ﮩ٨ـﮩـ________

      Розовый коврик обагряли тёмные, почти чёрные капли крови. Сидя на полу, Акияма ковырял тело притуплёнными кончиками ножниц. Это значительно сложнее, чем орудовать лезвием; если рана вообще получается — то глубокая, страшная, рваная по краям. А ещё больно, наверное, втройне сильнее, но в сложившейся ситуации Мизуки это только на руку.       «Осознавать, как ты берёг это тело… и то, что ты делаешь с ним сейчас. Неужели действительно не больно, Мизуки?» — в голове разносилось странной смесью голосов. Голос Эны. Сестры. Руи. Канаде. Всех близких ему людей, и, наверное, кого-то из знакомых тоже. Ан, например. Странная галлюцинация.       Можно сотни раз в голове ответить им «простите», толком не понимая, за что извиняешься. За то, что врал? За то, что рассказал слишком поздно? За то, что притворялся и скрывался намеренно? Но тому ведь была причина? Да и всё равно. Переубедить себя слишком сложно. Акияма чувствует вину, и от этого чувства никуда не сбежишь. А если сбежишь — только ценой своей жизни.       …Вообще, самоубийство — поступок довольно спонтанный, импульсивный. Его мало кто планирует. Вот и Мизуки не планировал. Да и как-то туманно осознавал, что сидит на полу, опёршись головой на кровать, и держит в руках две коробки каких-то таблеток неизвестного назначения. При изучении ящика с лекарствами он особо не выбирал, поэтому достал первые попавшие под руку препараты, спеша вернуться к себе. Успех был чётко пятьдесят-на-пятьдесят: почти закончившаяся коробка витаминов, прописанных когда-то маме, и лекарство со слишком уж мудрёным названием. Благо, сбоку была расшифровка: седативное средство. Из всей упаковки выпито всего две таблетки, ещё две палетки полностью целы.       Какое-то время Акияма рассматривал их без особого энтузиазма. Просто переливающиеся в слабом свете таблетки. Круглые, сглаженные по граням. Ничего такого опасного в них, с виду, и нет. Наоборот — прививает чувство странного спокойствия. Ироничная мысль: ведь речь о снотворном.       Продавив ногтями фольгу и достав восемь таблеток, Мизуки покатал их по ладони, рассматривая их блеск и заслушиваясь их приятным тихим постукиванием друг о друга. Недолго думая, взял одну в рот. Сладко-горький вкус, гладкая оболочка. Вкусные.       «Как ребёнок…» — подумалось парню, когда в рот попала уже третья таблетка. Ещё вкуснее, если раскусить: язык начинает покалывать. Акияму эффект волновал мало. Он не знал, хочет ли умереть. Мысли такие появились давно. А сейчас… уже всё равно как-то. И всё равно стало очень давно, задолго даже до мысли, что неплохо бы рассказать секрет подругам. Мизуки просто от этой мысли бегал. Не хотел признавать, что не ценит жизнь.       Таблетки в руке кончились, и только сейчас охватило опасение: их слишком много, чтобы эффект был безобиден, но будто бы слишком мало, чтобы навредить до смерти. На грани как-то неприятно находиться. Однако прежде, чем он успел решить, что теперь делать, раздался протяжный звонок в дверь. Поняв по звукам, что это явно не один из сожителей и, к удивлению, никого из них дома нет, парень с трудом поднялся на слабых ногах. Голова немного кружилась, а в конечностях ощущалась странная немощь. Словно при простуде с температурой или когда всю ночь не спал, заработавшись.       Опираясь о стены, Акияма кое-как дошёл до двери, которую, судя по звукам, уже были готовы выбить. С трудом попав в скважину, почти не глядя, провернул лежащий недалеко от выхода ключ. Сознание мутнело, и голос стоящей по ту сторону двери девушки доносился слишком отдалённо, чтобы разобрать, что она говорит. Недолго Мизуки пытался сморгнуть потемнение в глазах, слабо нажимая на дверную ручку и впуская гостью. Чужие прикосновения на теле ощущались так эфемерно, что Акияма и не понял, сон это был или реальность. Последнее, что он ощутил, прежде чем окончательно погрузиться во тьму — ушиб уже пораненным ранее коленом об дверной косяк при падении.       …Очнулся он от резкого запаха нашатыря. Закашлявшись и частично придя в себя, он сквозь поволоку попытался осмотреть обстановку, жмурясь от боли в глазах из-за света. У горла бродил странный комок. Будто подташнивало, но не до рвотных позывов. Было холодно. Губы онемели, как и пальцы. Эна над ним плакала, а он, судя по всему, лежал у неё на коленях.       Стоп… Эна? Когда она успела здесь оказаться? Ему мерещится? Акияма явно что-то забыл.       Сгибать пальцы было больно и настолько тяжело, будто все мышцы атрофировались разом. Поднять руку вообще казалось нереальным усилием. Мизуки с некоторым ужасом осознал, что почти парализован. На периферии понимал, что скорая явно уже в пути, раз уж о его состоянии вообще кто-то вкурсе.       …Сожалел, что вообще открыл девушке дверь. Если так подумать: он поступил неправильно с самого начала. По безразличному, закаменевшему лицу покатилась маленькая слеза. Его собственная. Затерявшаяся среди капающих на обезвоженную кожу слёз Шинономе.       Болезненнее всего оказалось признать, что умирал он на чужих руках, и не чьих-то, а одного из ближайших к нему людей. Всю жизнь он провёл в одиночестве, которого сам же и добивался, чтобы не приходилось открывать себя истинного. Даже самые близкие были на расстоянии вытянутой самим Мизуки руки.       Если он и надеялся умереть — надеялся сделать это в одиночестве. Если бы было можно — чтобы никто и никогда вообще не узнал про его смерть, чтобы выбросили его образ из головы, как дурной сон или странное смехотворное воспоминание. Но то, что вышло в итоге, навсегда оставит шрам на сердце Эны. Теперь он не хотел умирать. Хотел ещё немного побыть рядом с ней. Услышать её смех, увидеть её сонную, злую, обнять её аккуратные плечи, заснуть бок о бок, рассказать о стольких вещах и выслушать её нежный голос…

Но, судя по всему, было уже слишком поздно. Сознание вновь пропадало.

***

      Как и ожидалось: спустя пару дней усердного труда врачей, огромных объёмов капельниц, влитых в пациента и поступающего по трубкам воздуха, Акияма, несмотря на все старания, скончался. Разумеется, всех родственников и друзей заверили, что смерть была безболезненной и спокойной, но как было на деле — не знает никто. Мизуки теперь уж точно не расскажет.       Отпевать суицидников не принято. Их даже на кладбищах не хоронят. Однако похороны Акиямы всё же состоялись. Тихо и без всех должных обрядов, но состоялись. В школе какое-то время висел его портрет, обрамлённый чёрными лентами. Многочисленные знакомые и друзья часто приносили милую мелочёвку, которую так обожал покойник. Приносили и цветы, и письма, и траурные венки. Рассказывали ему всё, что происходит, ведь он любил поговорить. Даже издевавшиеся над парнем ученики виновато постояли у фотографии, принесли свои извинения и стыдливо скрылись за многочисленными силуэтами школьников.       Найткорд опустел. Больше не было слышно диалогов в час ночи в комнатах артистов. Соцсети группы давно не обновлялись, и фанаты недоумевали, запускали флешмобы, но всё тщетно. Канаде не решалась объявить о роспуске коллектива и втайне верила, что они ещё могут встать на ноги, хоть и понимала, что прежней группа, так или иначе, уже не будет. Без Мизуки опустела не только позиция MV-мейкера, но и существенный уголок многочисленных сердец.       Со стола Эны постепенно пропали все художественные инструменты. После смерти друга она совершенно забросила рисование и погрузилась в себя. Йоисаки иногда писала ей, интересовалась самочувствием, на что получала явно приукрашенные ответы. Шинономе не простила себе его смерть. Никогда и не простит.       Да, вместе с Мизуки Акиямой ушло слишком много. И бесполезно гадать, когда всё пошло под откос. Но жизнь течёт дальше, время должно лечить, так ведь? Со временем всем станет всё равно. Забудут про Мизуки, забудут про Найткорд в 25:00.

И никто не узнает, что было бы, если бы однажды обстоятельства сложились по-другому.