Часть 26 TU ES

      Анна вздрогнула, словно от внезапного удара, на мгновение застыла на месте, а затем стремительно обернулась.       — Ты! — воскликнула она. Её щеки залились румянцем, который быстро сменился бледностью, дыхание стало неровным. Она протянула руки вперёд, пытаясь найти опору, и в следующую же секунду оказалась в объятиях Якова. Он крепко прижал её к себе.       — Жив, — произнесла она сдавленным голосом, судорожно всхлипнув, и уткнулась лицом в сюртук Штольмана. В этот миг для неё исчез окружающий мир, время остановилось, доносились лишь глухие и ускоренные удары собственного сердца.       — Аня! — голос Якова прозвучал сдавленно. Он догадался, что она плачет. Спустя несколько бесконечно долгих минут, в течение которых тишина вокруг стала почти осязаемой, его осевший голос прозвучал уже более настойчиво:       — Анна Викторовна!       Никакой реакции. Девушка лишь сильнее прижалась к нему, казалось, что она пытается найти убежище в его объятиях. Штольман крепко прижал девушку к себе. Постепенно рыдания стали стихать. Анна пошевелилась, медленно отстранилась и с растерянным видом занялась поиском платка.       — Возьмите мой, — улыбаясь, предложил Яков. — И на этот раз я экипирован лучше вас, — добавил он с лёгкой иронией в голосе, вытаскивая из внутреннего кармана аккуратно сложенный платок. — Вот что значит привычка одинокого мужчины, который привык заботиться о себе сам.       Улыбаясь сквозь слёзы, Анна отвернулась, поднесла платок к глазам, по-детски шмыгнула покрасневшим носом и закусила верхнюю губу, пытаясь унять нахлынувшие эмоции. Она постояла еще некоторое время неподвижно, прикрыв веки. Затем, обернувшись, вопросительно взглянула в лицо Штольмана.       — Ульяшин погиб, Анна Викторовна, — произнес Яков Платонович ровным голосом, стараясь не показать, как ему тяжело говорить о смерти вахмистра, к которому всегда относился с симпатией.       — Я знаю, — в голосе Анны прозвучала такая искренняя печаль, что Яков Платонович, взглянув на неё, не смог сдержать тяжелого вздоха       — Вам Павел Сергеевич сообщил?       — Павел? — удивлённо переспросила девушка. — Нет, мне не удалось поговорить с ним о случившемся. Он ещё сутки будет находиться под воздействием морфина в забытьи и не будет чувствовать боль.        Яков заметил, что распахнутые печальные глаза девушки наполнились слезами.       — Михаил показал мне, как, крадучись, он проник в дом за Лассалем, как француз снял доски с деревянной обшивки в мансарде и вытащил из тайника папку. В самом центре этой мансарды стоит старая, покрытая пылью мебель. Ульяшин буквально так и сказал: «Расскажите им». И почему-то был уверен, что я знаю, кому должна рассказать о тайнике.       Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Мысли вернулись к тому, что она видела и пережила прошедшей ночью: к Михаилу со струйками крови на лице, с почерневшими губами, остановившимся взглядом. Вздохнув, она с нарастающей тревогой взглянула на Штольмана.       — Это я был этой ночью с Ульяшиным и штабс-ротмистром Шиловым на улице Пьер Гэрен, Анна Викторовна, — сказал Яков. Он решил нарушить невидимую грань между видениями Анны и произошедшим ночью. — Но это долгая история, и я не имею права вдаваться в подробности.        — Вы! — только и смогла выговорить Анна. Глаза ее широко раскрылись от неожиданности.       — Да, я! И я должен покончить с этим! — медленно проговорил Яков, твердость в его голосе не оставляла сомнений в серьёзности его намерений. Он поднял голову, его поглощённый размышлениями отсутствующий взгляд был направлен в сторону.       После слов Якова у Анны болезненно сжалось внутри, кровь отхлынула от сердца. Она схватилась пальцами за лацканы сюртука Штольмана.       — У меня такое предчувствие, что если ты уйдёшь, — она даже не заметила, как под воздействием страха за жизнь Якова перешла снова на «ты», — то я тебя уже никогда больше не увижу.       Усилием воли овладев собой и стараясь говорить спокойно, она добавила:       — Да, и Лассаль ранен в руку…       Анна разжала пальцы и опустила руки. Ее губы задрожали, а глаза затянуло влагой.       — Аня! — голос Якова дрогнул. — Обещаю, что со мной ничего не случится! — он нежно обхватил ладонями лицо девушки. — Верьте мне, я вернусь, — его губы коснулись ее подрагивающих губ.              Уверенным шагом, немного припадая на поврежденную ногу и опираясь на трость, Штольман вышел из больницы, стараясь всеми силами не думать об охваченных страхом глазах Анны, полных немого отчаяния, о её судорожно сомкнутых пальчиках на лацканах его сюртука до самого момента расставания. Казалось, что девушка таким способом хотела удержать его рядом с собой в этом зыбком мире, полном опасностей и предательства.       Яков Платонович быстро подошёл к наёмному экипажу в близлежащей улочке и вскочил внутрь; назвал кучеру улицу Святого Доминика — место, где располагался штаб сухопутных войск Франции. Не сомневаясь, что только граф де Вержен способен оказать ему реальную помощь в этом непростом деле, переполненном загадками и тайнами, он отправился к нему. За домом, в котором ночью произошёл странный пожар в квартире, где уже несколько лет не появлялся хозяин, безусловно, следят агенты полиции префектуры Парижа. Проникнуть незамеченным в мансарду не удастся. Штольман старался не думать о возможной встрече с раненым Лассалем. Если придётся столкнуться с этим убийцей лицом к лицу, он уже не сомневался, что выстрелит без предупреждения — прямо в упор, прицелившись точно в сердце. Но даже считая себя материалистом, Штольман всё же не мог отделаться от сомнений: есть ли вообще у этого упыря сердце? Может, он настолько лишён человеческих чувств, что ударить и убить — для него просто механическое действие? А дальше всё — как Бог даст.       Следовало действовать обдуманно и взвешенно, тщательно оценив все возможные варианты развития событий. Необходимо было заполучить папки Гордона Брауна до того, как Лассаль, подобно зверю, скроется в своей норе, залижет свои раны и подготовится к новой схватке. В противном случае, скорее всего, записи с информацией о ходе разработок нового оружия бесследно исчезнут.              Кабинет старшего офицера штаба сухопутных войск Франции пропах табаком и кожей — характерным запахом военных. Разложенные карты, схемы на большом письменном столе свидетельствовали о рабочей атмосфере в середине дня.       Без излишних подробностей и мелких деталей Штольман рассказал полковнику Вержену о цели ночного проникновения в квартиру Лассаля. Несмотря на деликатность ситуации, пришлось приоткрыть завесу тайны, касающуюся разработок Гордона Брауна, чьи работы могли кардинально изменить расстановку сил в мире. Яков Платонович сделал это с большой неохотой, и то только потому что получил на это предварительное согласие в последних инструкциях полковника Осипова — помощника начальника департамента полиции Санкт-Петербурга. Тем не менее, разговор с графом де Верженом сопровождался явным напряжением и внутренней борьбой — разглашение таких сведений могло навлечь на надворного советника серьёзные неприятности.       Закончив свой рассказ, Яков Платонович, ожидая решения, наблюдал за офицером, который, шагая из угла в угол комнаты, время от времени бросал взгляды в окно, выходящее на улицу Святого Доминика.       Утром легкий снег покрыл карнизы старинных домов, придав им праздничный и сказочный вид. Белоснежные облачка сверкали на парапетах, словно украшения. Казалось, сама природа готовилась к торжественной встрече Рождества.       — Так вы, месье Штольман, совершенно уверены, что украденные документы спрятаны в мансарде? — с очевидным интересом и некоторой долей сомнения спросил полковник, стараясь убедиться в достоверности полученных сведений.       — Погибший вахмистр проследил за Лассалем, — уверенно заявил Яков Платонович. — Он видел, как тот вынул одну из папок прямо из тайника в мансарде. Ульяшин незадолго до своей гибели успел сообщить эту информацию нашему второму сотруднику.       Не моргнув глазом, уверенно солгал Штольман, подкрепляя свои доводы ссылкой на мёртвого, который не мог ни опровергнуть, ни подтвердить услышанное. О роли и таинственном даре Анны Мироновой, а также о её неоценимой помощи он не посчитал нужным рассказать графу де Вержену, да и не расскажет французской полиции. Анна должна остаться как можно дальше от происходящего, чтобы не подвергать себя опасности и не мешать выполнению тайного задания. За разработками химика Гордона Брауна тянулся длинный и мрачный шлейф смертей и трагедий, слишком много темных тайн, и слишком дорого обходились все попытки приблизиться к ним.       Вопреки ожиданиям Штольмана, дом на улице Пьер Гэрен, зияющий почерневшими глазницами окон второго этажа, не охранялся агентами префектуры полиции. Это обстоятельство несколько удивило его, учитывая, что здание находилось в весьма плачевном состоянии после пожара. Стены дома всё ещё сохраняли следы огненной стихии — обгоревшие и почерневшие. Единственным, чуть оживляющим, элементом в мрачной картине был лёгкий снежок. Снежинки, опускаясь и плавно кружась под порывами ветра, создавали некий контраст между холодной белизной снега и тёмными обугленными оконными рамами.       Навстречу Якову Платоновичу и его спутнику, адъютанту полковника Вержена, вышел из здания заспанный привратник, который, поправив шапку и потирая глаза, сообщил, что владелец школы фехтования поручил ему охранять только то имущество, которое осталось невредимым после пожара. Несмотря на разрушительные последствия огня, значительная часть ценностей и инвентаря сохранилась. Привратник также отметил, что занятия в школе обязательно возобновятся, после того как будут укреплены и восстановлены перекрытия между первым и вторым этажами здания. Лестницу, ведущую на второй этаж, не тронул огонь. Мансарда частично пострадала от пожара: потолок местами был обожжён, стены покрыты следами копоти и кусками обгоревшей штукатурки. Из слов Анны Штольман знал, что тайник спрятан под деревянной обшивкой, напротив входной двери.       По заметным царапинам на досках удалось быстро определить, где они уже неоднократно снимались ранее. Вероятно, тайник Лассалем использовался неоднократно. С помощью складного ножа Яков Платович аккуратно и с лёгкостью вытащил маленькие гвозди, крепившие две доски, чтобы открыть скрытое пространство.       Обернувшись, Штольман усмехнулся, заметив, с каким неподдельным любопытством и пристальным вниманием за его действиями наблюдает стройный и подтянутый черноволосый беарнец с выразительным орлиным носом. Несомненно, полковник Вержен поручил ему не сводить глаз со своего спутника, чтобы гарантировать не только безопасность, но и контроль над происходящим.       В тайнике оказалось десять папок вместо восемнадцати. Точное количество папок с записями химика Гордона Брауна сообщил на допросе полковник Симаков — начальник секретного полигона в Затонске. Очевидно, что добыть остальные уже не удастся. Должно быть, они уже находятся в руках военных и учёных, которые занимаются разработкой нового вида оружия в кайзеровской Германии.       Сложив папки в саквояж, Штольман в сопровождении адъютанта полковника Вержена отправился в Русское посольство, расположенное на улице Гренель. С тяжёлым сердцем он сообщил секретарю о гибели вахмистра Ульяшина и ранении штабс-ротмистра Шилова и поручил отправить папки с дипломатической почтой в Российскую империю.              Анна сидела у постели Павла Сергеевича, который находился в глубоком забытьи после очередной инъекции морфина. Глаза, полные тревоги и усталости, внимательно следили за каждым движением его бледного лица. Зажав руки в коленях, она пыталась побороть нарастающее волнение, тихо повторяя себе, как заклинание: «Необходимо спокойно ждать… ждать…!».       И когда спустя несколько часов Штольман показался в конце коридора, освещённого последними лучами закатного солнца, проникающими сквозь большие окна, Анна совсем не удивилась. Она же ждала его! Он шёл неспешно, но уверенно и направлялся именно к ней.       Яков заметил её, когда она уже бежала к нему с протянутыми руками. И вид Анны, устремлённой в этом порыве к нему, красной нитью наложился на череду последних событий. Штольман раскрыл ей объятия. Она влетела в них, как будто они были во мраке ночи, а не в ярко освещённом коридоре, и на них не смотрели люди, оказавшиеся в этот момент рядом. Яков порывисто обнял девушку. В этот миг рухнул его внутренний барьер — он осознал, насколько всепоглощающая его любовь к ней. Всё, что было важно, уместилось в этом мгновении. Анна была его надеждой, его светом, его смыслом жизни!       Спустя некоторое время он слегка отстранился, ослабив объятия.       — Аня, — произнёс он тихо, — на нас смотрят. Тебя не смущает это?       Анна ошеломлённо огляделась по сторонам.       — Меня? Нисколько! — воскликнула она и со счастливой улыбкой поцеловала его в губы.              Оставив Павла Сергеевича на попечение сестры милосердия, которая, получив от Штольмана наполеондор, с жаром заверила Анну и Якова, что не оставит раненого русского, даже если пол под её ногами разверзнется, они оказались перед наёмным экипажем.       Со смущенной улыбкой мадемуазель Миронова призналась своему спутнику, что за целый день выпила лишь чашку шоколада и съела маленькую булочку с марципаном. И сейчас, когда все её страхи остались в прошлом, она готова проглотить жареного молочного поросенка целиком.       — Анна Викторовна, — улыбка скользнула по губам Якова, — а у меня со вчерашнего вечера во рту и крошки хлеба не было. Предлагаю отправиться в одно очень уютное кафе.       — С таким заманчивым предложением трудно не согласиться! — смеясь, воскликнула барышня.       Устроившись в экипаже, Штольман назвал кучеру адрес кафе на улице Ге-Люсак.              Как только Яков распахнул перед Анной массивную дубовую дверь, украшенную затейливыми накладками из чугунного литья, они оказались в непринужденной атмосфере уютного кафе с приятными ароматами изысканных вин и разнообразных блюд. Свет от настенных светильников с цветными стеклами играл бликами на деревянной мебели и стенах.       Они устроились за свободным столиком у окна. К ним подошла приветливая симпатичная черноволосая официантка. Приняв заказ, она вскоре вернулась, проворно удерживая поднос в руках. На столе перед Анной и Яковом появились легкие салаты из свежих овощей, нежный вкус которых дополнял нежную, с ароматами трав форель, приготовленную по-домашнему. Рядом красовалась аппетитная телятина а-ля Пармантье — с тонкой корочкой. Гарниры: маслянистый зеленый горошек и хрустящий картофель фри дополнили основные блюда.       Глаза Анны расширились при виде расставленных тарелок и салатников. Заметив, что Яков с мягкой, почти загадочной улыбкой наблюдает за ней, она немного сконфузилась, но быстро овладела собой и уже с непринужденной улыбкой наблюдала, как Яков наполнял бокалы рубиновым вином. Игра света на бокалах придавала напитку особенное благородство.       Подняв свой бокал, Штольман вопросительно посмотрел на девушку. Анна рассмеялась звонко, легко и предложила тост:       — За нас! За встречу! — и смело сделала глоток…       Свет от лампы, зажжённой Яковом, рассеялся мягким, теплым потоком, ударился о кремовые стены и потолок, создавая уютную атмосферу в комнате. Он осветил дощатый пол, подчеркивая каждую мелкую трещинку на деревянных досках. Взгляд Анны невольно задержался на двух креслах с прямыми и строгими спинками, которые стояли у камина. Девушка перевела взгляд на небольшой диванчик у стены, покрытый светлым пледом, который казался таким приятным на ощупь. Наконец, Анна заметила небольшой и изящный столик у окна.       — Может, не стоит сегодня вспоминать прошлое, Аня? — Яков наклонился, чтобы лучше видеть лицо девушки; на его губах появилась улыбка. — Пусть оно останется за порогом этой комнаты, — его голос звучал ласково, а глаза озабоченно всматривались в ее лицо. — Нам столько нужно сказать друг другу, давай поговорим завтра. Да и день выдался не из лёгких.       По лицу Анны пробежала легкая тень. Слегка надув губы, она взглянула прямо в глаза; её веки опустились, прикрыв блеск глаз. Штольман предположил, что после разлуки между ними всё же возникло небольшое отчуждение. Сможет ли он преодолеть его, когда расскажет обо всем, что произошло с ним после исчезновения накануне Рождества год назад? Да и насколько серьёзно продвинулся в своей попытке завоевать сердце затонской барышни штабс-ротмистр Шилов? Возможно, ему придется расстаться со своими надеждами и мечтами. Но пусть это случится не в первый день их встречи.       — Я так неожиданно покинул тебя год назад. Ты простила меня?       Не ответив, Анна подошла к Якову вплотную. Обвив рукой его шею, она нежно прикоснулась ладонью его щеки и заставила его посмотреть ей в глаза. Ее глаза с синеватыми отблесками встретились с его глазами. Затем, взявшись за лацканы сюртука, она потянула его, чтобы снять. Яков, помогая ей, опустил сначала одно плечо, затем другое. Развязывая тугой узел галстука, она лишь улыбнулась.       Яков притянул её голову к своему плечу и, обнимая, крепко прижал к себе. Несколько минут они так и стояли, наслаждаясь близостью, теплом друг друга.                    Спустя некоторое время Штольман легким и осторожным движением отстранился и, обхватив ладонями лицо Анны, коснулся легкими поцелуями её щёк, век, уголков губ.       — Поцелуй меня, как тогда в Затонске, — прошептала она, обхватив его за шею.       Они вновь обрели ту свободу в проявлении чувств и эмоций, которая была у них в первую ночь. Не осталось сомнений в значимости их отношений, в силе любви. Больше не нужно было сдерживаться, они могли просто прижаться друг к другу и немного помолчать, не думая ни о чём, наслаждаясь каждым мгновением, проведённым вместе.        Желая наполнить первый поцелуй после долгой разлуки нежностью, слились губами в долгом и томительном поцелуе — совсем не похожем на тот, порывистый, в гостинице год назад.       Пальцы Анны потянулись к пуговицам рубашки Штольмана и медленно, один за другим, расстегнули их. В ответ пальцы Якова проворно расстегнули мелкие пуговицы её платья… и умело… со знанием дела… занялись шнуровкой корсета.       Они не заметили, как оказались в полумраке уютной спальни, освещенной лишь светом уличных фонарей и огнем в камине. Увидев перед собой лицо Якова, Анна широко распахнула глаза. Улыбаясь, он прильнул к теплой ямке под ее горлом. В отблесках пляшущего огня в камине его обнажённое тело казалось рельефным и мускулистым. Девушка провела пальчиками по тёплой коже его спины. Ожиданием дальнейшего отозвались в её сознании прикосновения губ и рук Якова к собственному телу. В комнате, наполненной тишиной, казалось, замерло время — остались только они: их прерывистое дыхание и движения, которые с каждой секундой становились всё смелее и раскованнее. Отдаваясь любовной игре, они произносили нежные слова шёпотом.       «Пусть целует крепче, еще крепче!» — Анна притянула Якова к себе, её руки сомкнулись вокруг его талии. Раскрываясь перед ним, уже желала покориться его воле, отдаться его ласкам. И до последнего мгновения с готовностью подчинялась его желаниям, которые становились и ее желаниями, уже не сомневаясь, что отныне Яков только для неё одной.       Яков так и заснул, удерживая Анну в своих объятиях, а она ещё какое-то время продолжала лежать с открытыми глазами, глядя на синюю завесу ночи за окном. Луна отправилась в плавание по звездной глади, подобно лебедю по темно-синей поверхности озера. Постепенно сонное забытье охватило и её сознание.              Когда Анна проснулась, за окном уже разгорались первые отблески зари, занимался мягкий рассвет зимнего парижского утра, наполняя комнату золотистым светом. В спальне было тепло. Вероятно, Яков всю ночь поддерживал огонь в камине.        И когда он осторожно убрал руку с плеча Анны, она испуганно прошептала:       — Не уходи!       — Я не ухожу! Хочу подбросить несколько поленьев в камин.       Яков посмотрел на неё долгим внимательным взглядом.       — Тебе не холодно?       — Нет! — улыбнулась она.