ﮩ٨ـﮩﮩ٨ـﮩ٨ـ

      …Мизуки вырвал свою руку из руки Эны, вместе с этим замечая, как крупные солёные капли лужицами расходятся на тёмно-синей ткани её пиджака. От его слёз останутся разводы. Акияма мог сказать, что она ошеломлена, зла, разочарована, даже не глядя в эти карие глаза. Он всегда обожал смотреть, как в них разливаются солнечные лучи на закате. Как они тухнут от усталости и загораются вновь от прилива вдохновения или радости. Глаза Шинономе говорили всё сами за себя и обожали читать чужие души через зрительный контакт. Эна слишком добра, внимательна, мила, прелестна, красива, чутка… Мизуки может продолжать этот список до бесконечности, перебрать все эпитеты и метафоры, так и не в силах описать всего великолепия этой девушки.       Однако сейчас он лишь стыдливо отворачивается от неё. Это человек, которому Акияма решил открыть себя спустя столько лет молчания. Наверное, ещё больше довериться кому-либо Мизуки не сможет. Доверяя свой секрет, он доверяет и свою душу в чужие руки; своё хрупкое, израненное сердце, вечно окружённое смехом и яркостью, но внутри одинокое и страдающее.       И это было тщательно обдуманное решение. Эна — не кто-то. Она заслуживает знать правду и она этого очень ждала, ждала больше всех. А всё же… Акияма вновь струсил. И опомнился, когда отступать было уже слишком поздно. Он не был готов ко вторжению в его планы кого-то ещё, совсем не был, хоть и предполагал такую возможность. В глубине души он понимал, что, скорее всего, даже хотел, чтобы кто-то рассказал это за него.       Наверное, это было очень импульсивное решение, но Эна ведь поймёт, она ведь так хотела знать, да…?       — Почему… — послышался разочарованный голос из-за спины, и Мизуки распахнул ранее крепко сожмуренные глаза, кажется, забывая, как дышать. Тело закаменело, и он просто стоял в пугливом ожидании, глядя на пыльную школьную плитку, не зная, что и думать. Шинономе дрожащим голосом продолжила:       — Акияма, объясни, почему? Почему… ты говоришь о таком только сейчас?       Но слова застревали в горле, сдерживаемые плотным комком подавленных рыданий. Да и что вообще на такое отвечать? Теперь повернуться было не просто стыдно, но и неимоверно страшно. Он совсем не понимал эмоций подруги, сейчас их спектр был слишком широк, чтобы определить её истинные чувства. В дрожи голосовых связок мешались и гнев, и разочарование, и боль, и тупое безразличие, которым, вероятно, Эна и старалась скрыть внутренний ураган.       — Я обещала ждать, сколько потребуется. И я искренне верила, что ты доверяешь мне… в достаточной степени, чтобы я знала хотя бы твой пол! — голос срывался на крик, тут же заново спадал почти до шёпота, и с каждым повышением тона Мизуки всё сильнее вжимал голову в плечи. Хотелось провалиться под землю, упасть в обморок, умереть здесь и сейчас — что угодно, лишь бы прекратить этот кошмар. Она злится. Так злится. Этого Амиа и боялся. Эна стала сама не своя, безжалостно обрушая шквал брани и причиняющих боль вопросов, которые Акияма толком и не слышал. Словно мозг пытался спасти ещё не совсем убитое сердце.

Давай, расскажи, что ещё ты скрываешь?

Удар.

Может, ты и не Мизуки Акияма вовсе, тебе и не шестнадцать лет?!

Удар.

Для каких намерений ты всё скрывал от нас? Почему даже сейчас ты продолжаешь молчать?!

…Удар.

      От нервного напряжения кружилась голова. В ушах стоял белый шум. Колени подкашивались. Тошнило. Мыслей не было никаких. И где-то на краю сознания маячило монотонное:

Бежать. Бежать… Бежатьбежатьбежатьбежать…

      Однако даже этого зова разум не слышал.       Эна, видимо, уставшая ждать реакции и хоть какого-то ответа, резко дёрнула Акияму за плечо, от чего тот, не совладав с размякшим телом, рухнул на колени, больно ударяясь выпирающими от худобы косточками. Будут синяки.       Несмотря на весь свой гнев и негодование, Шинономе явно пыталась хоть чуть-чуть совладать с собой. Наклонившись, взяла Мизуки одной рукой за лицо, случайно впиваясь ногтями в мягкую кожу щёк, из-за чего тот болезненно всхлипнул, и она, будто очнувшись, смягчила прикосновение, хоть и по-прежнему крепко удерживала. Насильно подняла его лицо. Солёные дорожки высохли вместе с пылью, налипшей комками на бледной коже. Акияме пришлось с ужасом встретиться с обидой в чужих глазах, но в состоянии шока он мало что извлёк из них.       Эна говорила долго и много, но он уже не слышал, и она, вероятно, понимала это. Где-то глубоко, возможно, и не хотела, чтобы Мизуки слышал всё. Такая реакция вполне в её стиле. Удивляться нечему. Но обычно, вдоволь накричавшись и разбив пару неудачно попавших под руку предметов, она успокаивалась, недолго сидела в тишине и, наконец, возвращалась к своему привычному спокойствию. Так было и сейчас: она долго топала ногами и засыпала Мизуки вопросами, в глазах то блестели слёзы, то высыхали, пальцы сжимались и разжимались, а после каждого неосторожно брошенного выражения она резко менялась, пыталась успокоить и себя, и его, будто оправдывалась, своеобразно извиняясь за выплеск эмоций. Под конец, совсем выбившись из сил, она с усталым выдохом отшатнулась, оставляя опустошённого парня сидеть на кафеле, и бесцветно произнесла:       — Акияма, — названный поднял немые розовые глаза, встречаясь с тем же болезненным холодом в чужих карих. Напоминает их собственный пустой Секай. — Я… я разочарована. Ты… ты должен был говорить о таком раньше. Мне страшно думать, что близкий мне человек… выдавал себя за кого-то другого. Ты меня предал.       — Прос…ти… — прерываясь от апноэ, прошептал Мизуки. Но Эна отвернулась, горько усмехнувшись, словно в подступающих рыданиях, и со словами…       — И меня прости. Прости…       …быстрым шагом завернула за угол, больше не оборачиваясь. Стук её каблучков быстро стих, оставляя за собой звенящую в голове тишину пустых коридоров. Солнце уже давно зашло. Давно пора идти.       Акияма нескоро соскрёб себя с холодной плитки, на ватных ногах и с измождённым сознанием бредя в сторону выхода. Лишь по памяти он пересекал переход за переходом, миновал квартал за кварталом. Ночной ветер пронизывал насквозь, и теперь тело дрожало не столько от нервов, сколько от холода. Аккуратные ногти в кровь расцарапывали ладони, губы потрескались и обветрились от частых покусываний. Открытые участки кожи раскраснелись от охлаждения. Слёз не было. Эмоций тоже. Слишком большой выплеск — вот нервы и сдали. Очень хотелось спать. Исчезнуть. Умереть.       Едва тело пересекло порог комнаты, где ранее приятные розовые стены и милая обстановка сейчас показались тошнотворными, Мизуки, не раздеваясь, рухнул на кровать, ударяясь затылком об её бортик. Всё равно на боль, на помутнение. Хочется лишь поспать. Глаза закрылись сами по себе.       …Проснулся он ближе к обеду. Стрелки настенных часов перевалили за полтретьего. Через незакрытые шторы просачивался мягкий свет. Солнце потихоньку шло к закату, но даже неинтенсивные лучи доставляли дикую боль опухшим глазам. Не видя своего отражения, Мизуки всё равно понимал, насколько уродливо отёкшим и измученным сейчас выглядит его лицо.       Задёрнув шторы, парень непроизвольно повернул взгляд на завешенное простынёй зеркало и поморщился. Лучше бы его вообще здесь не было — не так сильно он желал бы разбить его в мелкую крошку.       Очень хотелось сменить одежду, принять душ, расчесать эти длинные, нежно-розовые волосы, которые Акияма раньше так берёг и лелеял. Сейчас пряди спутались в безобразные колтуны, между которых кое-где мелькала скомканная красная атласная лента. Живот неприятно урчал, во рту пересохло. С вялой усмешкой, скорее походившей на судорожный выдох, Мизуки подумал, что, наконец-то, его внешнее состояние подходило под внутреннее. В чувствах такой же хаос, как на голове; в мыслях так же пусто, как в желудке; уставшее лицо отражает влияние болезненного прошлого на не менее паршивое настоящее. Увидь его кто-то сейчас — одна внешняя составляющая оказалась бы красноречивее всех жизненных жалоб парня. С этой мыслью он и свалился обратно на мятое постельное бельё, зарываясь лицом в подушку с надеждой поскорее отключиться.

***

      — И что там? — не слишком заинтересованно спросила Мафую, когда Канаде вновь отвела телефон от уха. В целом, ответ она и так знала.       — Абонент не отвечает. Это уже шестой звонок за день, — измождённо пробубнила Йоисаки, откладывая гаджет на стол и потирая виски.       — Оставим её в покое. Думаю, скоро напишет. Или хотя бы в найткорд придёт…       — Надеюсь. Эна ещё утром написала, что её не будет.       Асахина тихо приподнялась с кровати и подошла к рабочему столу, приобнимая одной рукой сидящую за ним подругу. Канаде уткнулась лбом в край её растянутой кофты.       — Тебе надо отдохнуть. Поспи. Я разбужу, если кто-то позвонит, — Мафую аккуратно, неуверенно поглаживала её плечо.       — Не переживай. Пока не хочу. Посидим ещё…

***

      Телефон стоит на беззвучном. В комнату ещё с вечера настрого запрещено заходить. Периодически кусая наконечник карандаша, Эна бесстрастно водила затупившимся грифелем по затёртой бумаге. Мысли в голове роились далеко не позитивные, а каждая новая линия всё сильнее портила уже давно потерявший всякую практическую значимость рисунок.       Впервые за долгое время она настолько сильно вспылила. И вспылила даже не на Акито (с ним это было вполне обычное событие, он прекрасно всё понимал и не обижался), а на близкую… близкого друга. И лишь на следующий день вес ответственности в полной мере свалился на её плечи, хоть ощущение бремени и не давало покоя со вчерашнего дня.       Мизуки открыл ей душу. Он был как никогда уязвим, а она… она просто наплевала на него и его чувства. Только сейчас Шинономе осознала, что не столь страшна эта тайна. Если так задуматься — да ничего критичного, просто… надо привыкнуть. И теперь от самооправданий её разум медленно перешёл в режим самоосуждения. То, что она наговорила… Он такого не заслужил. Совсем. «Ты меня предал!» — наглая, противная ложь. Это она предала его и его чувства. И наплевала на своё обещание, что Акияма явно бережно хранил в глубине души.       Рука время от времени неуверенно тянулась к телефону, останавливаясь на полпути. На периферии маячила мысль о бессмысленности извинений, но и хранить молчание было не менее тяжело. Поборов себя, девушка всё же взяла устройство в руки, не глядя напечатав:       Привет, Амиа       И сразу стёрла. Странно это — такое простое приветствие после всего случившегося ещё вчера. Но что ещё можно написать? «Как дела?», «Давай встретимся», «Надо поговорить»?

Нет. Всё не то.

      Прости меня, Мизуки…                                           16:23       Глаза уловили: был(-а) вчера в 14:58. Пальцы машинально напечатали следующее сообщение:       Позвони или напиши, когда станет легче, пожалуйста

                                                16:24

      Откинув телефон на кровать, Эна зарылась пальцами в разлохмаченные волосы, пряча лицо в сгибе локтя и тяжело дыша. Внезапно девушку охватила беспричинная тревога. Беспричинная ли? Шинономе на это искренне надеется. Сейчас реакция парня не на шутку её пугала, и её причина была до прозрачности ясна.

***

      Больше не спится. Пролежав носом в подушку около часа, Мизуки нехотя поднял себя с кровати. От голода и нервного истощения в глазах темнело, и как бы парень не пытался это игнорировать — всё равно беспомощно осел на кровать, продержавшись в вертикальном положении лишь пару минут. Зрачки бегали по голым стенам, по устланному ковром полу, по рабочему столу… и остановились на гардеробе.

Время всё закончить. Подавить в себе ту частицу, что так ненавистна обществу. Тогда… он наконец-то окажется в покое.

      Поборов слабость, Акияма медленно дошёл до стола. Не глядя взял ножницы, которыми некогда вырезал выкройки для новых костюмов. Никогда бы он не подумал, что когда-то возьмётся за них с такой кошмарной целью.       Словно под гипнозом открыл большой шкаф. На какое платье не взгляни — у каждого своя история. В бело-голубом он когда-то давно гулял с Эной и коллективом… Вскоре после этой прогулки подруга и пообещала ждать, пока он не сможет открыться.       …Первый щелчок. Второй, третий, четвёртый… Хлопковые лоскутки всех форм и размеров усеяли пол. Почти безразлично переступая через них, Мизуки вновь и вновь суетился у шкафа, срывая с вешалок всё больше одежды. Розовые, серые, чёрные, бежевые кусочки беспомощно падали вниз безобразными обрезками.       Тошнит от себя. Тошнит от этого максималистичного подхода ко всему. Кажется, Акияма мог слышать, как внутри него что-то трещит. Ломается эта хрупкая корка, собиравшая его нестабильную личность воедино. Обломки её недолго будут резать душу, вскоре затупятся. Раны затянутся, но болеть будут долго. Может, никогда и не перестанут. Внутри останется одна только зияющая пустота.       Пальцы порядком устали от ножниц. Посчитав, что для начала проделанной работы достаточно, Мизуки ухмыльнулся, но не весело — с горечью. Ожидаемого облегчения это занятие совсем не принесло. Хотелось сделать что-то посущественнее, мощнее, жёстче, чтобы хоть на мгновение что-то почувствовать, и неважно, что конкретно: грусть, радость, облегчение… Следовало ожидать, что в случае морального истощения тело прежде эмоционального Акиямы быстро потребует потерянные эмоции обратно.       Инструмент в руках не давал покоя. В его руках не просто ножницы. Это ключ. Ключ, открывающий путь во что-то новое. Кайто говорил его найти. Ступить на дорогу, что сделает его счастливым. Может, это верное решение…?       Мизуки взял в руки половину волос, кое-как отделив её от другой, спутавшейся вместе с ней половины. Завёл раскрытые ножницы под самым ухом и зажмурился…

      Щелчок.

      Волосы потяжелели в руке. Несмело открыв глаза, юноша взглянул на длинные розовые пряди в своей ладони. Ухмылка. Истерический смех. Ножницы полетели в дальний угол комнаты, а сам Акияма с грохотом рухнул на колени, прижимая к себе отстриженные кудри и заходясь рыданиями. Наконец-то. Почувствовал хоть что-то.

***

      Первое, что сделала Эна, проснувшись — проверила чат с Мизуки. Не изменилось ничего, кроме надписи возле иконки профиля: был в сети два дня назад. Шинономе подавила желание позвонить ему сама. Что она скажет? Ничего. Она снова испугается, наговорит глупостей, нагрубит и вообще усугубит положение…       «Ему нужно отдохнуть» — оставалось утешаться лишь этой мыслью.       Ответив на сообщения друзей и коллектива, убеждая их, что всё в порядке и ей просто нужно время наедине, девушка заблокировала телефон. Взгляд пал на разбросанные по столу карандаши и клячки, болезненно напоминая о вчерашнем неуспехе в рисовании. Эна обожала своё хобби, но во времена, когда всё идёт ужасно, и хочется найти отраду хотя бы в этом занятии, всё, словно назло, перестаёт получаться и в этой сфере, добивая и без того шаткое моральное состояние. Поборов себя и взвесив все «за» и «против», Шинономе потянулась, вновь садясь за письменный стол и оценивая масштабы испорченности работы своими вчерашними нервами.       …Было сложно собраться с мыслями. В голове вертелись разные мысли: от тревоги за состояние друга и до стыда за то, что сама и являешься его причиной. Возможно, тихое ожидание — далеко не лучший выход… Лучше уж решить всё раз и навсегда и не мучить себя догадками. На всякий случай набрав номер Акиямы ещё раз и получив продолжительные гудки вместо любимого голоса, Эна, коротко выдохнув, ринулась к шкафу с одеждой. Быстро напялив на себя первую попавшуюся одежду, под недоумённым взглядом брата вылетела на улицу, продолжая раз за разом набирать одну и ту же комбинацию цифр.

Не отвечает.

***

      Слёзы быстро высохли. Мизуки поймал себя на мысли, что любая боль проходит слишком быстро. Ещё недавно он судорожно сжимал отрезанные волосы, захлёбываясь и задыхаясь, а сейчас спокойно срезал оставшуюся половину, опять ничего не почувствовав. Хотелось настрадаться в полной мере и как можно быстрее, чтобы наконец отпустило, но нет, ничего не получится. Ему суждено проживать это горе долгие месяцы.