался в двери операционной, когда к нему вышел врач с мягким, но потемневшим лицом, и в его руках была крошечная девочка, укутанная в белое одеяло. — Сакумо-сан, — тихо начал врач, стараясь подобрать слова, но Сакумо уже знал, он уже видел этот взгляд. — Мы сделали всё, что могли... Ваша жена... Хитоми-сан ушла. Вашей жене удалось назвать вашу дочь перед тем, как… Она выбрала имя — Мидори. Сакумо взглянул на младенца, и, услышав это имя, его сердце наполнилось гордостью и печалью одновременно. — Мидори, — произнёс он шёпотом, словно пытаясь запомнить это имя навсегда. — Она была так счастлива, когда увидела её, — продолжал врач, позволяя Сакумо осторожно взять девочку на руки. — Она сказала, что хочет, чтобы ваша дочь стала символом новой жизни и надежды. Сакумо, сжимая крошечное создание в своих руках, почувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза. Он смотрел на Мидори и понимал, что это имя — не только дань уважения к его жене, но и обещание продолжить их историю. — Мидори, — прошептал он, уткнувшись в тёплый, крохотный комочек, и только тогда смог разрыдаться, ощущая, как жизнь Хитоми продолжает теплиться в его руках. Он вспомнил о Какаши, своём старшем сыне, который ждал их у тёти, ничего не подозревая о том, что произошло. Как он расскажет ему об этом? Как скажет, что мама больше не вернётся? Внутри него разразилась буря. Сакумо прижал Мидори к груди, словно пытаясь передать ей всю свою любовь и защиту, осознавая, что теперь он — единственный родитель для обеих своих детей. — Ты должна быть сильной, как твоя мама, — прошептал он, чувствуя, как слёзы накатывают на глаза. Он не знал, как объяснить Какаши, что его младшая сестра пришла в этот мир без своей матери, но он знал одно: ради них обоих он должен продолжать бороться. *** После появления Мидори жизнь Хатаке изменилась кардинально. Сакумо решил взять декретный отпуск, чтобы ухаживать за малышкой. Каждый день стал настоящим испытанием, полным радости и тревог. Какаши, вернувшись из академии, стараясь помочь отцу, всегда находил способ добавить в их повседневную рутину немного юмора. Он любил подшучивать над тем, как Сакумо стал профессиональным нянькой. — Папа, ты в курсе, что это ты теперь главный по смене подгузников? — смеялся он, когда Сакумо сражался с неумолимым подгузником, стараясь одеть его на дочь. — Сейчас не время для шуток, Какаши. Ты же видишь, я в полном смятении, — отвечал Сакумо, пытаясь унять недовольство Мидори, которая, казалось, была очень спокойной и мирной, как будто понимала всю сложность ситуации. Но с каждым днем становилось все более очевидно, что с Мидори что-то не так. Она никогда не плакала. Когда ей что-то было нужно, она просто угукала или агакала, как маленькая птичка. — Ты только посмотри на нее, — однажды сказал Сакумо, поднимая Мидори и показывая её Какаши. — Она выглядит так, будто подписала контракт на молчание. Какаши, глядя на сестру, задумчиво произнес: — Может, она просто не знает, как шуметь? А может, это суперспособность, которую никто не оценил? Сакумо не смог сдержать улыбку, но все же вздохнул. — Ладно, хватит шутить. Нам нужно вызвать семейного врача. Я начинаю волноваться. Когда врач пришел, он посмотрел на Мидори с настороженным интересом. — Как она ведет себя в целом? — спросил он, заметив, что девочка сидит в руках отца, не издавая ни звука. — Как будто она находит умиротворение в тишине, — шутливо заметил Какаши, перекатывая мячик между пальцами. — Или просто решила стать мастером медитации. Доктор рассмеялся, но затем серьезно произнес: — Иногда дети могут быть тихими по разным причинам. Давайте проверим её здоровье. После осмотра врач поднял брови. — Она совершенно здорова. Но вы правы, она действительно необычно молчалива. Это может быть просто её характер, но стоит наблюдать за ней. Сакумо, облегченно вздохнув, обратился к Какаши: — Слушай, может, у нас в семье очередная загадка? Сначала ты, теперь она — оба вы в тишине! Какаши, зная, что его сестра совсем не обычная, хитро улыбнулся. — Не переживай, папа. У нас все равно есть я. Я буду отвечать за все громкие звуки в этом доме! С того дня Сакумо и Какаши начали наблюдать за Мидори, понимая, что в их семье теперь действительно появилась маленькая загадка. Каждый день приносил новые смешные и трогательные моменты, создавая крепкую связь, полную любви и понимания. *** Сидя у пруда, я молча смотрела на воду, чувствуя странную пустоту внутри. Солнце играло на поверхности, отражая легкие блики, и эта тишина словно что-то выдавливала из моей души. С каждой минутой, глядя в воду, я всё больше осознавала: это не сон. Я действительно родилась заново. Новый мир, новая семья, всё это настоящее. Раньше я часто представляла, как было бы здорово начать жизнь заново — как в книге, где можно просто перелистнуть страницу. И вот, я здесь, в новом теле, маленькой девочкой, которую зовут Мидори. Я родилась в клане Хатаке. Мой отец — Хатаке Сакумо, человек, известный как "Белый Клык" и глава клана Хатаке, а рядом со мной всегда мой брат, Какаши, который даже в своем возрасте уже старается защитить меня. Они окружили меня заботой и любовью, такой глубокой и искренней, что порой мне трудно было поверить, что это всё правда. Но чем больше они заботились обо мне, тем сильнее я ощущала горечь воспоминаний о прошлой жизни. Там, где осталась мама, которая после смерти отца просто утонула в своих печалях и алкоголе, оставив меня одну, чтобы я тянула на себе её долги. Там остался мой младший брат, ради которого я пахала на нескольких работах, жертвуя собой ради его будущего. Я прожила ту жизнь в бесконечной усталости, как будто заточенная в клетке без возможности выбраться. Каждое утро — на работу, каждый вечер — с мыслями, как закрыть долги. Никаких мечтаний, никаких радостей, только вечный долг, вины и заботы. — Но теперь… теперь я могу выбрать другое, — сказала я себе, опуская взгляд на маленький бумажный кораблик в руках. Этот кораблик — символ всего, что осталось позади: стресса, горечи, усталости. Всё, что сжирало меня в прошлой жизни, теперь наконец-то можно отпустить. Я поставила его на воду и, чуть подталкивая, посмотрела, как он медленно поплыл вдаль, унося все мои сожаления и грусть. — Пусть это останется там, в другом мире, — прошептала я, чувствуя, как что-то тяжелое наконец-то отступает. Впереди была новая жизнь, с отцом, братом и возможностью прожить её достойно, без разочарований. Я ухмыльнулась, наблюдая за тем, как кораблик плавно исчезает вдали. — Ну что ж, прошлое, прощай. Надеюсь, ты там без меня как-нибудь справишься. Я смотрела, как маленький бумажный кораблик исчезает вдали, когда услышала голос брата: — Эй, Мидори, идем уже! Обед стынет! Какаши стоял у огромной сакуры, размахивая руками, как будто мог оттуда меня достать. Я улыбнулась, вставая, и подошла к нему, позволяя ему взять меня за руку, и мы вместе побежали к месту пикника. Отец уже разложил плед, вокруг стояли чашки с чаем и еда, которую он прихватил. Всё выглядело так уютно, что на душе стало совсем тепло. — Папа, ты снова этот странный чай из миссий привез? — спросил Какаши, сморщив нос и глядя на пар от чайника. Сакумо притворно обиделся и ответил, поднимая чашку: — Это — редчайший травяной чай с горных вершин! Повышает… ну, что-то там он точно повышает. Не помню уже что, но точно что-то важное! Я не удержалась и захихикала. Сакумо покосился на меня с легкой улыбкой. — И ты, значит, туда же, да? Никто не ценит уникальных напитков… Ну, ладно, — вздохнул он драматично, сделав большой глоток чая. Какаши фыркнул, поднеся к губам свою чашку. Он попробовал чуть-чуть и сразу же скорчил такую гримасу, что мы с папой не выдержали и рассмеялись. — Да уж, этот чай точно не для слабонервных! — выдавил из себя Какаши, пытаясь вернуть себе серьезный вид. Тем временем его собаки с нетерпением ждали, пока он закончит с чаем. Нинкены, все как один, сидели вокруг него, по очереди подталкивая его носами, будто говоря: — Эй, не забывай о нас! — Ладно, ладно, идем, ребята! — воскликнул Какаши, наконец-то оставив чай и отдавшись тренировке. Он начал отдавать командам своим нинкенам, и те, несмотря на свой непоседливый нрав, точно исполняли его приказы. Я наблюдала за этой сценой, не отводя глаз. Каждый раз, когда собаки выполняли новую команду, лицо Какаши озарялось гордостью. — Папа, а когда у меня тоже будут такие верные нинкены? — спросила я, кидая мечтательный взгляд на тренировку брата. — Ну, когда станешь такой же серьезной, как Какаши, — подмигнул мне отец. Я закатила глаза. — Серьезной, как Какаши? Это звучит как вызов! Мы все рассмеялись, и я вновь ощутила эту удивительную семейную теплоту. Папа, будто подхватив нашу волну, начал рассказывать невероятные истории из прошлых миссий, и хотя половина из них, скорее всего, была преувеличением, мы смеялись до слез. Солнце медленно склонялось к закату, окрашивая всё вокруг золотом, и я чувствовала, что здесь, рядом с ними, мне действительно хорошо. *** Клан Хатаке был большим и древним, окруженным ореолом таинственности и гордости. Это не просто несколько человек, а целая история, уходящая корнями в глубокое прошлое, полная традиций, устоев и ценностей, которые передавались из поколения в поколение. Здесь уважение к истории предков было основой всего: старейшины собирались, чтобы передать важные уроки, рассказывать о великих воинах клана, оставивших свой след в истории. У нас есть древние свитки, хранящие техники, которые осваиваются годами. Традиции закаляют каждого члена клана, учат не только боевому искусству, но и мудрости, терпению, стойкости. Клан Хатаке — это семья, где каждый знает своё место и где сила клана строится на уважении и поддержке друг друга, также и полных колоритов персонажей, традиций и историй, которые, кстати, мастерски пересказывает мой брат, Какаши. Он был настоящим "повествователем" клана, хотя и рассказывал всё с таким выражением лица, как будто сам до конца не верит ни одному слову. Каждое собрание старейшин превращалось в целый спектакль, который Какаши затем пересказывал мне, добавляя саркастические комментарии и вкрапления юмора. Например, есть у нас дядюшка, который каждый раз рассказывает, как он победил могущественного врага, используя "мощь своих кулаков и отвратительное настроение". Какаши обычно закатывал глаза и добавлял: — В следующий раз он скажет, что побил врага одним только взглядом. А тётушка Токи, одевающаяся так, будто вышла из древних свитков, и начинающая каждую речь со слов — В наши времена… Какаши всегда вздыхал и шептал мне: — Ну всё, держись. Сейчас начнётся лекция о морали и древних добродетелях. Если повезёт, продержимся всего час. Он и про "легендарных воинов" нашего клана рассказывал, правда, с явно скрытой ухмылкой. — Говорят, этот дедушка одним взглядом может внушить врагу такой ужас, что тот забудет, зачем вообще пришёл, — говорил Какаши, едва сдерживая смех. Так что благодаря его рассказам все эти серьёзные истории о древней мудрости и великих подвигах превращались для меня в что-то невероятно уютное и смешное. Клан Хатаке стал не просто кланом, а настоящей семьей, где о каждом персонаже были не только героические истории, но и те забавные моменты, что Какаши так талантливо пересказывал. *** Мой отец, Сакумо, был не только заботливым отцом и сильным воином, но и главой клана Хатаке. Это придавало всему происходящему особый оттенок ответственности. Он всегда следил за тем, чтобы мы с Какаши понимали, что принадлежность к нашему клану — это не просто фамилия, а честь и долг, которые нужно нести с достоинством. После того как мне исполнилось 3 года, папа и Какаши начали тренировать меня. Когда отец был на миссии, поэтому старший брат считал своим долгом не дать мне сидеть без дела. Вот только, в отличие от отца, у него были свои представления о тренировках. Каждое утро он твердил мне, как важны физическая форма и концентрация. — Ты ведь хочешь стать сильной, Мидори? Шиноби не жалуются, — говорил он, помогая мне делать первые упражнения. Для начала у нас были простые пробежки по двору, прыжки через воображаемые препятствия и растяжка. — Терпение, Мидори, — напоминал он мне каждый раз, когда я уставала и начинала жаловаться, что мышцы болят. А вот отец подходил к этому делу по-другому. Когда он возвращался с миссий, то, несмотря на усталость, всегда находил время на тренировки со мной. Он вкладывал в них не только свою силу, но и традиции, ценности, которые поддерживали наш клан веками. Даже самые простые упражнения он превращал в игру, но при этом я чувствовала, что это часть его плана. Словно каждый раз, обучая меня, он закладывал основы того, что я должна буду однажды защищать, как часть нашего рода. Он учил меня настраивать дыхание и медитировать, напевая какую-то старую мелодию, которая стала почти гимном наших занятий. С ним всегда было весело — мы бегали, прыгали, играли в догонялки. Но позже я поняла, что всё это было не просто веселье, а способ развить выносливость, сосредоточенность и координацию. — Не забывай, что главное — чувствовать свои движения, — говорил он, когда показывал мне гимнастику пальцев. Отец мог превратить любую тренировку в сказку. Он рассказывал истории о великих шиноби, вставлял загадки, объяснял, почему важна скорость или точность, даже если ты всего лишь подбрасываешь камень. Какаши же был другим. С ним всё было чётко и строго. — Мидори, снова, — это была его любимая фраза. Если я делала упражнение неправильно, он не раздумывая заставлял меня повторять. Для него не было "поиграть", каждая тренировка была серьёзным делом. Порой я даже дуться начинала: — Какаши, но я же ещё маленькая! — Он лишь усмехался: — Маленькая — это не оправдание. Ты — шиноби, а не плакса. Как наследница клана Хатаке, я должна была понимать, что за каждой тренировкой, каждым уроком стояло что-то большее, чем просто физическая подготовка. Отец всегда подчёркивал, что быть Хатаке — значит следовать традициям и ценностям нашего рода. Он считал, что я должна не только уметь постоять за себя, но и быть готовой проявить характер, показать, что я могу быть достойным лидером, если потребуется. — Мидори, ты наследница клана, — говорил он, — и тебе важно уметь не только побеждать, но и находить силу в мудрости, достоинстве. Отец учил меня сражаться, чтобы я могла защитить себя и тех, кто мне дорог. Но не только брат и отец участвовали в моем воспитании. Бабушка Сацуки-сан, одна из старейшин нашего клана, тоже решила внести свою лепту, она не любила когда ее называли бабушкой считала, что она еще молода. Сацуки-сан же прививала мне элегантность и грацию, ведь как она говорила, хорошая наследница должна быть не только сильной, но и женственной, чтобы однажды стать достойной главой клана или хорошей женой для того, кто станет её партнёром. — Держи спину прямо, Мидори, не сутулься, — напоминала она мне каждый раз, когда я пыталась спрятаться за книгой. Она учила меня держать палочки для еды как можно аккуратнее, складывать свитки с грацией и даже улыбаться правильно. — Шиноби должна быть не только сильной, но и умной, элегантной, — говорила она, расправляя складки на моём кимоно и подавая мне кисть для каллиграфии. Иногда мне казалось, что я не держу кисть, а сражаюсь на поле боя. Вечерами, после тренировок с Какаши, я иногда прибегала к Сацуки-сан, чтобы спрятаться от строгих упражнений и послушать, как она рассказывает старые истории, даёт советы или поправляет мою осанку, когда я наклоняюсь слишком низко. Каждое её занятие — от искусства каллиграфии до этикета — казалось мне испытанием, но бабушка объясняла, что это важная часть воспитания. — Сила шиноби — в его самодисциплине и осознании своего места. Ты должна показать, что в нужный момент сможешь не только стать лидером, но и проявить мягкость, если потребуется, — наставляла она меня, помогая мне держать кисть для письма ровно и не сутулиться. *** Когда папа и Какаши были на миссии, я решила провести день на клановых улицах, наслаждаясь свободой и свежим воздухом после уроков у бабушки. Мои занятия каллиграфией и этикетом с Сацуки-сан всегда оставляли меня с легким чувством усталости, и я мечтала о чем-то более увлекательном. Я направилась к пекарне своего троюродного дяди Араши. Как ни странно, он был известным пекарем, но также отличался недовольным характером. — Эй, Мидори, — встретил меня Араши, вытирая руки о передник, — что ты здесь забыла? Опять булочки мои хочешь стырить? — Здравствуй, дядя Араши! — сказала я, улыбаясь. — Я просто пришла помочь! — Помочь? — усмехнулся он. — Ты лучше мне не мешай! Я начала помогать ему раскладывать готовую выпечку, время от времени прихватывая по одной булочке, пока он не смотрел. — Знаешь, — начал Араши, — я работаю с тестом, как ты с каллиграфией. Чем больше тренируешься, тем лучше получаются результаты. — А у тебя с тестом что-то не так, — поддразнила я, откусывая кусочек свежей булочки. — Эти булочки готовы лучше, чем ты! — Ха! Не пугай меня, а то я заставлю тебя печь вместо меня, — ответил он, потирая подбородок, как будто обдумывая мой шутливый вызов. — Ну, у меня есть некоторые навыки. Я бы могла научить тесто танцевать, — пошутила я, показывая, как можно «потанцевать» с булочками в руках. — Лучше научи меня, как делать булочки, которые не разлетаются по всей пекарне! — фыркнул он, и мы оба рассмеялись. Я помогала ему с работой и слушала его истории о том, как он учился печь булочки и был «самым юным пекарем в клане» (хотя я подозревала, что это была очередная преувеличенная история). — А знаешь, когда я был твоего возраста, — начал он, подмигивая, — я сделал такую огромную булку, что она упала на старейшину нашего клана и чуть не раздавила его! — О, боже! Это ж надо было так неудачно бросить! — воскликнула я, хохоча. — Наверное, он до сих пор обижается на твои «вкусные» булочки! — Именно! Поэтому теперь я просто делаю маленькие, чтобы никого не ранить, — сказал Араши, гордо указывая на маленькие, аккуратно оформленные булочки. После нескольких часов помощи и смеха я попрощалась с дядей Араши, вынося с собой целую сумку с выпечкой. — Ты не забывай, Мидори, — крикнул он мне вслед, — если хочешь быть пекарем, учись у лучших, а не у таких, как я! — Да, дядя Араши, обещаю, что когда-нибудь научу тебя, как делать идеальные булочки! — ответила я, подмигивая ему на прощание. Я вернулась домой с полной сумкой и хорошим настроением, уверенная, что даже когда папа и Какаши отсутствуют, я могу найти радость и приключения в самом неожиданном месте. *** Когда Какаши вернулся с миссии, я сразу заметила его усталое. Но на этот раз я хотела сделать что-то важное для нас обоих. — Какаши, — сказала я, глядя на него с серьезным выражением, — давай навестим маму на кладбище. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула печаль. — Ты уверена, что готова? — Да, я хочу. Мы можем купить цветы, и я хочу, чтобы ты рассказал мне о ней, — ответила я, беря его за руку. Мы направились в местный цветочный магазин и купили яркие цветы — белые лилии и розы. Я знала, что они ей понравятся. Когда мы подошли к надгробию, я почувствовала, как сердце сжалось. Какаши начал убирать сорняки и пыль с камня, и я тоже присоединилась. — Знаешь, — начал он, глядя на надгробие, — мама всегда любила цветы. Она говорила, что каждая жизнь — это как цветок: некоторые распускаются рано, некоторые поздно, но каждый из них важен. — Как ты ее помнишь? — спросила я, чувствуя, как грусть наваливается на меня. — Она была очень веселой и заботливой, — ответил Какаши, немного улыбнувшись. — Помню, как она всегда пекла нам печенье, а потом смеялась, когда мы пытались его украсть. Говорила, что если мы не сможем его дождаться, нам не видать сладостей! — Это так мило, — произнесла я, наклоняясь, чтобы привести в порядок цветы. — Я бы хотела знать ее. — Она бы тебя полюбила, — сказал Какаши, смотря на меня. — Даже не сомневайся. Мы продолжали убирать и украшать место, а Какаши рассказывал мне истории о маме — о том, как она улыбалась, когда мы играли в саду, как всегда поддерживала нас и вдохновляла. Слушая его, я чувствовала, будто она была рядом, и это приносило мне утешение. — Знаешь, мама погибла при родах, — произнес Какаши тихо, его голос дрожал. — Она спасла тебя, и я всегда буду благодарен ей за это. Эти слова пронзили меня болью и гордостью одновременно. — Мне грустно, что я никогда не смогла ее знать, — призналась я, не в силах сдержать слезы. — Она такая сильная… Какаши обнял меня, и я почувствовала тепло и поддержку. — Она бы гордилась тобой, Мидори. Ты сильная, как она. Мы продолжали разговаривать, словно она могла нас слышать. И в эти моменты, когда я слушала о ее жизни и смеялась над рассказами Какаши, я чувствовала, что она не совсем ушла, что она все еще живет в нас. Когда мы закончили, я смотрела на свежие цветы, которые украсили надгробие. — Спасибо, что привел меня, Какаши. Это было важно для меня, — сказала я, глядя на него с благодарностью. — Всегда, Мидори, — ответил он, обнимая меня. — Мы вместе, и это главное. Мы покинули кладбище, но я знала, что мама всегда будет с нами, в наших сердцах и воспоминаниях. *** После долгой и утомительной тренировки Какаши решил устроить мне маленький праздник и повел в кафе. Мы заказали мороженое и горячий шоколад, и я с энтузиазмом рассказывала ему о своей последней тренировке с дядей Араши. Какаши лениво потягивал напиток, и я заметила, как он слегка улыбался, слушая мои рассказы. Но вскоре наш спокойный вечер был нарушен. К нашему столику подошла группа, и я увидела, как на лице Какаши проскользнуло выражение легкой усталости и… отчуждённости? Перед нами стояли его бывшие одноклассники: Рин, Обито, Куренай, Асума, Генма и, конечно же, Гай, который выглядел так, будто собирался устроить здесь и сейчас соревнование по скорости съедания пирожных. — О, кого я вижу! Маленькая Хатаке! — вздохнула Рин, глядя на меня с такой нежностью, будто я была каким-то милым пушистым зверьком. — Прекрасная юная сила цветет в младшей Хатаке! — воскликнул Гай, делая резкий жест в воздухе. — Какаши, твоя младшая сестра станет символом силы юности! — Символом силы юности? — тихо пробормотал Какаши, закатывая глаза, но мне показалось, что он едва сдерживал улыбку. — А я-то думал, как у такого, как Какаши, могла появиться такая милая младшая сестренка? — ехидно добавил Обито, одарив Какаши слегка поддразнивающим взглядом. Какаши прищурился, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — А я удивлен, как у такого заносчивого "соклана" есть друзья, — ответил он, не упуская случая подколоть Обито. Обито рассмеялся, и я почувствовала себя частью их милой и веселой компании. Тем временем Куренай, осторожно касаясь моего плеча, посмотрела на меня с лёгким восхищением. — Ты такая милая, Мидори! Прямо копия твоей мамы, — сказала она с улыбкой. — Какаши о тебе много рассказывал. Я с удивлением посмотрела на Какаши. Он говорил обо мне? Казалось, брат не любил делиться такими личными вещами. — А я думал, что Какаши вообще не умеет разговаривать, — усмехнулся Генма, подмигивая мне. — Значит, его младшая сестра знает больше, чем все мы? Какаши тут же фыркнул. — О да, я так многословен, — саркастично протянул он, глядя на меня. — Особенно, когда меня расспрашивают о том, кто испачкал мою одежду. Асума усмехнулся и наклонился ко мне, понижая голос: — Я надеюсь, он тебя не заставляет повторять все его странные привычки? — К сожалению, — откликнулась я, покосившись на Какаши. — Особенно его "очень полезные советы", как, например, что терпение — это ключ к успеху, особенно в очереди за мороженым. Куренай рассмеялась, прикрыв рот рукой, а Рин снова улыбнулась, бросив взгляд на Какаши. — Ты действительно хорошая сестра, Мидори, — с нежностью произнесла она. — Кажется, ты привнесла немного тепла в его жизнь. — Соглашусь, — добавил Асума. — У нас-то такого тепла от Какаши явно не было. Какаши на это только отмахнулся. — Видите, в моём обществе — даже мороженое кажется теплее. Это талант, ребята. — Какаши и юмор в одном предложении? Погодите, мне срочно нужно записать это! — фыркнул Обито, за что сразу получил легкий удар по плечу от Какаши. Мы все рассмеялись, и я почувствовала себя по-настоящему уютно. Гай снова подлил масла в огонь: — Какаши, позволь своей сестре почувствовать пламя силы юности! Разве не хочешь, чтобы она унаследовала твой пыл? Какаши поднял бровь и усмехнулся. — Пыл? Если я унаследовал хоть что-то от тебя, Гай, то только этот безудержный энтузиазм… для его подавления. Весь стол залился смехом, и я почувствовала, как весь этот теплый, немного саркастический, но невероятно родной мир окружает меня. Я слушала их разговоры, шутки и даже сплетни — кто с кем был на миссии, кто провалился в тренировке, кто решил поучаствовать в соревновании по самой безумной технике. Это было настоящим открытием. К вечеру я уже знала истории о том, как Гай однажды прокричал о «силе юности» так громко, что чуть не напугал всех воробьев на клановой площади, и как Куренай когда-то проиграла спор с Асумой о том, кто больше выучит техник за один день, а Обито оказался "королем" в искусстве сарказма. Когда мы наконец распрощались, я посмотрела на Какаши с улыбкой. — Ты всегда такой, когда рядом твои друзья? — спросила я, едва скрывая удивление. Какаши усмехнулся, слегка пожав плечами. — Они странные, но… мои. Просто с ними слишком много шума. — Это точно, — кивнула я, смеясь. *** Ночью папа вернулся с миссии. Я не слышала, как он пришёл, но утром, когда проснулась, дом наполнился шумом и запахом… гари? Я выбежала на кухню и застала Какаши, который стоял неподвижно, словно статуя, глядя на небольшой пожар у плиты, а рядом — наш папа, Сакумо, отчаянно пытался унять пламя, размахивая полотенцем. Кухня была покрыта следами мучительной кулинарной попытки. — Доброе утро, — пробормотал папа, улыбаясь, как ни в чём не бывало. — Кажется, завтрак немного подгорел. Какаши, закатив глаза, бросился помогать отцу. Я же решила пойти к дяде Араши и купить что-то съедобное, чтобы утро прошло хоть с одной безопасной порцией завтрака. Идя по клановым улицам, я вдруг почувствовала странные мурашки по телу, будто холодный ветер коснулся кожи. Оглянувшись, я заметила старшего сына Мононоко-сан, Хидэо. Он шёл медленно, словно тень, склонив голову и держась за сердце. В этом взгляде была печаль, тишина, и даже что-то… прощальное. Мне вдруг стало тяжело на душе. Я знала, что иногда мёртвые возвращаются, чтобы попрощаться. Иногда те, кто не мог упокоиться, оставались, блуждая среди живых. Это был странный дар, или проклятие, я и сама не знала, но я видела и чувствовала души. По началу я не умела различать их, и папа с Какаши часто беспокоились, когда я говорила с «воздухом». Но позже я научилась ощущать разницу: от мёртвых веяло холодом и мурашками, а живые казались тёплыми и «цветными». В глубине души я боялась, что однажды увижу и своих родных, что они вернутся с миссий как души, чтобы попрощаться. Я боялась этого больше всего. Но с каждой новой встречей с душами я начала понимать, что это просто люди с сожалениями, те, кто ещё не завершил что-то важное. И я решила, что помогу им. Отклонившись от пути к дяде Араши, я подошла к Хидэо-сан и тихо сказала: — Хидэо-сан… вы хотите попрощаться? Он взглянул на меня с удивлением, будто не ожидал, что его кто-то видит. — Ты… видишь меня? — пробормотал он. — Я думал, что уже никому не виден. — Я могу видеть. И если вам нужно что-то передать своей семье… я могу помочь, — сказала я мягко, чувствуя, как холод пронзает кожу. Хидэо-сан вздохнул и слегка улыбнулся. — Мидори… Я хочу, чтобы ты сказала моей маме и брату… что я их очень люблю и скажи моему брату, что я очень горжусь им. И если можно… обними их за меня после похорон. — Я сделаю это, Хидэо-сан, обещаю, — ответила я, чувствуя тепло от собственной решимости. — Вам не о чем беспокоиться. Он поблагодарил меня, и я смотрела, как он исчезает, словно тень, уносимая ветром. Осталось только тихое послевкусие чего-то горького и… прощённого. После нашей беседы я пошла к дяде Араши и, решив порадовать семью, купила торт на накопленные деньги. Я спешила домой, ведь сегодня был день, когда папа вернулся, и мы могли провести его вместе. Когда я вернулась, папа и Какаши уже приготовили обед и старательно убрали все следы утреннего кулинарного бедствия. Я улыбнулась и с размаху кинулась им на шею, прижимая их обоих к себе. — Папа, Какаши, я люблю вас, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает нежность и благодарность. Папа обнял меня крепко и тихо проговорил: — Я тоже тебя люблю, Мидори. Всегда буду рядом. Какаши, вздохнув, положил руку мне на голову и мягко взъерошил волосы. — Даже если ты вдруг начнёшь бояться мук судьбы в виде моего утреннего завтрака? Мы все рассмеялись, и эта лёгкость, эта простая радость вдруг приобрела для меня новое значение. Иногда люди уходят, оставляя после себя следы, сожаления, не завершённые дела. Но у меня ещё была моя семья, настоящая, тёплая, живая. *** Сегодня был день занятий с Сацуки-сан. Сацуки-сан всегда была строга, её грациозность и королевская осанка завораживали меня. Даже в преклонном возрасте она выглядела утончённой, словно воплощение элегантности. Я хотела быть, как она, — такой же женственной и грациозной. На сегодняшнем уроке Сацуки-сан внимательно следила за каждым моим движением, поправляя, если что-то шло не так. — Мидори, держи кисть ровнее, — мягко, но твёрдо проговорила она. — Каллиграфия требует точности. Письменность — это не просто текст, это отражение твоей внутренней гармонии. — Да, Сацуки-сан, — я послушно кивнула, стараясь не нарушать концентрацию. Когда урок подошёл к концу, Сацуки-сан неожиданно мягко улыбнулась и достала маленькое блюдце с печеньем. — Сегодня ты постаралась, — сказала она, подвигая печенье ближе ко мне. — Угощайся. Но только если ты помнишь, что сдержанность и в еде — важная часть внутренней дисциплины. Я улыбнулась и, не торопясь, взяла одно печенье. Мы сидели вместе, и бабушка начала рассказывать мне истории — старинные, таинственные, полные мудрости прошлого. Я всегда слушала её с замиранием сердца, как будто каждая её фраза содержала частичку вековой мудрости. Вдруг она замолчала и вздохнула, её взгляд стал печальным. — Мононоко-сан… бедная женщина, — шепнула она. — Что-то случилось, Сацуки-сан? — я осторожно спросила, понимая, что бабушка, которая редко говорила о чем-то личном, делала это не просто так. — Её старший сын, Хидэо, погиб на миссии, — сказала она, опустив взгляд. — Остались только она и её младший сын. Потерять мужа, а теперь ещё и старшего сына… Это непосильная боль. Я слушала и чувствовала, как внутри все сжалось от тревоги и сострадания. Мононоко-сан теперь была совсем одна, оставшись только с младшим сыном. И я решила навестить её. Может быть, моя поддержка сможет хоть немного облегчить её страдания. После уроков у бабушки, узнав о смерти Хидэо-сан, я решила навестить его семью. Подойдя к дому Мононоко-сан, ощутила привычный холод, пробирающий до костей, — признак присутствия души. Хидэо стоял у входа, слегка подавшись вперёд, словно собирался что-то сказать, но промолчал. Я подошла к нему и тихо сказала: — Я могу передать вашей семье что-то от вас. Он просто кивнул, и в его глазах мелькнуло признание: да, он хотел, чтобы они знали. Мы обменялись этим коротким взглядом, и я поняла всё, что нужно было понять. Он доверил мне передать его последние слова. Я постучала в дверь, и вскоре её открыла Мононоко-сан. Она посмотрела на меня немного удивлённо и спросила: — Мидори-тян? Что ты здесь делаешь? — Я… пришла выразить свои соболезнования Мононоко-сан, — ответила я. — Хидэо-сан был хорошим человеком. Я хотела… просто побыть рядом, если вы позволите. Она немного постояла, потом кивнула и пригласила меня войти. В гостиной, у портрета Хидэо-сан и урны с его прахом, сидел его младший брат, отстранённо смотря в одну точку. Я подошла к Мононоко-сан, чувствуя, как душа Хидэо незримо следует за мной. Стараясь говорить мягко, я произнесла: — Мне хотелось бы… сказать вам, — начала я, подбирая слова, — что Хидэо-сан всегда вас любил. Мононоко-сан вздрогнула, с трудом держа себя в руках. Я потянулась к ней, обняла, чувствуя, как её тело ослабело под тяжестью горя. — Он так любил вас… — прошептала я, и Хидэо, словно невидимая тень, протянул руки и обнял её вместе со мной. Мононоко-сан прижалась ко мне, слёзы катились по её щекам, она тяжело дышала, но казалось, что её боль постепенно отпускает. — Он… он всегда был таким хорошим сыном… а теперь его больше нет, — всхлипывала она. — Как я смогу жить дальше? — Он рядом, Мононоко-сан, — мягко сказала я, стараясь утешить её. — Он хочет, чтобы вы знали это, и чтобы вы были сильны ради него и ради брата. Она тихо плакала, ощущая присутствие сына, и, кажется, впервые за долгое время чувствовала поддержку, которую он хотел бы ей дать. После я подошла к его младшему брату. Он сидел, опустив голову, сжимая портрет Хидэо. Я положила руку ему на плечо и сказала: — Он всегда гордился тобой. Он любил тебя и хочет, чтобы ты был силён. Я обняла его, и он уткнулся в меня, тихо плача. Я чувствовала, что его боль отчасти уходит, как будто эти слова, даже простые, были для него чем-то важным. Обернувшись, я увидела, как дух Хидэо ещё раз кивнул мне, благодарно и с миром в глазах, после чего его образ медленно растворился в воздухе, оставляя после себя спокойствие и тишину. Ему больше нечего было сказать — он прощался. На улице я ощутила, как ветер шевелит мои волосы, напоминая о том, как быстро и легко исчезают люди. Я подумала о своей прошлой жизни — о матери и младшем брате. Что чувствовали они, когда я ушла? Были ли их сердца разорваны от боли, или, может, с годами моя память для них стала лишь лёгким оттенком прошлого? Каждый момент в жизни важен, особенно с теми, кого любишь. Мы приходим и уходим, словно тени, но остаёмся в памяти друг друга — как шёпот, как прикосновение. И я надеялась, что они тоже когда-то чувствовали моё прощание и мою любовь, даже если нас разделили жизни и смерти.