Часть 7 Опасные сближения

             Анна, не отвечая, несколько секунд пристально смотрела на штабс‑ротмистра, а затем перевела взгляд на окно. Павел предположил, что в этот момент барышня Миронова, возможно, решала, стоит ли ей отвечать на его вопросы откровенно, ничего не утаивая.       — Это я перевязала Магистра, — сказала наконец Анна.       — Так вы были знакомы с ним? — спросил Павел Сергеевич, не скрывая своего удивления. Он старался говорить мягко, тщательно подбирая слова, чтобы не спугнуть девушку.       — Я знакома с Магистром? — переспросила она так, словно такое предположение уже было для неё оскорблением. — Вам должно быть известно, что он возглавлял сатанинское общество и похитил меня, используя гипноз. По его приказу в Затонске в конце осени убивали нищих. Да, мне известно, что он убил ту женщину и солдат, которые охраняли здание на военном полигоне, где я и очнулась после похищения.       — Но у магистра, очевидно, была какая‑то определённая цель, ради которой он всё это затеял?       Анна не могла понять по интонации штабс‑ротмистра: сомневается ли он в её словах или просто размышляет вслух.       — Одержимый убийца, он рассказывал о сатанинских ритуалах, о власти над людьми, — она старалась произносить слова невозмутимым тоном, но Павел заметил, как ей нелегко вспоминать пережитое. Она так сильно сжала чашку, что побелели костяшки пальцев.       — Он решил, что я… — не успела она договорить, как открылась дверь. В кондитерскую вошёл Антон Андреевич Коробейников и сразу же направился к их столику.       — Здравствуйте, Анна Викторовна! — обратился Антон Андреевич к девушке. — Давненько мы с вами не виделись! Вот всё недосуг заглянуть к вам. Ульяшин мне сообщил, что вы заходили в управление, а Синельников заметил, как вы с Павлом Сергеевичем к кондитерской завернули.       И уже обращаясь к штабс‑ротмистру, Антон Андреевич нерешительно добавил:       — Господин штабс‑ротмистр, тут такое дело… Николай Васильевич считает, что и вас следует поставить в известность…       Он замялся на полуслове, очевидно, уже сомневаясь, стоит ли ему продолжать.       — Что у вас, Антон Андреевич? — недовольным тоном обратился к нему штабс‑ротмистр.       Коробейников, избегая смотреть на Анну Викторовну, заговорил:       — Право, даже не знаю, с чего начать. Видите ли, в управление явился купец Зуев и сообщил, что сегодня, возвращаясь из Твери со своей сестрой, он был вынужден остановиться в пути…       Он замолчал и нерешительно взглянул на Анну Викторовну.       Штабс‑ротмистр с раздражением повысил голос:       — Антон Андреевич, нет секрета в том, зачем иногда останавливаются в пути. Дальше‑то что? Рассказывайте как есть!       Анна перевела возмущённый взгляд с Коробейникова на жандарма.       Высокомерный и пренебрежительный тон столичного жандарма не понравился ей.       — Антон Андреевич, прошу вас, не волнуйтесь вы так, — обратилась она к Коробейникову с улыбкой, стараясь скрыть беспокойство, которое вызвали у неё его слова. — Если вас смущает моё присутствие, то вам ли не знать, что меня трудно удивить или напугать.       — Да чего уж там, — решился наконец полицейский, — замёрзшее тело обнаружил Зуев у дороги за кустом. Снега‑то столько навалило за последние дни, вот и не заметили его другие проезжие.       — Кто? — спросила девушка, сдерживая дыхание. Глаза её расширились, а губы побелели.       — Анна Викторовна, вы зря разволновались так! — с наигранным спокойствием произнёс Антон Андреевич. — Так в том‑то и дело, что не знаем мы пока, кто это! Купец наткнулся на тело, да так испугался, что не стал выкапывать его, а что есть духу погнал тройку в Затонск — и прямиком к нам в управление.       — Я еду с вами! — решительно заявила Анна Коробейникову и поднялась из‑за стола. Подбежав к вешалке, она схватила шубку и платок, затем обернулась и с удивлением посмотрела на Антона Андреевича и штабс‑ротмистра. Они явно не собирались следовать за ней, а лишь обменялись взглядами.       — Вы не посмеете меня остановить! — в её голосе звучала такая уверенность и решимость, что у штабс‑ротмистра и Коробейникова не осталось сомнений: она не отступится, и её не удастся удержать от поездки к месту, где находится страшная находка купца Зуева. — Я должна увидеть его, — решительно заявила Анна.              Когда городовой Синельников подъехал к управлению полиции на нанятом у гостиницы возке, Коробейников и остальные городовые на полицейских санях уже исчезли из виду.       Штабс-ротмистр молча помог барышне устроиться на сиденье и устроился рядом с ней. Укрыв ноги Анны и свои меховой полостью, он наклонился к девушке, собираясь что-то сказать.       Однако Анна, отвернувшись от молодого человека, опередила его:       — Павел Сергеевич, я отвечу на все ваши вопросы, но только после поездки.       — Анна Викторовна, я всего лишь хотел вам сказать, — донеслось до неё. — Вы напрасно теряете время. Я уверен, что купец мог обнаружить кого угодно, но только не Якова Платоновича.       Анна Викторовна резким движением обернулась к нему:       — Вам это не известно! Даже если это не он, я хочу убедиться в этом сама!       Штабс-ротмистр молча покачал головой.       Возок, выехав из Затонска, заскользил по накатанной дороге мимо елей, сосен, берез и осин. Снег на поверхности больших сугробов, припорошенный блестящей снежной пудрой, выглядел как белоснежный бархат. Ритмично, в такт движению возка, раздавался мелодичный звон колокольчика.       Меховая полость защищала Анну от ледяных укусов. Усилившийся ветер бросал в лицо ледяную пыль. Когда возок резко кренился то влево, то вправо, она невольно переводила взгляд на невозмутимого кучера в дублёном полушубке и меховой шапке.       Внезапно штабс-ротмистр резко повернулся к ней. Его чёрные брови, кончики длинных ресниц и чётко вычерченные тёмные усы припорошила снежная пыль. Взглянув на его лицо, Анна не смогла сдержать улыбку.       — Мне вот интересно знать, Анна Викторовна, есть ли на этом свете хоть один человек, который сможет совладать с вашим упрямством и безрассудством? — с явным недовольством спросил он.       Она возмущённо тряхнула головой и отодвинулась от него.       — Этого не стоило делать! — повысил голос Павел Сергеевич.— Ветер ледяной, а ехать нам, по словам кучера, не меньше часа. Вы в своей шубке через несколько минут замёрзнете и потом заболеете.       И решительно притянув Анну к себе, он укутал девушку полостью.       — Не отстраняйтесь, сейчас не время соблюдать правила приличия! — решительно заявил он. И уже более мягко добавил:       — Я отвечаю за вас и не позволю вам простудиться. Считайте меня неизбежным злом, с которым вам необходимо смириться.       Анна хотела было возмутиться бесцеремонным поведением жандармского офицера, но, как только она открыла рот, холодный воздух проник в её горло, и слова застряли в нём.       — Эй, любезный! — обратился Павел к вознице, крепко обнимая девушку. По его невозмутимому виду можно было подумать, что он уже забыл о её присутствии рядом с ним. — У тебя ведь резвый рысак. Поспеши, догони полицейскую лошадь. Вознагражу за усердие.       Однако, взглянув с усмешкой на притихшую Анну, которая с недовольным видом отвернулась от него, он договорил:       — Не приведи Господь, ещё чего доброго, заморозим мою барышню!       — Эх, была не была, ваше благородие! — не оглядываясь, кучер взмахнул кнутом. — Не подведи, родимый.              Когда показались на обочине городовые и Коробейников, Анна вырвалась из рук штабс-ротмистра и, выскочив из возка, бросилась к ним.       — Где он? — смогла только выговорить, оглядываясь вокруг.       Антон Андреевич молча указал на заросли кустов у дороги.       С колотящимся сердцем она побежала к кусту       — Постойте, Анна Викторовна! — донеслись до неё слова Коробейникова, брошенные с досадой вдогонку. Антон Андреевич бросился следом за ней. Не обращая на него внимания, Анна резко, как вкопанная, остановилась перед распростёртой человеческой фигурой, укрытой слоем снега. Под толстым снежным покрывалом отчётливо проступали очертания головы и туловища.       — Почему вы не выкапываете его? — с удивлением спросила она Коробейникова.       — Анна Викторовна, голубушка, нельзя же так! — укоризненно заговорил он. — С минуту на минуту должны подъехать городовые с лопатами. Ну не руками же это делать!       — Вам нужна лопата?!       Анна упала на колени и принялась разгребать снег. Вскоре она почувствовала что-то мягкое под пальцами и ускорила движения. Сняв перчатки, она на ощупь пыталась понять, что это. Оказалось, что это ткань пальто. Коробе́йников, стоя рядом с ней, некоторое время с удивлением наблюдал за ней, а затем обхватив за плечи, решился, наконец, остановить её.       — Не прикасайтесь ко мне! — оттолкнула она его изо всех сил.       К ним подбежал штабс-ротмистр.       — Антон Андреевич, оставьте!       Анна подняла голову и бросила на подбежавших полицейских, Коробейникова и штабс-ротмистра красноречивый и осуждающий взгляд, а затем уже больше не обращая на них внимания, стала руками отбрасывать снег от тела, распростёртого перед ней. Довольно быстро ей удалось освободить одно плечо, затем другое. Она принялась откапывать голову. Когда удалось убрать снег с волос и лица мёртвого человека, застывшего под ледяной маской, она резко отпрянула назад.       — Это не он! — воскликнула она, подняв залитое слезами лицо, и растерянно посмотрела на штабс-ротмистра, стоящего рядом.       — Не он… не он… — повторяла она, стоя на коленях в снегу и безудержно рыдая.       Павел решительно обхватил Анну за плечи, поднял её и крепко обнял. Анна, всхлипывая, повторяла:       — Он жив… я знаю, что он жив…!       — Я же говорил вам, что это не Штольман, — стараясь заглянуть в лицо девушки, со вздохом произнес Павел Сергеевич.       Позволив штабс-ротмистру увести себя к возку, Анна покорно села в него. Заботливо укрыв её полостью, штабс-ротмистр наклонился к ней, с тревогой всматриваясь в заплаканное лицо.       Когда губ Анны коснулось узкое металлическое горлышко, она резко отпрянула.       — Выпейте! — приказал Павел Сергеевич.— Вам станет легче!       Ощутив обжигающую жидкость в горле, она оттолкнула фляжку и открыла рот, пытаясь вдохнуть воздух. Удерживая одной рукой её голову, Павел Сергеевич заставил её сделать ещё несколько глотков.       — А теперь постарайтесь ни о чём не думать! Я дождусь местного егеря. Он живёт в деревне, которая находится в двух верстах от этого места. Мне необходимо задать ему несколько вопросов. Как только я переговорю с ним, мы сразу же отправимся в обратный путь…       Рассеянно слушая его, Анна почувствовала себя опустошённой и свободной от каких-либо мыслей и желаний. Голова налилась свинцовой тяжестью. Натянув на себя полость, она закрыла глаза и не заметила, как заснула.       Она проснулась от хруста снега и медленно, нехотя открыла глаза. Вздохнув, огляделась и поёжилась от холода. Солнце садилось. Её обдало снежной пылью. Порывы ветра заметно усилились К возку подошёл кучер и привычным движением уселся на облучок.       — А где все городовые, сани? — спросила Анна, приподнимаясь в санях.       — Так давно разъехались, барышня, — повернулся к ней возница. — И мертвяка увезли в Затонск.       Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь пофыркиванием коня. В стороне, на небольшом расстоянии стояли штабс-ротмистр и мужчина в надвинутой на лоб мохнатой шапке. Рядом с ними смирно сидела собака, а из сугроба торчали широкие снегоступы с загнутыми концами.       Чувство неловкости охватило Анну сразу же, как только она вспомнила, как выкапывала из снега мертвеца под удивлёнными взглядами полицейских. Её разозлило желание Коробейникова помешать ей. А потом она разрыдалась в объятиях штабс-ротмистра от охватившего и переполнившего чувства облегчения, которое смыло остатки тревоги.       Анна ещё раз взглянула на штабс-ротмистра и его собеседника. Когда они медленно, продолжая вполголоса переговариваться, направились к возку, она узнала в спутнике штабс-ротмистра егеря Елагиной, которого несколько раз видела вместе с Яковом Платоновичем. Вскоре егерь встал на снегоступы и зашагал вдоль дороги, а штабс-ротмистр быстрым шагом направился к возку.       — Ваше благородие, время ненадёжно, вон как ветер поднялся, ехать надо, — обратился кучер к штабс-ротмистру.       — Это почему же? — с недоумением спросил Павел Сергеевич.       — Порошу-то как сметает. А что если метель в дороге прихватит нас?       — Трогай тогда, — бросил штабс-ротмистр, усаживаясь в возок.       — Анна Викторовна, вы как себя чувствуете? — он наклонился к ней, пристально рассматривая её.       — Со мной всё хорошо, — ответила она, не глядя на него.       Ей было неловко перед ним из-за своих недавних рыданий. После небольшой паузы она всё же спросила:       — Павел Сергеевич, скажите, опознали того… на дороге?       После длительной паузы штабс-ротмистр нехотя ответил:       — Егерь его распознал. Он, оказывается, несколько раз видел этого человека рядом с Гордоном Брауном — учёным, который работал на военном полигоне. Скорее всего, это его помощник.       Потому, как он не торопился с ответом, Анна догадалась, что своим вопросом она прервала его размышления. Неожиданно он повернулся к ней и, накрыв её руку своей тёплой ладонью, сказал:       — Но кто его убил, и как он оказался на дороге — это ещё предстоит выяснить. Постарайтесь не думать о нём, Анна Викторовна. На сегодня вам достаточно волнений.       Возок развернулся и направился в сторону Затонска. Через некоторое время кучер с обеспокоенным видом повернулся к Анне и Павлу Сергеевичу.       — Ваше благородие, гляньте туда! — обратился он к штабс-ротмистру, указывая кнутом.       — Ничего не вижу, кроме белого облачка, — пожал плечами Павел Сергеевич, взглянув на север, куда указывал возница.       — Быть метели! — уверенно произнёс кучер и взмахнул кнутом.       Ветер с каждой минутой усиливался, бросая в лицо снег. Анна заметила, что небольшое облачко за короткий период превратилось в серое облако и стремительно приближалось к ним, захватывая всё небо. Кучер торопил коня, постоянно понукая его и подбадривая взмахами кнута. Как-то сразу и неожиданно повалил хлопьями снег, засыпая хорошо накатанную дорогу, возок, коня, оседая на плечах. Ветер завыл с такой силой, что казался живым и разгневанным существом, которое наслаждается своей властью над людьми. В одно мгновение потемневшее небо смешалось со снежным вихрем, раскачивающим возок. Метель разыгралась не на шутку, заметая дорогу огромными сугробами. Конь замедлил шаг, а через некоторое время и вовсе остановился.       — Вот, ваше благородие, — повернулся к ним кучер.–Дождались таки!       — Что же ты остановил коня? —стараясь перекричать вой ветра, спросил его штабс-ротмистр.       — Так дорогу засыпало!       Кучер слез с облучка, прошёл немного вперёд и быстро вернулся. Поправив упряжь, он приблизился вплотную к ним.       — Переждать надо, ваше благородие, — обратился он к штабс-ротмистру. — Конь дальше сам не пойдет, вести за уздцы его надо. Недалече ермолаевская заимка стоит. В ней и переждём метель. Будь она не ладна! Вы берите коня за уздцы и следуйте за мной, а я вперёд пойду с шестом. У поворота к заимке лежит поваленная ель, немного до неё осталось. А домик Ермолая рядом с дорогой, за деревьями.       Штабс-ротмистр выскочил из возка и резко остановился, вспомнив о чём-то. Он обернулся и наклонился к Анне.       –Анна Викторовна, прошу, вы только не волнуйтесь! Оставайтесь в возке и укройтесь как можно плотнее полостью. Всё будет хорошо!       — Павел Сергеевич, пытаясь меня успокоить, вы теряете драгоценное время, — прокричала она в ответ.       Он улыбнулся, кивнул головой в знак ободрения и скрылся за снежной пеленой.       Возок медленно тронулся, постоянно заваливаясь с одного бока на другой. Анна устроилась посередине. Ей показалось, что прошло довольно много времени, до того как возок круто свернул в сторону и, проехав на близком расстоянии от высоких елей, неожиданно остановился. К возку подошёл штабс-ротмистр.       — Приехали, Анна Викторовна, вылезайте, — прокричал он осевшим голосом, подавая ей руку.       Когда она вылезла из возка, он взял её крепко за ладонь и, с трудом пробираясь по глубокому снегу, повёл к тёмному и размытому среди высоких елей силуэту, который оказался бревенчатой постройкой с двумя большими навесами по бокам.       Они чуть не столкнулись с кучером, который подошёл к двери одновременно с ними. Он потянул за ручку, но дверь, заметённая снегом, не поддалась. Чтобы открыть её, пришлось отбросить снег ногами.       В небольшом помещении стояли две широкие, грубо сколоченные лавки у стен, а между ними — железная печка. Сквозь единственное окошко свет едва проникал, освещая пространство избушки.       Оглядевшись, все вздохнули с облегчением. Даже в этом маленьком строении с потемневшими бревенчатыми стенами было куда приятнее, чем в объятиях зимы, с разгулявшейся метелью и сильным снегопадом.              Бросив большую охапку дров перед печкой, кучер протянул небольшой топорик штабс‑ротмистру со словами:       — Вы лучины побольше настрогайте, ваше благородие, да под поленья подложите, а дров много сразу в печку не закладывайте.       Поучительным тоном он пояснил, неторопливо отряхивая снег с валенок:       — Пусть огонь как следует займётся. А дров я ещё принесу. Спасибо надо сказать Ермолаю — вон какая поленница под навесом.       Обращаясь к Анне, он мягко добавил, кивнув в сторону печки:       — А вы, барышня, чайник поплотнее забейте снегом да на печку поставьте! Так быстрее растает.       Через некоторое время он вернулся, неся в руках холщовый мешок и ветку рябины с замёрзшими алыми ягодами, покрытыми инеем. Стряхнув с мешка снежную пыль, он с улыбкой объявил:       — В мешке — баранки, так что можно будет попить чайку. А рябину бросьте в чайник, когда закипит вода — она и вкус даст, и от простуды сбережёт. — Ты, брат, не пропадёшь! — усмехнулся Павел Сергеевич и подмигнул девушке, которая вошла в домик с чайником, заполненным свежим снегом. — У тебя и баранки нашлись, и рябина припасена!       — Ну а как же, ваше благородие! Всякое случалось в дороге — не впервой ночевать в заимке. Ничего, переживём! Чёрт не выдаст, свинья не съест! Метель к утру уляжется, я в этом уверен. Тройки обязательно пройдут — и из Твери, и в Тверь. А по их следам и мы тронемся.       Он на мгновение задумался, прислушиваясь к завыванию ветра за стеной, затем решительно добавил:       — Сейчас я коня пойду кормить. Овёс для него у меня под сиденьем для таких случаев хранится — всегда запас держу. Потом, когда чая напьюсь, ночевать под навес уйду. Коню, кормильцу моему, снег надо подносить время от времени. Сена под навесом много лежит — вот и зароюсь в него, да ещё и полостью накроюсь. Подремать немного надо, сил на завтра собрать.       Кучер окинул взглядом тёплую комнату, задержал взгляд на разгоревшемся огне и напутственно произнёс:       — А вы огонь поддерживайте до рассвета, подбрасывайте поленья понемногу. Авось и не замёрзнете! Да и веселее так — огонь душу греет не хуже чая.       — Отправляясь в Затонск, я и представить не мог, что проведу ночь в избушке вместе с… — штабс‑ротмистр, не договорив, рассмеялся, и его низкий, бархатистый смех эхом отразился от бревенчатых стен.       — Вы хотели сказать, с затонской ведьмой? — с усмешкой спросила Анна, но в глазах её мелькнула тень давней обиды. После небольшой паузы она добавила чуть тише, почти шёпотом:       — Так меня называют в Затонске…       Она поставила на печку чайник — тот глухо звякнул о раскалённое железо — и, тяжело вздохнув, присела на скрипучую скамейку, обхватив себя руками.       Они остались вдвоём в домике. Кучер, напившись чая из единственной железной кружки, которую он нашёл на угловой полке, отправился под навес, бормоча что‑то себе под нос и поёживаясь от пронизывающего ветра.       Павел Сергеевич, не отвечая, какое‑то время молча смотрел на горящие с треском дрова в открытой печке. Искры взмывали вверх, словно испуганные светлячки, и гасли в тёмном зеве дымохода. Затем, подбросив в неё несколько поленьев, он заглянул в чёрный, закопчённый дымом чайник, в котором уже зашумела вода. Бросив в него несколько замёрзших гроздьев рябины — те упали с тихим стуком, — он присел на скамейку рядом с Анной, чуть ближе, чем прежде.       — Вы не похожи на ведьму, — сказал он, улыбаясь, и после небольшой паузы неожиданно заговорил, понизив голос, словно доверяя тайну:       — В столице мне несколько раз довелось побывать в мастерской художника Константина Егоровича Маковского, друга моего отца. Мой отец — очень замкнутый и суровый человек, лишённый начисто каких‑либо сентиментальных чувств. Однако он всегда интересовался живописью и знается с даровитыми художниками. Иногда оказывает посильную материальную помощь одарённым, но неимущим среди них. Благодаря ему я и познакомился с многими талантливыми людьми. Когда Константин Егорович работал над портретом моей сестры, я часто сопровождал её в его мастерскую. Мне очень нравилось рассматривать незаконченные работы — в них было что‑то волнующее, словно заглядываешь в душу художника. Как первооткрыватель, я открывал для себя шедевры, которых ещё никто не видел. Осенью Константин Егорович показал мне свои наброски и эскизы, вернее, портреты русских боярышень в кокошниках, в ярких сарафанах, с пышными кисейными рукавами и душегреях, украшенных золотым шитьём. О таких красавицах в старину говорили: «Лицо бело, румяно, русая коса до пояса, глаза как звёзды, брови — чёрна соболя, выступает словно лебёдушка».       — Вы и сами в душе художник, Павел Сергеевич! — с живостью заметила Анна, с любопытством взглянув на него. В её взгляде мелькнуло восхищение, а на щеках проступил лёгкий румянец.       — Не буду отрицать, вам виднее! — Павел приглушённо рассмеялся, и в этом смехе прозвучала непривычная для него теплота. — Но я хотел сказать, Анна Викторовна, что вы, в вашем белом пуховом платке, с румяными от мороза щёчками и яркими губками, такая же красавица. Могли бы позировать художнику.       Анна бросила на него взгляд искоса и, покраснев от откровенного мужского взгляда, опустила голову, нервно теребя край платка.       — Нет, я не поэт и не художник, я жандармский офицер, — вздохнув, штабс‑ротмистр улыбнулся, но улыбка вышла задумчивой. — А вот Маковский сумел разглядеть красоту в древнерусской старине. Такие портреты может создавать только такой художник, которому удалось разглядеть в женщинах очарование женственности.       В глазах Павла мелькнула озорная искорка, и он слегка наклонился к Анне, словно приглашая её разделить шутку.       — Мне никогда не нравилось всё это: модные бантики, перья, искусственные цветы на шляпках и шапочках модниц. Всё такое… ненастоящее.       — Вы не любите цветы? — спросила Анна с улыбкой, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка.       — Почему вы так решили? — удивился он, вскинув брови. — Я люблю цветы в поле, в цветнике или в лесу, а не те, что украшают шляпки. Нравятся ландыши — нежные белые колокольчики, которые растут в лесу, в тени деревьев, не стремясь привлечь к себе внимание. И аромат у них тонкий, лесной, едва уловимый.       — А сальвия вам нравится? — неожиданно спросила Анна, вспомнив о засушенном цветке между страницами книги о медиумах. Её голос дрогнул, будто она приоткрыла частицу какой‑то личной тайны.       — Сальвия? — с недоумением переспросил Павел Сергеевич, слегка нахмурившись. — Та, что в цветниках растёт?       — Да.       — Нет! Невзрачный цветок и запах резкий, — отрезал он, поморщившись. — Резкий, — задумчиво повторила она, глядя в огонь. — Ну вот, за окном зима, ветер со снегом и холодом проникает в щели, а мы разговорились о цветах…       — Вы, кажется, замёрзли! — сказал Павел Анне, заметив, что она руками обхватила плечи и вся сжалась от холода. Её пальцы слегка дрожали, а дыхание вырывалось короткими белыми облачками.       Он поднялся, подложил в печь дров — поленья затрещали, вспыхивая ярким пламенем, — а затем снял шинель, накинул её на свои плечи и сел рядом с Анной. Не успела она опомниться, как штабс‑ротмистр укрыл и её другой половиной шинели, бережно, почти по‑отечески, поправив ткань у шеи.       — Даже не думайте отбросить её, — предупредил он с шутливой угрозой, но в голосе прозвучала неподдельная забота. — Я не серый волк, не съем вас! Всего лишь хочу, чтобы вы согрелись.       Они долго сидели рядом, глядя на огонь в печке, и не решались заговорить. Тишина казалась почти осязаемой, лишь изредка её нарушало потрескивание дров. Наконец Павел Сергеевич нарушил молчание:       — Анна Викторовна, жизнь порой подкидывает нам неожиданные испытания, но она не стоит на месте. Даже если мои слова прозвучали банально для вас, поверьте, со временем всё изменится, и обязательно наступят перемены к лучшему. Всё в мире циклично: за зимой идёт весна, за ночью — рассвет. Так и в нашей жизни — тёмные полосы неизбежно сменяются светлыми. Главное — не терять веры в этот естественный ход вещей