Пролог

Эстель Блэк была ребенком, которого нельзя было не заметить. Её зеленые глаза, такие же яркие, как у матери, казалось, хранили в себе целый мир — жгучую смесь любопытства, непокорности и доброты. Темные волосы, унаследованные от отца, обрамляли её лицо, падая на плечи мягкими локонами. С самого раннего возраста она стремилась к свободе, жадно тянулась к познанию, как к чему-то природному, необходимому, и порой, когда от безудержной энергии девочка уставала, она просто замирала под открытым небом, устремляя взгляд к звездам. Эмма, её мать, понимала, что эта жажда приключений была чем-то большим, чем простое детское любопытство — в этом было что-то от самого рода Блэков. Она видела в дочери нечто отца: может, в том, как она порой задумчиво вздыхала, как иногда пристально смотрела на мир, словно видела то, что не замечают другие. А может, это просто материнское сердце угадывало что-то особенное в ней. Эмма рассказывала дочери о её отце, каким он был — смелым, ярким, как он тоже в юности жаждал открытий и боролся за свои мечты. Эстель вслушивалась в эти рассказы, и в ее глазах загорался огонек, когда Эмма рассказывала о том, каким он был человеком, каким был его характер и сила. Она хотела быть похожей на него, хотела гордо носить это имя и оправдывать всё, что стояло за ним. Эмма нарекла ее не просто так: «Эстель» — с французского означало «звезда». Для нее дочь была этой звездой — светом, что ярко сиял даже в самые трудные моменты. Они жили в старом, величественном доме, что достался от отца Эстель, но не был никогда её настоящим домом. Эти темные коридоры, высокие потолки, массивные деревянные двери, скрип которых отзывался эхом, манили ее — каждый уголок казался наполненным тайной, каждое окно открывало виды на неизведанные просторы, которые лишь разжигали её интерес. Она часами могла бродить по дому, исследовать комнаты, иногда даже пробираясь на чердак, где, как ей казалось, скрыты секреты давно ушедших дней. Порой Эмма не могла угнаться за ней — несмотря на всю любовь и заботу, девочка была как непокорный ветер. Няни, сменяющие друг друга, помогали ей, но даже они не всегда могли справиться с упрямым и беспокойным ребенком. Эстель была неугомонной — стоило ей услышать шорох или увидеть что-то за окном, как она уже рвалась наружу, стремясь выйти за пределы, хоть и прекрасно понимала, что её порывам будут ограничения. Когда Эстель было шесть, её жизнь изменилась с появлением нового друга. Эмма познакомила её с Гарри Поттером, своим крестником, и с первой встречи между детьми завязалась крепкая дружба. Гарри, с застенчивой улыбкой и чуть неуверенным взглядом, был полным противоположностью неугомонной Эстель. Он часто проводил у них выходные, а иногда оставался на целые каникулы, и Эмма стала для него больше, чем просто заботливой тётей — она была той самой матерью, о которой он всегда мечтал, но боялся признаться даже самому себе. Гарри чувствовал себя рядом с ней защищённым, как будто его самые тяжёлые воспоминания таяли под её теплым взглядом. Эстель и Гарри были как огонь и вода, но это и делало их связь такой особенной. Они бегали по дому, устраивали гонки по длинным коридорам, взбирались на лестницу, ведущую на чердак, и мечтали о будущем. Гарри с любопытством и восторгом слушал её рассказы о магическом мире, который Эстель знала с рождения, и впитывал каждое слово, словно это был не просто новый мир, а его собственная сказка. В тени гигантского дуба в саду они делились секретами и мечтами, и в её глазах Гарри видел ту же решимость, что и у себя, ту же страсть, которой ему так не хватало в его мрачном доме. К одиннадцатому дню рождения Эстель уже знала, что её жизнь вот-вот изменится. Она лелеяла эту мысль, ожидала заветного письма из Хогвартса, готовая к новому этапу в её жизни, где её наконец ждёт настоящее волшебство. И когда в тот тихий летний день письмо, украшенное гербом школы чародейства и волшебства, наконец оказалось в её руках, сердце девочки забилось быстрее. Она сжимала конверт, вчитываясь в каждую букву, чувствуя, как в её груди загорается огонёк предвкушения. Эмма, наблюдавшая за дочерью с нежной улыбкой, не могла не вспоминать тот день, когда сама получила своё первое письмо. Она видела в Эстель ту же смесь восторга и трепета, что когда-то испытывала и она. Девочка мечтала попасть на Гриффиндор, как её родители, и надеялась, что сможет доказать себе, что достойна этой великой линии. Позже в тот же день они отправились в Косой переулок, и глаза Эстель сияли при виде магазинчиков, заполненных магическими предметами, неведомыми зельями, старыми манускриптами. Она металась от одной витрины к другой, разглядывая разноцветные мантии, котлы всех форм и размеров, странные существа в клетках, и не могла скрыть улыбки, когда заметила вывеску с надписью «Оливандер». Они вошли в лавку Оливандера, и воздух внутри, пахнущий старыми книгами и древесной стружкой, сразу окутал их, словно завернул в невидимое одеяло таинственности. Эстель оглядывалась, зачарованная полками, заваленными коробками с волшебными палочками. Здесь казалось, что каждая вещь имела собственную историю, и маленькая рука девочки невольно потянулась к одной из коробок, когда из полумрака появился сам Оливандер — высокий, с седыми волосами и пронзительными глазами, которые словно видели её насквозь. — Мисс Блэк, — произнес он мягко, словно ожидал её визита, — Давно я не встречал кого-то из вашего рода. Эстель вздрогнула, услышав, как её фамилия прозвучала в тишине лавки. Оливандер с улыбкой пригласил её подойти ближе и начал поиски «той самой» палочки. Он доставал одну за другой, давая Эстель испытать их, но ни одна не реагировала. Некоторое время казалось, что все палочки молчат, не находя отклика в её руках. Оливандер задумчиво смотрел на девочку, и, наконец, с решимостью в глазах, достал палочку, спрятанную в глубине полки, под старым свитком. — Попробуйте эту, — сказал он, протягивая узкую, изящную палочку с сердцевиной из перья феникса и деревом падуба. Как только Эстель взяла её в руки, палочка ожила, из неё вырвался теплый поток света, заполнивший всё помещение. Оливандер удовлетворённо кивнул, а Эмма с гордостью смотрела на дочь, словно видела её заново, как будто эта палочка была знаком судьбы. После лавки Оливандера они продолжили прогулку по Косому переулку, пополняя перечень необходимых вещей. Эстель купила новые учебники, мантию и котел, но особенно её привлекли книги по магическим существам. Она листала страницы с восторгом, мечтая о том, как однажды встретится с этими удивительными существами лицом к лицу. Когда всё было готово, они вернулись домой, и Эстель долго не могла уснуть той ночью. Она лежала в кровати, сжимая в руках свою новую палочку, и представляла, как будет изучать заклинания, сидеть на уроках трансфигурации и зельеварения, встречать новых друзей. В ее сердце было не только предвкушение, но и скрытая тревога — справится ли она? Окажется ли она достойной тех великих магов, о которых она слышала в рассказах? Она вспомнила про отца и улыбнулась, представляя, как он, наверное, был бы горд ею. Ей хотелось быть не просто ученицей Хогвартса, но человеком, который сможет внести свой след в историю магического мира. Её ждало большое приключение, и она была готова принять его, веря в то, что звезды, дарованные ей при рождении, будут вести её в этом пути. Первого сентября на платформе девять и три четверти кипела жизнь. Воздух был полон шума — смех, разговоры, возгласы учеников, перекрикивающих друг друга, и время от времени прощальные слова родителей, провожающих своих детей в Хогвартс. Эмма держала за руку Эстель, её глаза блестели от волнения, рядом стоял Гарри, с прищуром разглядывающий парадную вывеску «Хогвартс Экспресс». Казалось, что каждое их движение было пропитано радостью и лёгким страхом перед неизвестностью. — Эстель, Гарри, — позвала их Эмма, и её мягкий голос, казалось, прорезал суету вокруг. — Думаю, сейчас самое время дать вам немного напутствий, — она улыбнулась, и в её взгляде был одновременно и смех, и серьёзность. Дети дружно кивнули, вытянувшись, словно маленькие солдаты, готовые впитывать каждое слово. Эмма приподняла бровь и посмотрела на них с нежной улыбкой, словно собиралась открыть им тайну, которая вела её саму через годы. — Послушайте, — начала она мягко, — неважно, на какой факультет вы попадёте. Каждый из них по-своему замечателен. Я знаю, как вы оба мечтаете попасть на Гриффиндор, и, конечно, горжусь этим. Но помните, что даже Слизерин может быть домом для великих сердец. — Она сделала паузу, глядя куда-то в сторону, словно видела перед собой лицо из прошлого. — Я знала одного человека, который, будучи слизеринцем, пожертвовал собой ради других. Он был храбрее всех, кого я когда-либо знала. Её голос дрогнул, и Эстель заметила, как по щеке матери скользнула слеза, такая редкая и дорогая. Девочка осторожно потянула Эмму за рукав, её большие зелёные глаза с беспокойством смотрели на неё. — Мам, ты в порядке? — спросила она тихо, и в её голосе была неподдельная забота. Эмма слабо улыбнулась, вытирая слезу, как будто это была случайная капля дождя. — Всё хорошо, милая. Просто вспомнила кое-кого очень важного, — ответила она, собрав себя. — Ладно, будьте умницами, — она крепко обняла обоих детей, притягивая их к себе, будто хотела удержать на секунду дольше. — И запомните, — тихо добавила она, так, чтобы никто вокруг не слышал, — иногда нарушать правила — это не только весело, но и полезно. Гарри, отстранившись, усмехнулся, глядя на неё с лёгким удивлением. — Мне казалось, что родители должны говорить о хорошем поведении, — заметил он, и в его глазах сверкнула лукавая искорка. Эмма подмигнула ему. — Ну, я не совсем обычный родитель, Гарри, — сказала она, её голос был полон тепла и веселья. — А теперь бегите, а то поезд уйдёт без вас! — Пока, мам! — крикнула Эстель, помахав рукой, и её голос затерялся в шуме вокзала. — Пока, тётя Эмма! — подхватил Гарри, тоже махнув на прощание. Они быстро взбежали по ступенькам вагона и скрылись за дверью. Эмма осталась стоять на перроне, наблюдая, как поезд медленно тронулся с места, и махала рукой, пока не увидела, как лица детей, прижавшихся к окну, исчезли из поля её зрения. Она смотрела, как красный силуэт поезда растворялся в дымке вдали, и в её глазах застыло лёгкое отражение прошлого. Она вспомнила свой первый путь в Хогвартс, волнения, страх и радость. Её глаза вдруг наполнились слезами, и, прежде чем они скатились по щекам, она снова улыбнулась, почувствовав тот особенный момент, когда прошлое и будущее слились на этом перроне. Сколько слёз, объятий, смеха было на этой платформе за все эти годы. Эмма понимала, что теперь это не просто её воспоминания, а начало нового, волшебного пути для Эстель и Гарри. В поезде, сидя в тесном купе, Эстель встретила Рона Уизли — рыжего, веснушчатого мальчишку с бесхитростной улыбкой и удивительно добрым взглядом. Он мгновенно расположил её к себе, рассказывал о своей семье, которая, как оказалось, была огромной, шумной и полной всяких чудесных людей. Однако с Гермионой Грейнджер, умной и во всём дотошной девочкой, у Эстель разговор не задался. Гермиона всегда вставляла свои замечания и выглядела так, словно знает все на свете, что слегка раздражало Эстель. Пару часов спустя, когда поезд достиг своей цели, ученики добрались до замка и вот-вот должны были войти в Большой зал Хогвартса. Просторный, с высоким сводчатым потолком, освещённый тысячами парящих свечей и небо-зеркалом над головами, зал наполнял новеньких восторгом и робостью. Первокурсники переминались с ноги на ногу, напряженно ожидая распределения на факультеты. Эстель сжимала пальцы так крепко, что костяшки побелели, она молча пыталась дышать ровнее и всё думала только об одном — «Гриффиндор, как мама и папа». — Гарри Поттер! — громко объявила профессор Макгонагал, и весь зал замер, устремив взгляд на мальчика с шрамом. Гарри бросил короткий взгляд на Эстель, глаза его сияли скрытой тревогой. Он шагнул вперёд и сел на высокий стул. Шляпа над ним молчала лишь мгновение, затем произнесла: — Гриффиндор! Сердце Эстель радостно заколотилось, и она захлопала в ладоши, едва удерживаясь от восторженного вскрика. Гарри прошёл мимо, направляясь к столу Гриффиндора, и, обернувшись, подбодрил её короткой улыбкой. В следующий миг она услышала своё имя: — Эстель Блэк! Эстель сделала глубокий вдох и вышла вперёд, под настороженные взгляды учеников. Она заметила, как профессор Макгонагал пристально смотрит на неё, словно видя не просто девочку, а одновременно её родителей — Сириуса Блэка и Эммелин Бальмен, тех самых неугомонных волшебников, чьи следы и дух до сих пор жили в этих стенах. — Хм… Гриффиндор? — задумчиво протянула Шляпа, и Эстель ощутила, как её сердце подпрыгнуло от радости. Но затем голос Шляпы стал более уверенным, и её приговор прозвучал почти как удар: — Нет, Слизерин! Определённо, Слизерин! Словно ледяной поток прокатился по спине, унося с собой всю радость. Эстель растерянно встала со стула, взгляд её потемнел, и, ни на кого не глядя, она направилась к столу Слизерина. Она чувствовала, как её взглядом провожает Гарри, но не решилась взглянуть на него в ответ, не решилась даже увидеть его выражение. Села, опустив голову, словно сливаясь с тенью от собственного стула, ещё не веря в то, что произошло. — Я Пэнси, — мягкий голос рядом заставил её поднять глаза. Девочка с тёмными волосами и тёплой улыбкой протянула ей руку. — А я Теодор Нотт, — добавил мальчик по другую сторону. — Эстель, — прошептала она, неуверенно пожимая их руки, всё ещё не совсем осознавая происходящее. Теодор, чуть повернувшись, скептически осмотрел её с головы до ног. — Блэк, значит, — протянул он, в глазах его мелькнуло что-то холодное, почти насмешливое. — Я слышал про твоего отца. Сириус Блэк… убийца и преступник, не так ли? Эстель напряглась, ощутив, как вспыхнуло лицо. Сердце, которое только что билось тревожно и потерянно, теперь горело от гнева и обиды. — Тео! — шикнула Пэнси, сердито уставившись на него, но он только пожал плечами, продолжая говорить. — Ну, не за красивые глаза его отправили в Азкабан, так ведь? — с легкой усмешкой он бросил на неё взгляд, полный сомнения и вызова. Эстель сжала кулаки, с трудом сдерживая рвущиеся наружу слова. — Он не преступник, — ответила она твёрдо, но голос её дрожал, ведь ей приходилось защищать не только его, но и свою веру в него, ту веру, которой она дорожила с детства. — Не обращай на него внимания, — прошептала Пэнси, положив ладонь на её плечо, словно пытаясь защитить от этого острого слова, что так больно резануло по душе. Эстель с благодарностью взглянула на неё, почувствовав, что рядом с ней хотя бы кто-то был на её стороне. После ужина, когда лампы в Большом зале стали тускнеть, старосты факультетов начали распределять первокурсников по спальням. Эстель, все ещё ощущая себя чужой на этом факультете, следовала за остальными учениками Слизерина, погружённая в свои мысли. Спустившись вниз по лестницам, они вошли в подземелье, освещённое факелами. Стены были мокрыми и холодными, воздух пах сыростью, а где-то за окнами клубились странные тени. В воде темного озера за стеклом медленно проплывал гигантский кальмар, его длинные щупальца колыхались, словно завораживая. Гостиная Слизерина оказалась суровой и мрачной — каменные стены, старинная мебель, цвета зеленого и серебристого, и тяжёлые занавески, словно прятавшие их от всего мира. Эстель поёжилась, чувствуя холод, который как будто пропитывал само здание. — Смотри, наши кровати будут рядом! — весело воскликнула Пэнси, с лёгкостью запрыгивая на свою кровать и сразу оборачиваясь к Эстель с сияющими глазами. — Ага, — ответила Эстель тихо, опускаясь на кровать у окна. Она бросила взгляд в сторону воды за стеклом, где вновь мелькнуло щупальце кальмара, и её сердце заныло от тоски. Здесь было не так, как она мечтала. Пэнси, заметив её настроение, нахмурилась. — Эсти, ты чего такая грустная? — спросила она, придвинувшись поближе, чтобы слышать её лучше. Эстель тяжело вздохнула, её лицо выглядело уставшим, и в её зелёных глазах заблестели слёзы. — Я хотела попасть на Гриффиндор, как мама и папа… — прошептала она, и слеза скатилась по её щеке. Пэнси, молча слушавшая её, мягко положила руку на плечо подруги. — Может, это судьба? — сказала она тихо, глядя на неё с пониманием. — Попасть сюда, на Слизерин… Здесь, правда, не так уж плохо. Здесь мы все разные, но вместе. Эстель посмотрела на Пэнси, стараясь справиться с глухой болью внутри. В её словах было что-то искреннее и тёплое, что заставило её понять что возможно это зарождение дружбы.